вдохновение (2/2)

А сам Крис в свою очередь чувствовал себя странно. Рисунки не так смущали, как позирование такому серьёзному, материальному искусству, как скульптура. Рисунки как будто были.. не таким грандиозным и важным. А бюст можно осязать со всех сторон. Подобное чувство своеобразной уязвимости было Чану до недавнего совсем не знакомо, отчего и приятного ничего не вызывало. Чонин усадил его на табуретку и попросил снять рубашку. Крис каждое утро красовался голой грудью перед сослуживцами и деревенскими девушками, но сегодня это было совершенно по-другому. Ощущение разглядывания, такого личного, интимного, в таком свете свечек, ночью, когда только стрекочут кузнечики и поскрипывают клёны, наливало тело Чана напряжением, тяжёлым и жарким. В таком скудном свете цвет лица его был едва различим, но Крис чувсвовал, как горят уши, ладони потеют.

Чёрт, это совсем другое. Чонин другой.

Тишина нагнетала, но Бан был не уверен, стоит ли говорить, начинать диалог, отвлекать Творца.

– Тебе здесь нравится, Кристофер? – Чонин заговорил первым, глуховато и тихо, сосредоточенно работая над лицом бюста.

– ”Здесь”? В деревне, имеешь ввиду? – кивок. – Да не знаю. Нет причин жаловаться. Люди тут простые, приветливые, служба не напрягает, виды красивые, природа. Мы вот на речку с ребятами ходим. Кормят почти бесплатно. – Чан задумался на какое-то время. Действительно ли ему тут нравилось? Действительно ли он просто алчный тунеядец, откосивший от активной службы в зоне боевых действий? – Это лучше, чем смерть на передовых. Я сочинял стих об этом.. – Он опустил глаза, глядя куда-то в траву. Как-то гадко.

– Ты не заслуживаешь смерти. Ты не можешь просто умереть. Твоя служба.. это служба искусству. Судьба свела нас, – Чонин мягко посмеялся. Война явно его не смущала. Он внимательно высекал волосы. Эти кудри... Мысли Яна заполоняло желание мягко коснуться волос Чана, погладить по лицу, легонько, едва касаясь, пальцами обласкать каждый локон. С появлением в деревне солдат Творец ощутил новый этап в своей жизни. И недобровольное знакомство с Чаном и было главным событием этого этапа. Теперь всё по-другому.

– Нас свела война. А она очень коварна. – Желая звучать как мудрый и бывалый солдат, Крис процитировал своего старшину. – И ”сводить” очень громкое слово. Мне интересно с тобой, но я ещё присматриваюсь. Ты абсолютно точно иной.

– Иные все. В этом и вся красота и прелесть, так ведь?

Чан замолчал. Он задумчиво вздохнул, на языке вертелись строки, которые так хотели быть записанными прямо сейчас. Но слова нескладно вставали в голове, нужна бумага.

– Возможно. В любом случае, всё могло быть намного хуже. Я мог бы сейчас быть в красной зоне, лежать в грязи в лесу с простреленной ногой, побритый начисто. Или в плену. Или в земле уже. Так что мне должно здесь нравится. Твоя компания мне приятнее страха за жизнь.

Чонин внимательно слушал солдата, тщательно выписывая бровные дуги. Пальцы его в белой пыли с любовью отряхивали массив головы. Он был восхищён мыслью Кристофера, хоть и не мог в полной мере понять ужасы войны. Как и сам Чан, в целом.

Когда уже небо начало светлеть, а свечи почти потухли, Чан вздрогнул на табуретке, проснувшись. Ранее он задремал, убаюканный приятным освещением, мерным постукиванием стамесок и мягким ровным голосом Чонина, сложив руки на груди. Творец залюбовался мужчиной и на особом порыве целиком вытесал основную форму бюста, без особенно тонких деталей. А когда Крис проснулся, к рассвету, процесс пришлось приостановить. Солдат оделся, и они распрощались до следующей встречи.

