вдохновение (1/2)

Кожу руки охлаждала бутылка пива, давно открытая, но так и не начатая. Сквозь полупрозрачный тюль из окна виднелось постепенно светлеющее рассветное небо. Вскоре и солнце начало выходить. Но Чан этого не заметил. Времена нынче такие. Пухлые губы были приоткрыты и совсем обсохли от дыхания и духоты в доме. Светлые кудри беспорядочно лежали на лбу и спинке кресла и уже давно плакали по омыванию и расчёске. Коленка подрагивала от нервов, слегка вскакивая в судороге. Чан сопел во сне, содрогая тишину, а чёрно-белые и серые люди на экране телевизора беззвучно спорили между собой, словно негодуя, что на них не обращали внимания. В комнате мрачно и печально – потёртое деревянное кресло, повидавшее всякие истории, провисало под весом мужчины, вокруг раскиданы высохшие тряпки, рядом таз с грязной водой, рядом стояли пустые бутылки с оборванными этикетками. В доме духота, слегка веело пивным дрожжевым запахом. Электронные часы, пылящиеся на телевизоре, сменили цифры и мерзко, звонко запищали. Чан успел крепко сжать бутылку в руке, предотвратив появление на полу ещё одной вонючей лужи. Он нахмурился, аккуратно поставил бутылку на пол рядом с остальными и, почти со старческим кряхтением, поднялся с кресла, чтобы выключить телевизор и будильник.

Труба зовёт. Солнце только начало заглядывать в домики, стеснительно поднимаясь из-за горизонта. Натаскав из колонки воды в жестяной таз, – стоило бы отметить, что мускулистого мужчину с вёдрами в руках даже с раннего утра сопровождали взгляды если не местых красавиц и детей, то пенсионеров точно, – Чан вымыл голову, побрился, почистил зубы остатками зубного порошка, который входил в паёк, выполнил зарядку. И, уже спустя минут десять, солдат разведки Бан Кристофер Чан вышагивал утреннюю муштру с винтовкой бок о бок с товарищами по службе.

В резервный разведовательный отряд его направили спустя двенадцать дней после начала *** операции, после чего Крис был отправлен в отдалённое поселение, недалеко от спокойной границы. Формально их служба заключалась в слежке за тем, чтобы никто не вторгался на территорию с этой стороны. Отряд состоял из 36 рядовых солдат и 2 старшин. Маловато для полноценной операции, но достаточно, чтобы караулить такую мелкую часть границы. Начальству нужно было сказать, что всё под контролем, поэтому по-быстрому был сформирован отряд и выброшен в глубинку. Солдаты дежурили у лесополосы по сменам, в деревне, тренировались и.. по сути, отдыхали. Вне дежурства молодые парни бегали на речку, купаться или рыбачить, болтали с местными, крутили романы с наивными девушками, рассказывая о своих подвигах на боевом поприще, играли с детишками, помогали по хозяйству пенсионерам, устраивали пьянки в свободных хатах, когда офицеры уезжали в штаб на совещания, пели гимны и марши. В целом, у солдатов всегда было время отдохнуть, так как здесь мир словно застыл во времени. Никакой угрозы не ощущалось.

С раннего утра жизнь уже начиналась. Бабули сидели на лавочках на местной площади, продавали друг другу рассаду, цветочки и овощи. Мальчик Тэхён продавал за крышечки от бутылок, банок или вкладыши из мороженого сладкую водичку с мятой и клубникой. Одна крышка – один стакан. Если крышка ржавая – половина стакана. Солдаты были основными клиентами Тэхёна. С утра после построений и муштры мужикам хотелось смочить горло. Сегодня Тэхён на площади не сидел. Чан во время строевой подготовки обычно смотрел на него или на домик учителя рядом. Скукота.

Вышагивать в такт с товарищами, громко петь гимн, пробуждая остатки деревни, Чану порядком надоело. Но такова была служба.. Так уж вышло. Погода сегодня была неплохая – солнце приятно грело лицо, обливало загоревшее веснушчатое лицо Криса; облака, как ободранные перья курицы, медленно и лениво плыли по голубому полотну небес; утренний ветерок прохладный, освежающий, как коктейль юного предпренимателя.

