История 7. Часть восьмая. Спокойная война (1/2)

***

Я тут уже больше года. Хорошее место — самое длинное по времени, где мне пришлось пожить за эти девять лет.

***

Война шла уже десять лет, но в моей прошлой жизни она обходила меня стороной. Мой мир и мир войны не пересекались, пока однажды рука судьбы не поменяла стрелки компаса на карте моей жизни. Я была благодарна войне. Из-за неё меня, наконец-то, выпустили.

Война стала моим спасителем, которого я отчаянно ждала. Боль, смерть, оторванные конечности, лежание на сырой земле в жару и в дождь, с москитами, с жуками, которые ползают по всему телу, с ранами на теле, сон, где не просыпаешься даже от взрыва упавшей недалеко бомбы, не просыпаешься и от криков раненых, забившихся в мучительном предсмертном сне.

Для кого-то это было адом.

Но мой ад остался в той камере с невидимой циновкой и ржавой кружкой с протухшей водой. В тот день меня и других заключённых посадили на корабль.

Тогда окружившее меня большое пространство стало моим счастьем.

Мои ноги еле шевелились. Моя кожа туго обтягивала мои кости. Мясо, которое когда-то покрывало моё тело, давно ушло. И только скелет по-прежнему оставался со мной.

Ни я одна так выглядела. Люди, которые сидели со мной, были похожи на оживших мертвецов.

Да, мы были именно такими — ожившими мертвецами.

Когда стало ясно, что война затягивается и никто не собирается её заканчивать, было принято решение собирать людей отовсюду, где их только можно было достать. И одним из таких мест оказалась тюрьма, в которой я находилась.

Кто-то пытался сбежать, но их ловили и убивали на месте.

Я не хотела бежать.

Я хотела есть. Я очень хотела есть.

Я была, наверное, так же сильно голодна, как те русалки из городской легенды.

Когда меня и других новобранцев привезли в какой-то военный лагерь, я была единственной женщиной среди всех. И я была единственной, кто выглядел как смерть: мне не хватало только косы.

Нас кормили. И та еда, которую выдавали, была для меня райским угощением.

Я была настолько счастлива, что могу съесть что-то больше, чем кусок хлеба, что спокойно доедала за всеми, кто считал лагерную еду хуже корма для свиней. Такие мои действия не могли быть не замеченными, и меня вызвал как-то к себе наш капрал.

Капрал Сомерхин был человеком совершенно невоенной внешности: он был где-то метр пятьдесят ростом, с угрюмым выражением лица. На угрюмом лице возвышался сильно выпирающий вперёд и вширь кривой нос. Брови были настолько кустистые, что почти полностью закрывали его глаза. Губы были мясистые, и во рту у него всегда была трубка. Поговаривали, что ему было не больше двадцати пяти лет, но выглядел он как старик.

Капрал Сомерхин всегда был идеально выбрит. И на его руках красовался идеальный маникюр.

Как он только умудрялся сохранять свои руки в такой идеальной чистоте при нашем не самом чистом лагере, было неясно.

— Рядовой Ихлкей, я полагаю? — обратился ко мне капрал. У него был низкий, грудной, бархатистый голос. Что совершенно не сочеталась с его внешностью.

— Да, сэр, — ответила я.

К тому времени я уже немного обросла мясом и выглядела не такой костлявой каланчой.

— Полагаю, вы у себя на родине были отличным поваром? — спросил меня капрал, немного приподняв одну бровь, но глаз от этого всё равно не стал виднее.

У себя на родине я не была отличным поваром, но здесь в армии, я могла ответить только «да».

— Да, сэр, — ответила я.

— Вот и отлично, — как-то удовлетворённо крякнул капрал, выдыхая идеально ровный круг дыма изо рта.

Через месяц работы на кухне я перестала быть скелетом: кожа приобрела немного более светлый цвет, чем тот землистый, коим стала моя кожа за два года, проведённых в камере.