Чан вышел с участка Чонина, аккуратно закрыл скрипящую цветную калитку и огляделся. Гробовая тишина, деревня спит. Он пробежался до дома по пустой улице. Безоблачное небо постепенно светлело, переливая с чёрных тонов в более ясные синие и голубые, с рыжим, бронзовым и розоватым отливом; звёздочки бледнели, но были ещё видны беленькими точками. Красиво, Крис даже застыл ненадолго, остановившись. Голую неприкрытую одеждой кожу пощипывал прохладный свежий воздух, контрастирующий с робким теплом и душным запахом свечек с участка Чонина. Как-то всё по-другому. Снова. На половине пути к дому, Крис опомнился, что оставил в поле, где был его обычный дежурный пост книжицу со стихами. Сочинённые ночью строчки грозились забыться, поэтому он с тяжёлым вздохом был вынужден за ней вернуться. Найдя в своём ”тайничке” под покрывалом книжицу, Чан прислушался к шороху травы, покачивающейся на ветру. Птицы не свистели, только какая-то ворона где-то в глубине леса дальше каркала. Крис нахмурился. Он не слышал ничего лишнего, но точно ощущал какую-то тревогу. Лентяю любая дурость по душе, творцу любая палка – вдохновение. После прерывистого сна голова была тяжёлая, гудящая, хотя воздух и освежал мутное сознание. В ушах тихо звенело, гудело. Гул. Крис вернулся домой, чтобы подремать до обычного подъёма к утреннему построению. Завтра старшины вернутся с совещания из Центра.

Оставшись в одиночестве, Чонин не хотел прекращать работу. Образ Кристофера Бана плотно был запечатлён в голове его, что, несмотря на боль в глазах от пыли, кропотливой работы в плохом свете и отсутствия сна, Чонин вернулся к бюсту. В плечах и спине пульсировала усталость, запястья болели. Чёрные волосы, обеленные пылью камня с рук его, были наспех небрежно забраны в низкий хвост. Он не мог, не хотел оставлять форму без огранки. Ян, в целом, был склонен не спать и не есть сутками, увлечённый какой-либо творческой работой, но сейчас, когда это касалось Криса, сердце его особенно горело. В доме его висели портреты, холсты с изображением солдата, включая самый первый рисунок в траве, зарисовки карандашами, углём, маслом и акварелью. Даже из глины Чонин пробовал вылепить руки его. По памяти он начал вытёсывать детальный лик Чана, не обращая внимания на поднимающееся солнце. Глаза его горели и физически от лопнувших капилляров, от раздражения и напряжения, и образно от страсти. Высунув язык, Чонин вертелся вокруг камня, руки его сами по себе усердно и фанатично работали.

Человек искусства. Человек-искусство.

***

Трава во дворе Чонина побелела, кругом лежали белые ошмётки, отделённые от камня. Уже две недели он работал над бюстом солдата, кропотливо, раз за разом обрабатывая каждую линию и деталь. И промежуточный итог был весьма реалистичным, но это ещё не всё. Причём Чану необязательно было позировать, он заходил к Яну лишь пару раз в неделю, чтобы напомнить о чём-то и принести поесть. По памяти он воссоздавал образ любимого, как греческого бога Апполона, с трепетом в сердце любуясь получающимся бюстом. Правда, работу приходилось иногда прерывать, когда Крис вытягивал его в поле погулять, а то за клёнами и уже высохшей и ”рабочей” беседкой Чонин ничего не видел. Под солнцем лицо его сгорело, зато во рту таял сахарный арбуз, которым Чана любезно одарила бабуля, скучающая по сыновьям и внуку.

– Что-то Минхёк заикался, что нужно будет части отряда поехать на другую точку, что-то там в Центре опять случилось, – выплюнув косточку арбуза, с усталым вздохом сказал Чан, сидя на пледе в траве. Фуражка его чудесным образом сидела на затылке. – И технику, кажется, новую дали. Мелочи всякие.

Чонин лежал на спине в траве, держа сочный кусочек арбуза двумя руками. Он смотрел на плывущие облака, меняющие формы, от чего голова кружилась, и слушал Криса, выплёвывая косточки на своё лицо. Волосы его рассыпались, путаясь и цеплясь за травинки и цветочки. Вид такого художника заставил Чана улыбнутся. Такой наивный, невинный и простой. Однако, когда он заговорил, Крис немного напрягся.

