Часть 21 (2/2)

Потом — резкая боль, его поднимают, мерное покачивание. Укол, сон, укол, сон. Мерное покачивание, но более плавное и какое-то объемное, что ли, будто качают не его, а он качается вместе с какой-то большой конструкцией, и еще — гул, постоянный, назойливый. Вливают что-то в рот. Челюсти не открываются, он давится. Укол, сон. И больше ничего.

Что ж, раз его собрали по кускам и держат в чистой палате, значит, расстреливать не собираются, да и отправлять обратно в изолятор — тоже вряд ли, иначе он лежал бы в обшарпанном тюремном лазарете. Что это? Москва? Он понадобился Москве? Но та же интуиция, которая идентифицировала его как Штирлица и заставила думать по-немецки, отвергла эту мысль. Раз ничего не ясно, остается только ждать.

Долго ждать не пришлось. В палату тихонько зашла медсестра — он видел ее сквозь неплотно сомкнутые веки — вгляделась в его лицо и вышла. Через минуту она вернулась с врачом.

— Вы очнулись, господин Брунн? — мягкое прикосновение к плечу.

«Швейцарец, — определил диалект Штирлиц. — Я в Швейцарии».

Он собрался ответить, но врач его тут же предостерег:

— Не отвечайте. У вас шина в челюсти. У вас перелом челюсти, выбито несколько зубов, сломаны ноги, перелом нескольких ребер, — только сейчас Штирлиц сообразил, что грудная клетка тоже туго стянута, — и у вас прооперированы сухожилия на руках, когда у вас… когда с вами делали… в общем, при удалении ногтей были повреждены сухожилия, поэтому пальцы плохо работали, ногти мы вам, к сожалению, не вернем, но функции пальцев будут полностью восстановлены. Кормить вас пока будут через трубку, вставать вы, разумеется, не сможете, но с вами всегда рядом будет Анне, пока вы не поправитесь — если ее не будет в палате, то вы можете нажать вот эту кнопку, — врач взял руку Штирлица в свою и прислонил всей кистью к большому легкому выключателю на стене, — и она сразу же придет. Моргните, если вы меня поняли?

Штирлиц медленно закрыл и открыл глаза.

— Вы читали Графа Монте-Кристо? Моргните.

Штирлиц повторил свой жест.

— Давайте примем пока в общении систему, которую использовала Валентина со своим дедом: один раз моргнуть — «да», два и более — «нет», если вы имеете какое-то желание — показать глазами наверх, и тогда наша Анне перечисляет вам алфавит, и мы находим искомое слово в словаре?

Штирлиц медленно моргнул.

— У вас есть вопросы?

Штирлиц быстро моргнул несколько раз.

— Тогда мы оставим вас, отдыхайте, — и медперсонал покинул палату.

Вопросы у Штирлица были. Но явно задавать их нужно было не врачу, и уж тем более не милой молоденькой Анне. Но кое в чем прелестная медсестра все же могла ему помочь — когда в следующий раз она зашла к нему с обходом, он выразил глазами наличие желания, и после нехитрых манипуляций в духе Дюма с алфавитом и словарем Анне принесла ему несколько номеров «Неве Цюрхер Цайтунг» — за два предыдущих дня и свежий, от семнадцатого ноября. Английская политика, советские ВВС, трудовые споры в Италии, речь Адэнауэра, спорт — что угодно, но не новые процессы в Нюрнберге.

Ну, по крайней мере, он знает, какой сегодня день.

***

Шину и повязки сняли довольно быстро, а переломы заживали плохо — Штирлиц выяснил, что после побоев он довольно долго лежал в камере без медицинской помощи, удивительно, что у него не началась гангрена и ему сохранили ноги. Гипс сняли только в конце февраля.

Он начал ходить, испытывая сильнейшее дежавю ощущений сорок шестого года. Сперва расхаживался в палате — подходил к окну и подолгу стоял, смотрел на красные черепичные крыши домиков и поблескивающий где-то вдалеке ручей, и этот пейзаж будил в нем далекие, почти забытые ощущения — нет, не изначалия, к которому его обычно сбрасывало воспоминание о семнадцатом годе, его больше не было, того изначалия, как не было родины, семьи, веры, долга, — это было нечто иное, горько-сладкое, как будто у него еще что-то осталось, крохотное, но дорогое, что-то, к чему хотелось прикоснуться, на чем хотелось отдохнуть, чтоб потекла соленой влагой душа, размягчела, чтоб не тянуло привычной болью за уже давно зажившими ребрами.