– Старшина Чхве Минхёк, что есть я, рядовой Ким Чихо, сержант Ли Сумин на караул к восточному блоку. Старшина Мин Сонбин, рядовой Юки Ёнами, сержант И Муджин на караул к западному блоку. Остальные по расписанию. Строевая тренировка окончена! Вольно!

Чана на надзорный караул не назначили. Он выдохнул, похлопал рядом стоящего Юки по спине и, сунув руки в карманы армейских брюк, пошёл в сторону ”магазинчиков”. Бабули любили Криса, называли красавчиком, завидным женихом, бесплатно давали перекусить. Скучающим взглядом он обвёл площадь и вздохнул.

– Доброе утро! Ваши цветы очень живописны, можно я их заберу? – к самой доброй, милой и старой бабушке обратился молодой парень с лохматыми волосами, забранными в бесполезный хвост лентой. Голос его звучал свежо, но манера казалась блаженной. Чан не обратил на него внимания и поморщился.

– Полторы тысячи вон за штучку, милок, – нежно прокряхтела старушка.

– Вы за них деньги берёте? – в голосе юноши прозвучало искреннее удивление.

– Извините, госпожа Су, у вас риса лишнего не осталось? – встрял Кристофер. Он поправил армейскую куртку на себе, ненавязчиво расправив погоны, и блестящий значок с номером отряда блеснул на солнышке.

В этот момент юноша рядом откровенно уставился на солдата. Заметив это, Чан лишь закатил глаза, проведя рукой по светлым волосам. Чудак оскорбился вмешательством в диалог или тем, что цветы не давали бесплатно? Крис терпеть не мог таких, что за придурок. Совсем без интеллекта. Госпожа Су со скрипом покачала головой, крючковатыми пальцами цепляясь за пуговицы своего старого кардигана, бывшего угощением моли, морщинистое лицо женщины скривилось в печальной улыбке.

– Нет, внучек. Сын ещё не привёз. Что-нибудь другое хочешь? Возьми моркови, дыньку, клубничку. Внуки не едят ничего.

Чан улыбнулся и одной рукой мощными пальцами взял одну небольшую круглую дыню. Они у госпожи Су действительно сахарные. Взяв подарок под мышку, Чан поклонился, благословил бабулю на долгую жизнь, сам не веря в свои слова, и двинулся прочь. Прищурившись от бликов солнца, Крис сверился с карманными часами, что на плотной посеревшей цепочке пришиты к штанам, и поправил ружьё на плече. Через 15 минут он должен быть на своём обычном посту. Чан не нёс сегодня строгий караул с отчётом в центр, но дежурство не отменяли, хотя нельзя было сказать, что его это сильно обремняло, – стоишь в поле, смотришь на лес, обнявшись с ружьём, ближе к вечеру спишь на колючей сухой травке, лицо подставив солнцу.

Прогулявшись с дынькой под боком по единственной деревенской улице вдоль домиков до самой окраины, Чан остановился у последнего странного белого домика с рыжим забором, лениво потянулся и огляделся. Сзади всё слышались громкие голоса однополчан, их смех и возгласы – тоже шли на свои дежурные посты. Впереди луговое поле, кое-где особенно ранимая трава была выжжена любовью солнца, высохла, пожухла. Раздражающе и раздражённо громко ругались кузнечики и цикады. Сдвинул Чан форменную кепку на затылок и пальцем подзакрутил светлый локон чёлки. К их мелкому полку относились с снисхождением, попроще – даже командиры не бритые по стандарту. Видел Крис бойцов передовых, с другой стороны страны... небо и земля с ними. Сапогами примяв траву по пути, Чан дошёл до точки, где обычо нёс свой пост. С прошлого дежурства здесь лежало покрывало, чтоб сидеть не на земле, в его складках был потайной кармашек с записной книжкой и карандашом. Потянувшись, держа дыню, поправив ремень, бравый и примерный солдат разведки Бан Кристофер Чан поступил на дежурство в 7:28 и уставился в лес в ста метрах от него.

Первые 5 минут Крис стоял в идеальной строевой стойке, прижав к груди ружьё. Иногда по началу дежурства подходили командиры и проверяли, все ли на своих постах. Поклонившись капралу Чхве и проследив, чтобы он развернулся и ушёл, Чан бухнулся в траву на покрывало, уселся поудобнее и вооружился записной книжкой. Крис в своей казарме был известен искусным стихоплётством, до военного положения и до приезда сюда его стишки публиковали в городской газете в колонке любительской поэзии. Вот так он и дежурил, рифмуя всевозможные невиданные конструкции и выдумывая интересные приёмы.