– Тебя же не заберут никуда? Ты и тут хорошо устроился. Они не могут тебя просто.. увезти, – голос Яна был глухим и посаженным. Сердце его сдавило, словно кто-то тяжёлым ботинком наступил.

– Даже если увезут, я не думаю, что это надолго. Я всегда смогу вернуться. Мои родные в столице умерли, когда всё это только началось, так что ничто меня нигде не держит. Только стихи мои тут не опубликовать, – Чан разбавил воздух, хохотнув и пожав плечами.

Но по правде последние недели его всего тревожило, хотя причин явных на это не было. Чонин умрёт от голода без него. Или заглушится в своей беседке. Эти мысли волновали солдата, несмотря на то, что настоящей связи с творцом он как будто бы не ощущал. А она была.

А в голове Чонина был пожар. Он расплылся в улыбке.

– Я буду ждать тебя в беседке. Если тебя увезут, я обязательно к твоему возвращению доделаю бюст, мой любимый друг. И ты словно в зеркало взглянешь.

***

Но никого всё-таки не выбирали. Поскольку сразу весь отряд был отозван из деревушки в другой район неподалёку. Для своего прямого назначения – разведки. И сборы были экстренными, так как одним утром эхо издалека принесло в деревню глухой звук взрыва. Спустя полчаса все разведчики были собраны на площади и получили указания – быстро собрать все вещи и быть готовым уезжать. Было получено распоряжение из Центра.

Эти два часа до прибытия машин были долгими.

Светлые кудри падали на грязный пол дома, где спал Чан. На весь отряд было две машинки для стрижки, и Крис был последним на очереди. Наощупь он аккуратно сбривал волосы, оставляя короткого ёжика. Это было особенно тревожно, это означало, что беспечное время закончилось и пришло время взять себя в руки. В голове было слишком много вещей, о которых нужно было подумать, что нужно было осмыслить, поэтому Чан и не думал. Пустота. Только волоски, упавшие за ворот армейской куртки, кололи шею, вызывая неприятный зуд.

В доме Чан так ни разу и не прибирался. Всё те же пивные бутылки, пыльный телевизор, который он слишком давно не включал, не следя за новостями внешнего мира. Грязь и только. Покидать это пространство было легко – Крис сгрёб средства гигиены и бельё в рюкзак и сложил туда же всякую мелочь, по типу часов, компаса и складного бинокля. Только глупая мысль проскочила в голове – грустно покидать это удобное просевшее кресло, на нём было хорошо спать. Как будто Чан больше не вернётся.

С непривычным ощущением ветерка на голой голове Чан стоял на площади с рюкзаком на плечах и ждал с товарищами машины. Как-то тяжело. Всё так быстро и странно, словно жизни его захотелось кубарем по луговому склону скатиться. А там ждёт его овраг или цветочная поляна? Страшно. Из своих домов вышли все немногие жители деревни, чтобы проводить их. Некоторые из солдат обнимались с юными девушками, что плакали, уткнувшись в груди любимых. Старички давали разведчикам в дорогу хлеб и всякие фрукты, завёрнутые в платочки.

Сжимая в руке свёрток с мандаринами, Чан был глубоко погружён в мысли. Только яркий запах краски и мела пробудил его. Бледный и улыбающийся Чонин подошёл к нему, шлёпая босыми ногами по камню. Он сутулился, а руки его подрагивали от непривычки видеть столько людей сразу.

– Твои волосы... – тихо прокомметировал он.

– Ну, да. Приказали привести себя в порядок. Долго будут отрастать обратно, – выдавил из себя Чан. Он хотел пошутить, но ни капли смеха не получилось издать, только сдавленный вздох. Он сглотнул беспокойно. А Ян был до омерзительного спокоен.

– Ты не менее прекрасен без своих волос, милый Кристофер, – Чонин почесал руки, неуверенно дёрнув ими. Волосы его были в беспорядке, лента узлами висела в волосах. Им двинул порыв – Ян прижался к Чану, обняв его, обхватив руками. Из лёгких выбило воздух. – Я буду ждать тебя. Расскажи потом обязательно, как поверг врага.