Постепенно он начал выходить в больничный дворик и бродить по дорожкам, разрабатывая голеностопы и икроножные мышцы — их сильно сводило по ночам судорогами, — часто присаживаясь на лавочки и замирая, глядя в пустоту. Из больницы его не выпускали — доктор сказал, что ему предписан полный курс не просто лечения, а реабилитации, с ним работали физиотерапевты, врачи лечебной физкультуры, ему даже вставили недостающие зубы, и к апрелю физически он был уже совершенно здоров и даже нес весьма приличные физические нагрузки. Пытались с ним работать и психотерапевты, но тот курс быстро отменили к обоюдному удовлетворению.

Все, что он делал помимо процедур, спорта, прогулок и сна — это продолжал читать газеты, сам не зная, что он хочет в них найти.

Читать он предпочитал на улице — был апрель, и хотя ночи были еще довольно холодным, днем температура уже достигала 12-15 градусов, пахло весной, сладкой сырой свежестью и жизнью, и Штирлиц подолгу просиживал на лавочке, вчитываясь в сухие строчки объявлений, но о том, чего он искал, не было ни слова — вплоть до двенадцатого апреля.

В ставшей его постоянным спутником «Неве Цюрхер Цайтунг», в номере 753 от 12 апреля 1949 года была размещена статья:

«Приговор в Нюрнберге

Собственный телефонный репортаж, Нюрнберг, 11 апреля.

После вынесения приговора по делу Вайцзеккера, касающегося вопроса агрессивной войны, американский военный трибунал на сегодняшнем заседании признал ещё четверых из четырнадцати обвиняемых виновными в участии в подготовке агрессивных войн и оправдал остальных девятерых. Вильгельм Кепплер, бывший статс-секретарь Министерства иностранных дел и экономический советник Адольфа Гитлера, был признан виновным в том, что сыграл ключевую роль во вторжении в Австрию и участвовал в реализации планов нападения на Чехословакию. Министерский директор Верман, глава политического отдела Министерства иностранных дел, считается осуждённым за участие в дипломатической подготовке и осуществлении нападения на Польшу. В деле бывшего начальника рейхсканцелярии и рейхсминистра Ганса Генриха Люммерса суд исходит из того, что он занимал доминирующее положение в политическом руководстве и обладал широкими полномочиями и самостоятельностью в принятии решений. Он признан виновным в том, что неоднократно, по особо важным случаям, воплощал намерения и планы Гитлера и Геринга в указы и постановления, а также в преступном участии в разработке и реализации этих планов, а также в подготовке агрессивных действий против Чехословакии, Польши, Норвегии, Нидерландов, Бельгии, Люксембурга и России. В деле Пауля Кёрнера, постоянного заместителя Геринга в качестве уполномоченного по Четырехлетнему плану, который в решении суда описывается как инструмент планирования и реализации агрессивных планов, суд исходит из более широкого охвата его независимости и полномочий и признает его виновным, в частности, в участии в планировании, подготовке и реализации агрессивных действий против России. В отличие от них, обвиняемые Карл Киттер, посол по особым поручениям Министерства иностранных дел, Эдмунд Веезенмайер, германский министр и уполномоченный Рейха в Венгрии, статс-секретарь Имперского министерства внутренних дел Штуккарт, бывший рейхсминистр продовольствия и сельского хозяйства Дарре, генералы СС Готтлоб Бергер и Вальтер Шелленберг, а также бывший рейхсминистр финансов Шверин-Крозиг были оправданы по обвинению в агрессивной войне за недостаточностью доказательств. Эти обвинительные приговоры имеют особое значение, поскольку на других одиннадцати Нюрнбергских процессах, последовавших за главным процессом Международного военного трибунала, в частности, в делах, предшествующих Круппу, I.G. Farben и генералам, обвинение не смогло добиться обвинительного приговора по обвинению в агрессивной войне ни по одному делу. По пункту 11 — совместное планирование и сговор с целью совершения военных преступлений и преступлений против человечности — те же четырнадцать обвиняемых были оправданы. В ходе предыдущих разбирательств в американском военном трибунале по этому пункту обвинения не выносилось».

Штирлиц аккуратно сложил газету и шумно выдохнул — оказывается, все время, пока он читал, он не дышал. Статья была сумбурной и малоинформативной — он так и не понял, какой приговор вынесен бывшему шефу: обвинение состояло из восьми пунктов, в статье речь шла об одном, и по нему Вальтер был оправдан.

Утро следующего дня Штирлиц начал с газеты — он сам удивился своему нетерпению — но, к его разочарованию, в выпуске не было ни слова про процесс.

Новая статья вышла только через сутки — 14 апреля, в номере 771:

«Дальнейшие приговоры в Нюрнберге

Собственный телефонный отчет, Нюрнберг, 13 апреля.