Распогодилось совсем. Дул приятный ветерок; солнышко застеснялось своих откровенных тепловых лобзаний с Чаном и не целиком прикрылось наплывшими облачками; макушки деревьев покачивались, блаженно приветствуя птичек, под весом которых самые верхние тонкие веточки прогибались и трескались; по массивному сапогу солдата, прямо по тракторной подошве, путешествовала божья коровка. Крис был глубоко погружён в размышления, подыскивая рифму к слову ”конец”, растянувшись в траве на животе. Однако, слух, привыкший к однообразному стрекотанию и пению птиц, живо и чутко уловил пытающиеся казаться тихими шаги сзади, со стороны деревни. Но с этим человек явно целиком провалился – шаги были медленными, явно аккуратными, как будто каждая травинка перешагивалась, некто тихо пыхтел, что-то побрякивало. Чан подмял под себя ружьё и приготовился, прислушиваясь. Это мог быть командир или ещё кто-то из отряда, поэтому нужно было показать себя ”примерным” разведчиком. Но напряжение в теле Криса испарилось, как только он услышал голос, обращающийся к нему.

– Я вам не помешаю.

Это даже не вопрос. Голос был мягким, вкрадчивым, словно не отсюда. Чан приподнялся на локтях и развернулся на бок, чтобы взглянуть вопросительно на пришедшего и предъявить ему.

Это был худой молодой парень в кожанном испачканном краской и мелом фартуке, с чёрными отросшими волосами, прибранными лентой. Он, кряхтя, поставил на траве со скипом старый этюдник. Чан нахмурился, выражение лица художника было таким глупым, брови приподняты, ни единой морщинки на лице, только круги под глазами. Казалось, юношу совсем ничего не смущало, что тут якобы идёт военное дежурство, дозор; казалось, он вовсе про войну не знал. Это почему-то раздражало Криса. Он закрыл свою книжицу, сунул под покрывало и сел, поправляя форму.

– Вы кто? – Чан специально сделал акцент на уважительной форме, подчёркивая своё недовольство. Парень ещё ничего не сделал, а Криса это уже раздражает. Но ответ последовал такой же мягкий.

– Я тут живу. Я тут запечетляю красоту, – возясь с чем-то на панели этюдника, парень взглянул на солдата узкими, хитрыми, красивыми глазами и блаженно улыбнулся. Тут Чан его и узнал – это тот дурак, которого он видел ранее на площади, который просил у бабули цветы за бесплатно! Он хмыкнул.

– По имени как? – снисходительно улыбнувшись уточнил Чан. Ну, дурак, что с него взять? Пожалеть только.

– Ян Чонин. А вас? – прощебетал художник. Его глазки одновременно и туманны, и сосредоточены. Он разглядывал всего Криса, целиком, словно впитывая глазами лик его – от локонов на его голове, от носа, от аккуратных мягких глаз, от грубых пальцев, до серьёзной позы, до ухмылки на пухлых губах, до нервно покачивающейся коленки. От этого пристального внимания Чану стало не по себе.

– Сержант разведки Бан Кристофер Чан. Ты тут рисовать собрался? Что рисуешь? – Чан мог видеть, как засияло лицо Чонина, когда тот услышал его имя. Подул лёгкий ветерок, волосы юноши красиво заколыхались, а лента едва держалась, чтобы не распуститься. Крису подумалось, что это магия.

– Как чудесно. Кристофер, чудесно.. – мило заулыбавшись немного косенькими зубами, отчего глаза сузились сильнее и превратились в щёлочки – на секунду Чан нашёл это очаровательным и забавным, ибо сам улыбается также, – Ян изящной рукой убрал волосы за ухо и вернулся взглядом к этюднику, наводя краску. – Я рисую, да. Хочу нарисовать вас, Крис. Прямо тут, расслабьтесь.

Быстро простой солдат стал моделью. Уши Чана запунцовели при мысли, что он будет изображён кем-то, но в следующий момент уже не мог найти весомого повода для возражений. Врагов нет, ему он мешать не будет. Пусть художник делает как хочет его странный мозг. Ему не понять.