Чонин явно имел очень смутное представление о том, куда и зачем сейчас повезут его любимого. Но это и неважно. Чан обнял тощую фигуру Яна в ответ, руками обхватив на уровне талии. Это их первый близкий физический контакт. И это было очень приятно. В руках творца все страхи, все чувства, все мысли, как акварельная краска, попавшая в воду, раскрылись и налили тело обжигающей болью. Глаза защипало. Чан прикрыл глаза, тяжело вздыхая, грудью прижимаясь к Чонину. Как чутка его натура, как чувствительна его душа. И связь тогда стала очевидна.

– Я.. я вернусь, обязательно. Я сочиню стих и зачитаю тебе за чашкой чая. Обязательно, – слабым голосом ответил Чан. Губы его дрожали, а из глаза потекла капелька слезы.

***

Бюст Чана был почти закончен. Юноша часами сидел и смотрел в бледное задумчивое лицо Чана, которое сотворил. Это он, это его Кристофер. Оставались совсем небольшие детали, которые Чонин мог выполнить только с натуры самого солдата. Поэтому он его с особым нетерпением ждал. Ян сидел в траве в поле у края деревни. Клёны уже сбросили листья, заполонив ими весь его участок, чему художник посвятил один рисунок. Чонин глядел в лес, как дежурный, на тучные серые облака и рисовал всякое бессмысленное мелком на бумажке. Прохладный ветер дул в спину, отчего волосы мешались. Мысли блуждали, руки опустили на колени листочек и прошлись по покрывалу, который Чан здесь оставил. Месяц назад взрывы эхом до сюда доносило часто, очередями несколько раз в неделю, а иногда и в день. А сейчас уже давно настала мертвенная тишина. Чонин глубоко вздохнул и вздрогнул. Он опустил глаза на плед, по которому блуждала его рука. Пальцем он наткнулся на кармашек и нащупал.. небольшой чёрный блокнот. Ян видел эту книжку много раз, видел этот аккуратный почерк, слышал эти нежные рифмы и слова.

Из леса чуть дальше места, где сидел Чонин, вышел мужчина. Он побежал в сторону домов у начала деревни, где у пары могилок сидели девушка и большой бородатый мужчина. Они перекинулись парой слов, но Ян ничего не разобрал. Девушка вскочила и побежала к лесу, подхватив полы длинной традиционной юбки с цветами. Чонин услышал её вопль и плач. Он сжал книжку в руке и глаза перевёл к опушке.

Оттуда по тропе шли чередой мужчины и тащили, кто на носилках, кто на ткани по земле что-то. Около десяти мужиков, каждый что-то нёс, кто-то в парах. В горле пересохло. Ян встал на ноги, что налились свинцом и словно онемели. Тяжёлыми шагами он нёс себя в сторону людей. Тем временем мужики, добравшись с ношей до могилок, раскладывали свою поклажу на земле. Истошный крик девушки заглушился, она упала на землю. Вблизи Чонин разгледел скорбные лица мужчин.

А подойдя ещё ближе и опустив глаза в траву, разглядел аккуратный губной желобок Чана, деталей которого ему и не хватало для бюста. Всё тело Чонина ослабело, только пальцы сильнее сжали книжку в руке. Вид Кристофера Бана в траве с окровавленной, почти отвалившейся ногой, лежащего среди других своих сослуживцев, словно выключил весь свет в голове Яна. Куртка Чана была в грязи и крови, с дырками от пуль, вокруг которых остались видимые следы пороха. Лицо было коричневым от пыли, земли и грязи. Глаза закрыты.

Чан соврал. Он не мог сочинить ему новые стихи и зачитать по возвращению. Ведь он даже книжку со стихами с собой не взял.

Чонину понадобилась лишь доля секунды, чтобы разглядеть в трупе свою любовь. Его крик слился в болезненную симфонию скорби со стонами девушки, оплакивающую свою потерю.

– Нет!! Ты не мог!!!

Ян панически уставился на Чана и, кряхтя, упал на траву и подполз к нему, босыми ногами царапаясь о сухую землю и камушки среди умерших цветов. Уложив книжку на грудь Криса, Чонин руками обхватил лицо его. В нос ударила трупная вонь разложения. Пахло просто отвратительно. Это не мог быть Кристофер.