Вильгельм Штуккарт, бывший чиновник Веймарской республики и статс-секретарь Министерства внутренних дел при Фрике и Гиммлере, сыграл, как заявил американский военный трибунал в обосновании приговоров по пункту 5 (Преступления против человечности), решающую роль в разработке и применении бесчисленных законов и постановлений, составлявших неотъемлемую часть программы уничтожения евреев. Он, по всей видимости, подлежит такому же наказанию, как и начальники лагерей смерти, исполнявшие отданные им приказы об уничтожении заключённых.

Посланник и уполномоченный Великого германского рейха в Венгрии в 1941/1942 годах Эдмунд Веезенмайер должен ответить за депортацию сотен тысяч евреев из Венгрии в лагерь смерти Аншвиц. Суд отклонил довод подсудимого о том, что он не мог быть наказан за свои действия в силу дипломатического иммунитета, и признал Веезенмайера, которого он назвал истинным правителем Венгрии того времени, виновным в том, что он добровольно и ревностно участвовал в осуществлении мер по депортации, занимая руководящую должность, зная о грозящей участи евреев.

Вальтер Шелленберг, бывший генерал СС и руководитель Службы внешней разведки Главного управления имперской безопасности, признался в участии в соглашении между полицией безопасности и вермахтом, которое привело к созданию на Востоке печально известных айнзацгрупп (оперативных групп). Однако, поскольку недостаточно доказано, что он уже знал о преступной деятельности этого формирования СС в то время, суд оправдывает его по этому пункту. Суд отклоняет утверждение Шелленберга о том, что он не знал о донесениях айнзацгрупп, поступивших в его ведомство, в которых документировалось уничтожение десятков тысяч людей, но не считает доказанным его прямое или косвенное участие в этих зверствах. Затем суд на основании существенных доказательств признает подсудимого виновным в так называемой операции «Цеппелин». Она включала в себя убийство советских военнопленных, которых ведомство Шелленберга ранее использовало в целях контрразведки, помещая их в лагеря смерти для «особого обращения». Суд не верит утверждению подсудимого о том, что подчиненные ему должностные лица по собственной инициативе отдавали приказы казнить множество людей без его ведома или соответствующих указаний. Ни в одной из как минимум двухсот казней подсудимый не смог уйти от ответственности.

Приговор рисует сочувственный портрет Лутца Шверина фон Крозига, который уже занимал пост министра финансов Рейха при Вильгельме Папене и сохранял эту должность до падения нацистского режима. Подсудимый описывается как глубоко религиозный человек, ведший безупречную личную жизнь, отличавшийся простотой нравов и свободный от личных интересов. Однако суд не может понять причины, по которым подсудимый оставался на своем посту и играл роль, в некоторых отношениях значимую для гитлеровского режима. Далее суд приходит к выводу, что Шверин фон Крозиг участвовал в уголовно-правовых мерах, принятых правительством Рейха, или, по крайней мере, одобрял их. В приговоре, среди прочего, упоминаются указы, на основании которых были взысканы миллиардные штрафы, наложенные на евреев Германии в ноябре 1938 года; указ, изданный во время войны, лишавший гражданства немецких евреев, проживавших за рубежом, и объявлявший их имущество конфискованным в пользу Рейха; а также указы, направленные на конфискацию имущества евреев, убитых на Востоке. Суд считает доказанным, что подсудимый, несмотря на несомненно испытываемые им угрызения совести, сознательно участвовал в преступлениях против человечности, и признает его виновным в этом, принимая во внимание наличие у него достаточных оснований для сохранения должности в качестве смягчающего обстоятельства.

Бывший посол Карл Риттер оправдан за отсутствием достаточных доказательств.

В согласии с обвинением суд также считает преследование Церкви национал-социалистическим режимом преступлением против человечности.

Однако он оправдывает баронов фон Вайцзеккера и Вермана, обвиняемых по этому пункту обвинения, поскольку они не участвовали в программе преследования Католической церкви (в обвинительном заключении говорилось только об этом), а пытались смягчить её и ослабить последствия мер, которые они не могли изменить.

Освобождение Мейснера из тюрьмы. Поскольку бывший глава президентской канцелярии Отто Мейснер был оправдан по пункту 5 и больше не обвиняется по другим пунктам, американский военный трибунал постановил о его немедленном освобождении из тюрьмы.

То же самое относится и к подсудимому Отто фон Эйдмансдорфу».

Виновен.

…Я никогда не пошлю вас участвовать в расстрельных командах или с инспекцией в лагеря. Позвольте же сейчас оградить вас от нелицеприятных обязанностей.

…Так «Цеппелин» — это операция террора?