– Эм.. ладно, хорошо, – Крис пожал плечами и лёг обратно на покрывало.

Но с мыслью о том, что его сейчас рисуют, было сложно вести себя естественно. Хотелось красиво лечь, поправить ремень, волосы, в голову залезла мысль, что нос у него слишком большой, что последний раз видел себя в зеркале утром и ему это не понравилось. Ружьё некрасиво лежит, под боком мешает, и дыня эта какая-то слишком яркая. Но Чонин словно прочитал Чана за долю секунды.

– Ничего не двигайте. Так идеально.

Крис замер на месте. Он обернулся на странного художника, что со спокойной ровной улыбкой начал брать краски и водить кистью по бумаге на крышке этюдника. Чонин выглядел так, словно ничего приятнее в своей жизни не делал. Чан попытался задуматься об этом, но ситуация слишком сильно выбивалась из солдатскй рутины, что и тело, и голова были натянуты, как нитка-ловушка, об которую рано или поздно кто-то споткнётся.

Художник был тих. Иногда он что-то бормотал, разговаривал сам с собой, задавал вопросы в воздух, что-то вроде ”Погода сегодня чудесна, неправда ли? О, правда чудесна” или ”И почему цветы требуют денег?”, и Чан не понимал, действительно ли от него требуется ответ. В какие-то моменты солдат почти засыпал, забыв о присутствии его. Речь Чонина была до странного воздушна, витиевата, изящна и проста одновременно. Её было приятно слушать, даже интересно. Возможно, было бы здорово пригласить его выпить пива вечерком?

Птицы пели, кузнечики стрекотали, разведчик чутко охранял границу, лёжа в траве в полудрёме, ветер заигрывал с луговыми травами и ленточками в волосах Чонина. Первые пятна краски на руках и фартуке уже высохли, а солнышко постепенно опускалось, пряталось за верхушки деревьев вновь чувствуя смущение за своё любопытство.

– Вы бы хотели взглянуть, Крис? Я закончил.

Мягкий голос пробудил Чана, что дремал лёжа на боку. Солдат прокряхтел, вставая на ноги, и с долей интереса подошёл к этюднику, ватными затёкшими ногами перешагивая траву.

Рисунок был специфичен, не очень избалованный живописью разум Чана ожидал не такого. Тёмная трава искажена и больше походила на змей, причём очень детализированных; покрывало изображалось красным ковром с золотистой отделкой, похожим на что-то арабское, а дыня на нём была ярко-рыжей с прожилкми, напоминающими паутину; ружьё вовсе превратилось в копьё, украшенное белой и красной лентами.

А сама фигура Чана была нарисована без искажений, абсолютно реально – военная форма, на груди значок с цифрой ”7”, фуражка, армейские грязные сапоги. Но больше всего Криса потрясло лицо, которому Чонин явно уделил очень много времени. Оно было таким детальным, таким точным и.. красивым. Пухлые розоватые губы приоткрыты, крупный нос, толстые брови приподняты словно в удивлении, веки и ресницы немного скрывали тёмные глаза, скулы были очерчены с огромной внимательностью, а светлые кудри так красиво обрамляли лицо, словно рамка эпохи барокко.

Глядя на картину, Чану стало немного не по себе, но он не мог оторвать глаз. Это было так странно.

– Я старался передать всю красоту, которую видел перед собой. Как есть, – когда Чан обработал эти слова, он взглянул на Яна. Тот уже не улыбался. Его чёрные ловкие глаза блестели, внимая всё в этом солдате..

– Это... эм.. красиво. Я не разбираюсь, но выглядит очень по-мастерски, – Крис кашлянул, сложив руки на бёдра. Он поправил фуражку, не зная, что ещё сказать.

Слова его явно были приняты художником, как высшая похвала. Словно никто никогда не подмечал его мастерство. У него аж дыхание перехватило, Чонин вытер руки о фартук, хотя толку от этого не было. Он стал живо собирать свои краски в коробочку, улыбаясь, и из него звонким ручьём полились слова.