– Чан!! Не мог!!! Ты!!

И новый вопль. Чонин согнулся пополам, скрючился над головой любимого. Стиснув зубы, он болезненно стонал и снова кричал. Горячие слёзы потоком текли из глаз, пальцы требовательно сжимали воротник куртки солдата. Мир терял очертания. Где-то раздался сухой гром, дождя не было. Ян едва мог открыть глаза, его слепили запах и боль. Его всего судорожно трясло. Он тяжело дышал, задыхаясь, пуская слюни, не успевая их глотать. Чонин лишь слегка открыл глаза, чтобы взглянуть на Чана. За слезами его лицо было почти не видно.

– Крис... Мой любимый!! Нет!!

На засохшую грязь на лице Чана упали слёзы Яна, тот принялся нежно, ласково, совсем тихонько и невесомо их вытирать, слегка очищая кожу. Вся жизнь Творца снова раскололась. Вся разошлась по швам с ужасающим треском, что словно кости переламывались. Его Бог, самый великий свет покинул его. Его муза, самая навязчивая мысль умерла. Потухла, как свечка, за которой он опять не уследил, засидевшись допоздна за рисованием. Всё никогда не станет, как прежде.

Чонин рухнул на Чана, уткнувшись в его грудь. Зловонный запах трупа и крови вызывал тошноту, отравляя внутренности. Но это его Кристофер. Его самый милый друг. Ян рыдал, волосы его липли к мокрому от слёз лицу. Руки неосознанно то сжимали одежду Чана, то нежно поглаживали его грудь, руки, шею, плечи. Чонин снова бормотал сам себе, иногда несдержанно срываясь на крик или шёпот.

– Я люблю тебя, Крис.. Ты не мог умереть! Не мог. Я не позволю тебе уйти. Мы будем жить вместе. Да.. Я люблю тебя, мой милый, мой любимый Кристофер. Ты зачитаешь мне свои стихи. Немыми словами я слышу тебя, любимый.. Я почти закончил твой бюст, как обещал, ты увидишь. Тебе понравится.. Я закончу. Нет!!

И снова вопль.

***

К утру дождь стих. Всю ночь Чонин сидел на улице, в грязи, под потопом шторма, сжимая в руках обломки бюста. Ощущение дежавю бегало в его голове, а забытые воспоминания всплыли, страшной волной накрыв Яна. Он задохнулся, утонул в пучине счастья, что когда-то видел в мирно улыбающемся лице Чана. Беседка, что они вместе красили когда-то, рухнула, от бюста остались лишь мелкие части, клёны разломались, сломав ограду между безопасным миром сознания Чонина и болезненной реальностью. Всё разваливалось. Вся его жизнь, его мир, всё, что он любил, рушилось. Даже физический образ Кристофера он потерял.

Солнце невесело будило деревню сквозь серые облака после кошмара стихии. Лужи кругом, штаны, когда-то белая рубашка Чонина в грязи, как и лицо. Руки в занозах, в крови. Волосы липли к шее, лбу и щекам.

Он встал на ноги и, несколько раз чуть не подкатившись босыми стопами, прошёл к могиле, перешагнув через облмки стволов клёнов.

”Бан Кристофер Чан, солдат разведки”. Чонин сел на землю возле могильного камня, в руке он ещё держал кусочек бюста с глазом Чана.

– Крис.. ты тут.

Слова давались ему с трудом. Это было очень больно, но в какой-то степени успокаивающе. Ян достал из кармана фартука узкую стамеску и молоточек. Наклонившись над камнем, он застучал инструментом.

– Я дважды потерял тебя, Крис, – долгое молчание, Чонин думал. Слова не могли сложиться. – Я надеюсь, когда ты умирал тебе не было больно, что ты потеряешь меня. Ты не боялся. Я знаю, я слышу..

Рядом с именем разведчика прибавились кривые буквы, вышербленные душевной болью.

”Бан Кристофер Чан, солдат разведки.

и моя муза, любовь и мысль”