Виновен в руководстве операцией «Цеппелин», от которой — и от многих других, в том числе от инспекций лагерей, от участия в айнзац — Шелленберг отстранял Штирлица. Отстранял, безусловно, в первую очередь из соображений конфиденциальности, зная о двойной работе подчиненного, но не только поэтому — будь же честным перед собой, — а потому что спасал тебя от всей этой крови и грязи, а ты же за это потом его яростно и сладко ненавидел, потому что его было так удобно и безопасно ненавидеть! Ненавидеть — и прятаться за него.

«Неве Цюрхер Цайтунг», Номер 774, 15 апреля 1949 года:

Приговор в Нюрнберге

Пункт 6 — грабеж и разбой на оккупированных территориях.

Авторский телефонный отчет, Нюрнберг, 13 апреля.

Одиннадцать из 21 обвиняемых обвиняются в участии, по смыслу Закона № 10 Контрольного совета, в грабеже, эксплуатации, разбое и других преступлениях против собственности в странах и на территориях, оккупированных Германией в ходе её агрессивных действий (пункт 6). Преступления, вменяемые подсудимым, связаны, в частности, с безжалостным разграблением экономических ресурсов оккупированных стран, эксплуататорскими мерами по ариизации, насильственным захватом крупных военных заводов, промышленных предприятий, банков и т. д., а также взиманием непомерно высоких оккупационных расходов. Исходя из этих соображений, Трибунал признал подсудимых Кепплера, Даррифа Ламмерса, Штуккарта, Шверина фон Крозига, а также занимавших ключевые должности в Четырёхлетнем плане, на заводах Германа Геринга и в других организациях, служивших грабежу, Кёрнера, Пляйгера и Керта, а также главу Дрезденского банка Раше, который стремился извлечь выгоду для себя и своего банка из ариизации. Однако суд оправдал подсудимых Вайцзеккера и Бергера по пункту 6.

Рабство и принудительный труд.

Пункт 7 обвинительного заключения касается рабства и принудительного труда гражданского населения стран и территорий, оккупированных Германией во время войны, обращения в рабство заключённых концлагерей, в том числе лиц немецкой национальности, использования военнопленных в военных действиях и на других работах, запрещённых международным правом, а также жестокого обращения, пыток и убийств порабощённых лиц, включая военнопленных. Из тринадцати обвиняемых в преступлениях такого рода суд признал виновными Ламмерса, Веезенмайера и Бергера, которого особенно обвиняли в принудительной вербовке детей и молодежи на оккупированных восточных территориях, а также Кёрнера, Пляйгера и Керля, которые использовали принудительный труд в тяжелых и часто бесчеловечных условиях на предприятиях, которыми они руководили. Суд оправдал по этому пункту обвинения Вайцзеккера, Стенгрехта, Штуккарта, Риттера, Раше и Пуля.

Членство в преступных организациях.

Последний пункт обвинительного заключения касается членства в организациях, которые военный трибунал признал преступными. Однако наказуемо только членство после 1 сентября 1939 года, дня начала войны. К этим организациям относятся СС, Служба безопасности рейхсфюрера СС, обычно известная как СД, а также различные группы руководящего состава НСДАП. Факт членства не считается доказательством вины. Следовательно, лица, не знавшие о преступной деятельности этих организаций, а также лица, завербованные государством, не считаются преступниками, если только они не участвовали в преступных деяниях в качестве членов рассматриваемых организаций.

В свете этих соображений Трибунал признает виновными Эрнста Вильгельма Боле, обергруппенфюрера СС, гауляйтера и члена фюреркорпа НСДАП, признавшего себя виновным по данному пункту обвинения; Кепплера, группенфюрера СС и основателя «Друзей Гиммлера»; обергруппенфюреров СС Ламмерса, Штуккарта, Бергера и Кёрнера; бригадефюреров СС Веезенмайера, Шелленберга и Керля; Дитрих, рейхсляйтер корпуса фюрера НСДАП и обергруппенфюрер СС; Дарре, рейхсляйтер корпуса фюрера НСДАП; и Раше, оберштурмбаннфюрер и член кружка «Друзей Гиммлера».

Трибунал признает смягчающие и оправдывающие обстоятельства для подсудимого Шайленбаха. Суд считает доказанным, что в последние годы войны, и особенно после того, как поражение Германии стало очевидным для всех, Шайленбах участвовал в деятельности в пользу заключённых, угнетённых и преследуемых Третьим рейхом, и что эти усилия внесли значительный и непосредственный вклад в облегчение участи пострадавших. Суд не считает необходимым решать, были ли эти усилия продиктованы искренним благоволением или желанием снискать расположение всё приближающихся победителей. Мотивы подсудимого не имеют значения для тех, кто извлекал выгоду из его действий. Вайцзеккер и Верманн оправданы по обвинению в принадлежности к преступным организациям. Вайцзеккер получил звание эренфюрера СС в 1938 году, а в 1942 году был повышен до бригадефюрера СС.