– О, Крис, я очень рад! Я старался изобразить вашу красоту точно. Боюсь, я не смог в полной мере это передать, прошу прощения.. Не думаю, что я когда-либо смогу. Я-я смогу попробовать ещё раз потом? Мы сможем встретиться ещё? Я бы хотел, чтобы вы были моей музой, Крис, прошу! – Чонин захлопнул этюдник, аккуратно предварительно вынув оттуда рисунок, с удивительной бережностью он зажал лист между пальцами за самый краешек. От такой энергии Крис сильно растерялся. – Может.. в скульптуре?! Да, точно!

Когда Ян, начав говорить сам с собой, едва не вприпрыжку убежал – тут только солдат обратил внимание, что Чонин босой, – и попрощался, в голову Чану наконец пришла нужная рифма – ”творец”. Нужно записать.

***

Крепкая рука похлопала по стволу дерева, отчего птички, мирно сидевшие в соседних кронах шугнулись и улетели.

– Клёны? Они тут опасно растут. Они хоть и молодые, но не крепкие. И мусорные. Вырубить бы их, – Чан закатал рукава рубахи до локтей, осматривая участок Чонина. – А то они потом весь твой огород и беседку листьями и тенью покроют.

– Нет, не нужно. Я читал о них, они приносят удачу и счастье. Пусть растут, – возразил Чонин, поставив два ведра белой краски на траву. – Они красивые.

Ян позвал Криса помочь ему красить старую беседку, мастерскую, которую он хотел немного обновить. Также в голове Чонина навязчиво сидело одно предложение солдату, руки чесались, он не смог бы жить без этого.

Новости до этой глуши доходили медленно, но недавно старшина Чхве получил послание от Центра, что военный режим можно ослабить, кажется дело шло к перемирию. Но пару из и так немногочисленных солдат сослали в столицу обратно. Чана особо в это не вникал, его всё равно оставили здесь. Странный художник приходил на утренние муштры ещё пару дней после того дня, когда без спросу нарисовал Чана в траве, здоровался с ним, всё пытался вымогать у старушек цветы без денег (Крис осознал, что Чонин искренне не понимал, почему это не бесплатно) и приходил к нему на дежурства. Это была хоть и не самая желанная компания, а скорее очень даже навязанная, Чан его прочь не гнал. Он и сам своего рода творческая личность, поэтому странный психоватый художник был ему любопытен. Ян много самозабвенно болтал, щебетал с очень странной мягкой манерой, часто сам с собой, ибо когда Крис хотел было что-то ответить, художник его живо перебивал и сам отвечал себе другим тоном. Это раздражало, но было достаточно забавно. Сложив руки на широкой груди, Чан с усмешкой слушал этого юношу, краем глаза якобы карауля непонятно что. Благо эти монологи быстро солдату надоели, Крис громко и резко пресекал поток слов Яна, вклиниваясь в разговор. А то что, это тип приходит к нему, чтобы трындеть сам с собой?! Спустя пару дней художник научился вести диалог не со своим разумом и уступать речь. Сидя в траве, Чонин нервно чесал руки, когда разговаривал, говорил, что не может не рисовать, не ваять, дурно ему без этого. Он всегда таскал карандаши, бумагу. Так в гости и позвал – ”Хочу запечатлеть вас красками, основательно, Крис, но и разговаривать хочу. Ваше дежурство не убежит!”.

Чан находил компанию Чонина интереснее сослуживцев, которые своими пошляцкими комментариями в сторону любого движения любой девушки в деревне уже надоели. К тому же, Ян, заметив книжечку со стихами, невероятно вежливо, тактично и аккуратно, словно держал либо оригинальную Библию, которая от ветра рассыплется, либо самое драгоценное сокровище, что-то очень личное и сокровенное, извинился и спросил разрешения прочитать что-нибудь. Стушевавшись, Чан тогда не позволил. Но позже, расслабившись на крыльце дома, он с чашкой чая в руках, закинув ногу на ногу и бодро качав армейским сапогом, наизусь зачитывал свои любимые и смелые стихи.

– Уму непостижимо, Кристофер! Вы прекрасны не только внешне, но и вы такой же художник, как я! Ваши формы, эти слова, рифма... это невероятно! – Чонин тогда выглядел искренне восхищённым. Чан никогда такого не ощущал, заробев, порозовел в ушах и хохотнул.

– Ладно тебе.. – однако на иглу похвалы он подсел и подметил, что нужно будет обязательно сочинить что-нибудь подобное, удивительное и нестандартное и зачитать.