Оглашение приговоров в четверг».

Виновен в членстве в преступных организациях. В организациях, куда Штирлиц вступил даже раньше него. Смягчающих обстоятельств, как в случае с Шайленбахом, не усматривается. Хотя именно Шелленберг всеми силами препятствовал эвакуации лагерей, вывозя заключенных своими силами и силами личного персонала, и рискуя жизнью под авианалетами союзнических войск.

«Неве Цюрхер Цайтунг», номер 780, 17 апреля 1949 года:

«Вердикт последнего Нюрнбергского процесса

Авторский телефонный репортаж, Нюрнберг, 14 апреля.

Сегодня утром тяжёлые двери большого зала суда в Нюрнбергском Дворце правосудия в последний раз распахнулись, чтобы огласить вердикт по делу военных преступников. Зал был переполнен. Среди присутствующих были председатель соответствующей комиссии ООН лорд Райт из Дарли, дипломаты и высокопоставленные офицеры различных стран-союзников, а также представители немецких властей. Главный представитель американского обвинения на двенадцати процессах по военным преступлениям в американском военном трибунале в Нюрнберге, бригадный генерал Телфорд Тейлор вернулся из Вашингтона, где он работает в военном министерстве, специально для оглашения вердикта. Американский адвокат Вайцзеккера, Вартен Магер, не явился. Давно пустовавшие места для прессы снова были заняты. Фотографы и кинооператоры приводили свои камеры в режим ожидания. Это поразительный момент, когда вскоре после десяти утра трое судей входят в зал суда в чёрных мантиях, и все присутствующие встают. Председатель американского трибунала Уильям К. Кристиансен распоряжается по одному ввести подсудимых, за исключением Стенграхта, Кепплера, Штуккарта и Шелленберга, которые отсутствуют по болезни, в зал суда, где они, стоя между двумя солдатами, выслушивают свои вердикты.

Приговоры приведены ниже в порядке их оглашения: государственный секретарь фон Вайцзеккер: семь лет; государственный секретарь Боле: пять лет; заместитель государственного секретаря Верманн: семь лет; посол Риттер: четыре года; рейхсминистр Веезенмайер: 20 лет; рейхсминистр Ламмерс: 20 лет; рейхсминистр Дарре: семь лет; руководитель имперской прессы Дитрих: семь лет; генерал СС Бергер: 25 лет; рейхсминистр Нёльтверин фон Крозиг: десять лет; вице-президент Рейхсбанка Пуль: пять лет; генеральный директор Раше (Дрезденский банк): семь лет; статс-секретарь Кёрнер: 15 лет; Пляйгер: 15 лет; Керль: 15 лет; статс-секретарь Стенграхт: семь лет; статс-секретарь Кепплер: десять лет; генерал-майор СС Шелленберг: шесть лет.

Для всех этих осуждённых тюремное заключение будет зачтено в срок, отбытый ими в ходе расследования, которое в отношении Вайцзеккера началось 25 июля 1947 года, а для всех остальных осуждённых — с 1945 года. В случае статс-секретаря Штуккарта суд отменил фактическое уголовное наказание, поскольку, по мнению врачей, дальнейшее тюремное заключение было бы равносильно смерти для тяжелобольного человека, и поэтому определил срок тюремного заключения всего в три года, 10 месяцев и 20 дней, что в точности соответствует продолжительности отбытого им на тот момент срока заключения.

От имени защиты доктор Кубушок подаёт традиционное ходатайство об отмене приговора в связи с некомпетентностью суда, а также ошибочным применением закона и подменой фактов. Как известно, приговоры Нюрнбергского трибунала подлежат утверждению главнокомандующим американскими оккупационными войсками, в настоящее время генералом Клеем, и в случае его утверждения могут быть обжалованы в Верховном суде в Вашингтоне. Председательствующий судья принимает ходатайство защиты к рассмотрению судом.

Таким образом, судебные процессы над военными преступниками, продолжавшиеся в Нюрнберге целых три с половиной года, завершились.

Главный представитель американского обвинения, генерал Телфорд Тейлор, заявил прессе, что превосходный вердикт доказывает, что американцы в 1949 году мыслили так же, как и в 1945 году. Главный обвинитель на процессе на Вильгельмштрассе, профессор Р. Кемпнер, назвал вердикт справедливым и гуманным. Теперь, когда период карательных мер закончился, все должны работать над возвращением демократической Германии в сообщество наций.

Доктор Вильгельм Беккер, присоединившийся к американскому военному трибуналу в защите Вайцзеккера, признал честные усилия американского военного трибунала по достижению справедливого решения, но счёл вердикт противоречивым по отношению к своему подзащитному, поскольку в нём не были сделаны соответствующие выводы из предпосылок, в частности, из признаваемых им миротворческих усилий Вайцзеккера и его внутренней антипатии к нацистскому режиму. В конце концов, доктор Беккер считает успехом защиты то, что Вайцзеккеру удалось не попасть в «высшую группу» осуждённых за военные преступления. Освещение приговора в немецкой прессе пока недоступно, поскольку многие газеты закрыты в связи со Страстной пятницей. Тем не менее, вынесенные приговоры в целом считаются мягкими по сравнению с приговорами, вынесенными по аналогичным делам в ходе предыдущих судебных процессов.».

Вот и все.

Шесть лет, начиная с сорок пятого.

Два года тюрьмы впереди, четыре года в заключении — позади, и все эти четыре года — без какой-либо определенности.

Штирлиц вспомнил, как тощий Шелленберг выходил из вестибюля отеля «Англетер» — тогда он видел его последний раз, не считая последующего лицезрения их совместной фотографии из Португалии, которую ему показывали англичане в сорок седьмом.

На той фотографии Шелленберг был молодой и задорный, с юношеской округлостью лица — они оба были в штатском и выглядели, как добрые приятели на прогулке.

Из отеля «Англетер» выходил измученный истощенный человек, тонувший в собственном пальто — с желтым лицом, запавшими глазами, иссушенной кожей.

В газетной статье было написано, что Шелленберг отсутствовал на оглашении приговора — по болезни. Штирлиц знал, как часто шеф страдал поджелудочной, несколько раз лечился в Карлсбаде, но безуспешно — впрочем, с таким режимом это и неудивительно. Вряд ли тюремное питание способствовало исцелению.

Вариант ухудшения здоровья шефа вследствие пыток Штирлиц исключал — это не практиковалось в Нюрнберге, впрочем, за англичан, у которых Шелленберг сидел до этого, Штирлиц бы не поручился, особенно памятуя о Венло.

Приговор вынесен, точка поставлена, больше известий в прессе не будет. Если только в случае смерти заключенного.

«Зачем ты искал эти известия?», — спросил себя Штирлиц. Вопрос повис в воздухе, мысль спотыкалась о какой-то барьер.

«Ты попрощался с ним навсегда и ушел», — напомнил он сам себе.

«Ты не хочешь вспоминать, как ты с ним попрощался, — шепнул противный голос второго, более честного Штирлица — того Штирлица, который когда-то спорил с самим собой, стоя над спящим Вальтером в домике на озере. — Вот именно потому, что ты с ним так попрощался, ты сейчас и ищешь любое упоминание этой фамилии в газетах».

Штирлиц сложил газету, встал с лавочки, выкинул газету в урну и пошел в палату.

***

Через несколько дней рано утром врач, который его вел все это время, принес ему полный комплект новенькой гражданской одежды — белье, носки, рубашку, костюм, пальто, ботинки, шляпу, шарф, перчатки и даже несколько носовых платков, а также пакет с документами. В пакете обнаружились: паспорт на имя гражданина Никарагуа Максимо Брунна, вид на жительство в Аргентине, билеты на самолет из Цюриха до Буэнос-Айреса через несколько стыковочных рейсов, документы на жилую недвижимость в Барилоче, документы на банковские счета на имя Максимо Брунна, несколько дорожных чеков, водительская лицензия, рекомендательное письмо к директору горнолыжного курорта в Андах на трудоустройство — фамилия была новая, это был не тот человек, у которого работал Штирлиц.

— Ваше пребывание у нас дольше не имеет смысла — вы полностью здоровы, — сухо уведомил Штирлица врач, явно не желая излишних расспросов. — Поезд на Цюрих отходит через два часа, вас отвезут на станцию.

Штирлиц посмотрел на дату первого вылета и усмехнулся — сегодня через 10 часов, даже пообедать не дадут, не то, что вопросы задать.

— Благодарю вас за участие и гостеприимство, — максимально благожелательно улыбнулся он и демонстративно стал снимать больничную одежду.

Врач смущенно кашлянул и сказал куда-то в сторону:

— Поймите меня правильно, меня не уполномочивали давать какие-либо разъяснения. Мое дело — лечить, я свои обязанности исполнил в полной мере, если у вас есть какие-то…

— Нет, нет, что вы, я вас прекрасно понимаю. Разрешите переодеться? — и Штирлиц сделал широкий приглашающий жест на выход.