Майка из комплекта армейской формы липла к телу, облегая мышцы груди и живота. Творцы только закончили красить треклятую всеми ругательствами из головы Чана беседку и уселись за столик на крыльце, чтобы отдохнуть. Крис в матах не скупился, хоть и бормотал их под нос, думая, что нежные уши и блаженный невинный ум Чонина таких поганых речей не заслужили. Краской воняло, солнце спряталось за клёнами, начинали выклёвываться звёзды. Чан устало раскинулся на стуле, раздвинув ноги широко и о чём-то задумался, глядя в пространство. А Ян пристально глядел на него. Слабый рыжевато-розовый свет сквозь ветки клёнов так красиво лежал на лице Кристофера, волосы его немного блестели от пота и завились сильнее, мышцы шеи было так чётко видно, а майка подчёркивала всё, что нужно. Чонин, не скрываясь, любовался. Птички щебетали перед уходом ко сну, мимо дома Яна вдоль забора громко шли солдаты, судя по голосам, с девушками, очевидно, также как и Чан, наплевав на устав и обязанности.

– Свет играет такую важную роль на картине. Оно и очевидно. Свет, тон, цвета создают настроение картины. Но.. я думаю, в скульптуре также важен свет, – начал Чонин ни с того ни с сего, вытащив Чан из дум. – Ведь в зависимости от того, откуда идёт свет, какого он цвета, как падает тень можно по-разному рассмотреть эмоцию бюста.

Крис немного нахмурился, не очень хорошо понимая, о чём речь. Но слушал с интересом, покачиваясь на стуле.

– Снизу свет – бюст выглядит устращающим, угрожающим. Свет сбоку – тоскливым, смиренным, загадочным. А при ровном солнечном свете бюст вовсе был сделан улыбающимся! А может и без лица.. – Чонин задумался, а потом хихикнул. – Нет уж. Глупость.

Зевнув, Чан пожал плечами, молчаливо разрешая продолжать монолог.

– Я бы хотел сделать такую скульптуру, которая со всех сторон, в любой свет, в любой цвет и даже в темноте будет прекрасной, – творец долго смотрит на Чана, потерявшись. Он опирался локтём о столик, закатав грязную рубашку, и подпирал рукой голову. Глазки его заблестели, отчего Чан хохотнул и заулыбался. В таком свете и сам художник выглядел красиво, и волосы его красиво выпадали из ленточки. А возможно он просто краски нанюхлся.

– Ты обо мне, извини за скромность? – Чан не идиот. Возможно, сам Чонин об этом позабыл, но он подметил, как часто Ян говорил, что хочет сваять по его телу!

Глаза творца просияли, он мечтательно взглянул на небо, руки его задрожали от предвкушения.

– Конечно, Крис. Вы самое прекрасное, что я когда-либо видел. Для меня будет честью огранить камень твоим ликом и хранить у себя!! Давай приступим! – юноша вскочил с места, отчего стул болезненно и противно скрипнул, отодвигаясь, и побежал в дом за материалами, которые занёс на время покраски беседки.

– Чего?! Прямо сейчас? Так поздно уже, темно, у меня отбой уже вообще, – хоть отбой и слабый довод, но Чан выкрикнул это так, словно это реально имело значение. В глазах деревенского дурачка ему хотелось выглядеть ответственным, хотя Чонин и так равняет его к богу.

– А когда ещё? Порыв сейчас, значит сейчас! Я зажгу свечки.

Беседка сохла в ночной летней прохладе после знойного дня. А на её балках танцевали тени от фигуры Чана и Чонина, обтёсывающего заготовку инструментами. Юноша нередко делал заготовки для скульптур, очерчивал заранее плечи, шею и голову, без деталей, чтобы потом во время внезапного прилива идеи и вдохновения не тратить время на основу. На деревенной подставке на траве рядом с беседкой Чонин закрепил камень, приставил ступеньку и начал работать. В траве, на других лесенках и подставках, кругом горели свечки. Их у Яна действительно было в избытке. Зоркий, намётанный и влюблённый глаз Чонина не нуждался в солнечном освещении, его мастерство не зависело от времени суток. Его сердце звенело, призывая разглядывать Чана, воспевая оды его красоте и сущности.