«Что ж, мы через это уже проходили, — думал он, сидя в поезде и разглядывая типичный европейский пейзаж — пейзаж благополучной страны, не затронутой ужасами войны. — Я один, что дальше — неизвестно, только в прошлый раз я надеялся на своих и жил мыслью установить связь, а сейчас своих у меня нет, но зато по пятам за мной не идут и бывшие руководители, и у меня вдоволь денег и есть работа. Достаточно для того, чтобы…».

Чтобы — что?

На это вопрос у Штирлица не было ответа.

Его цель, его путеводная звезда, его служение — все закончилось. Смысл его существования исчез. Опора его жизни была мертва. Для чего ему оставаться в живых? Жить, чтобы жить? Он никогда так не пробовал. Он никогда не жил, не стремясь к далекой важной цели, он никогда не жил, не качаясь на краю пропасти, он никогда не жил, не играя, не строя комбинаций, не обдумывая вариантов.

Он никогда просто не жил — если только тот краткий период в детстве, сначала в Крыму, а затем в Мюнхене, где он гонялся за мотоциклами и делал светские репортажи. Все, с тех пор они ни дня, ни секунды не жил просто так.

Идя всю жизнь к своей цели, он думал, что этот путь — он временный, вот он пройдет его, и будет жить. А теперь вдруг выяснилось, что он этого просто не умеет.

Родине он не нужен, сын и жена мертвы, всем разведкам мира на него наплевать…

А наплевать ли? Как так случилось, что чья-то неведомая рука выдернула его из ада, отряхнула, дала денег и поставила на землю?!

Что за подарок? Предметом какой сделки он стал? Что от него потребуют взамен?

А что будет, если он не поедет в Аргентину? У него есть деньги — вот же они, счета, чеки — этих сумм хватит купить по дому в каждой европейской столице. Зачем ему ехать в Аргентину? Последует ли какое-то наказание, если он не поедет? Вынуждены ли будут его «благодетели» выйти тогда из тени и направить его твердой рукой туда, куда они его определили? Так стоп, у него временная виза в Швейцарии, которая со дня на день заканчивается, вид на жительство в Аргентине, а сам он — гражданин Никарагуа. Для того, чтобы восстановить свои старые каналы, если они еще остались, и сделать новые документы — нужно время. И деньги. А деньгами он может пользоваться только как Максимо Брунн. Значит, нужно подчиниться, нужно лететь в Аргентину, работать инструктором, кататься с гор, флиртовать с клиентками, улыбаться и спокойно выводить деньги на новую личность. А новую личность делать уже в Аргентине — там тоже были нужные люди, теперь надо их разыскать и озадачить своей проблемой.

Спешка не способствует скрытности, festina lente, дружище Штирлиц.

«Штирлиц, так Штирлиц», — устало подумал он и решил остаток пути подремать.

***

В Аргентине его ожидал неприятный денежный сюрприз — оказалось, что обычный банковский счет с незначительной суммой был один, денег на нем было — лишь на первое время. Остальное его богатство — договоры банковских вкладов, открытых на его имя, но с ограничениями в распоряжении и с сохранением за лицом, открывшим вклад, права управления вкладом.

Штирлиц не мог снимать или переводить в месяц более установленной суммы, а фамилия лица, сохранившего управление вкладом, ему ровным счетом ничего не говорила.

Вариант вывести все средства и завести их на новую личность отпал.

Это одновременно и удручало, и воодушевляло — раз его поставили под контроль, значит, какое-то место в чьих-то планах он занимает.

Если снимать каждый месяц предельную сумму и откладывать, а жить на зарплату инструктора — что было весьма затруднительно — то процесс перевоплощения затянется на десятилетия.

И он второй раз, с тех пор, как кончилась война, принял решение затаиться.

Отчасти потому, что он не знал — что делать.

А отчасти потому, что он не знал — зачем делать?

***

Он жил здесь уже больше двух лет — был август пятьдесят первого — ходил на работу, водил группы в горы, пил пиво или — что случалось чаще — коньяк в баре, которым заведовал раньше Манолетте — бар остался, вот только Манолетте больше не было, как не было вообще ни единой живой души, кто мог бы узнать Штирлица, и он не понимал, было ли это случайным, или намеренным.

Он перестал вести аскетический образ жизни — а на что теперь беречь душевный и физический жар? — в его постели периодически просыпались молоденькие и не очень туристки, ведь теперь больше не было синих глаз, под взглядом которых могло бы стать стыдно за проведенную ночь, да и самому искать в карих, зеленых, серых или голубых глазах отблески синего тоже уже было ни к чему. Напротив, это прекрасно, что вторых таких синих глаз в мире больше нет… Нет риска случайно наткнуться на непрошеное воспоминание и захлебнуться в спазме острой боли.

«Вторые такие есть, но ты их тоже больше никогда не увидишь», — напомнил себе Штирлиц, разглядывая поверх рюмки с коньяком девчонку, очередную американскую туристку, которая сегодня на тренировке особенно звонко смеялась, подчеркнуто послушно исполняла все указания, слишком демонстративно встряхивала головой, отчего в ушах начинали манко плясать сверкающие бриллиантовые сережки такой же чудесной огранки, как и точеное личико этой похожей на Вивьен Ли куколки.

Сезон заканчивался, в сентябре поток туристов начнет спадать, а к зиме прекратится вовсе, и американские туристки не будут трясти сережками, пытаясь привлечь его внимание, а потом надувать губки, сделав для себя открытие, что он, хм, не джентльмен…

«Мэри, Хэлен, Сара, черт возьми, как там ее, у этих американцев никакого разнообразия в именах и они ни черта не означают», — думал Штирлиц, вставая из-за барной стойки и направляясь — он в последнюю секунду вспомнил ее имя — к Бетти.

— Угостить тебя, куколка? — он стоял над ней, засунув руки в карманы своей инструкторской куртки, небритый, и думал, что пусть она откажется от этой совершенно ненужной прелюдии с выпивкой, в нем самом коньяка уже предостаточно, а сидеть с ней, поддерживать пустопорожнюю болтовню, цедить вино — всегда обязательно деликатное белое сухое, реже — мартини с бешеной дозой содовой, так, что от алкоголя там не остается даже запаха, — он не испытывал ни малейшего желания. Но и напиваться в одиночку до тех пор, пока не свалится в своем пустом жилище, чтобы утром проснуться к очередному бессмысленному дню, он тоже не хотел. Всякая мыслительная деятельность была ему противна, ибо она ни к чему не вела — любое осмысленное, интеллектуальное действие натыкалось на непреодолимый вопрос — «Зачем»?

Прежде он всегда знал — зачем. Знал, зачем делать гимнастику в ревельской тюрьме, зачем вести беседы с Никандровым, знал, зачем бороться со сном в Шанхае, зачем учить арабский и японский в Берлине.

Сейчас он не знал, зачем вставать по утрам.

Если бы не инстинктивное неприятие самоубийства, наверное, он давно бы уже прервал эту суетливую возню.

Но каждый раз, когда у него возникало подобное желание, перед мысленным взором вставало собственное отражение в зеркале в туалете особняка Мюллера — расплывшееся окровавленное лицо над воротником рваной грязной эсэсовской формы, бритвенное лезвие в заскорузлых пальцах с обломанными ногтями, — и его наполняло чувство гадливого омерзения к такому трусливому и пошленькому действию, как самоубийство — modus operandi экзальтированных девиц и глуповатых подростков — и он ловил слабый отблеск давно забытого и погребенного желания бороться.

— Что? — врезался в его сознание растерянный вопрос — оказывается, пока он в задумчивости покачивался с пяток на носки, сунув руки в карманы, Бетси (или Бетти?) с кукольным точеным личиком уже отмела предложение выпить, встала, чтобы пойти за ним, и теперь непонимающе глядела, как он медлил.

— Задумался над разгадкой секрета вашей прелести [7], Бетти, — выдернул из контекста и неуклюже перевел Пастернака Штирлиц, обнимая глупую девчонку за талию и направляясь к выходу. От ее волос пахло несимпатичным миндальным молочком, а вот от шеи — знакомым сочетанием цитрусового коктейля, смягченного лимонной вербеной, и горьковатого розмарина, под которым проступали более глубокие сандал и мускус.

Штирлиц вдохнул аромат и вдруг подумал, что раньше он более ловко и при этом совершенно неузнаваемо переводил для Шелленберга русских поэтов, а любимый одеколон шефа Acqua di Parma Colonia еще тогда только входил в моду, а сейчас этот парфюм на каждом втором, как на мужчинах, так и на женщинах…

…Бетси (или Бетти) оказалась очень шумной, впрочем, как большинство американок, и Штирлиц подумал, как удачно, все-таки, что у него пусть небольшой, одноэтажный, но собственный коттедж, а не комнаты в пансионе, как в Испании. До Бабельсбергского коттеджа — царского подарка Шелленберга — конечно, далеко, но есть камин, и непривычное большое панорамное окно, в которое так занятно смотреть на снег в сезон.

Бетти после смотреть в окно не захотела и моментально уснула, а Штирлиц, давно уже разучившийся засыпать и просыпаться по команде, лежал рядом с ней, курил и смотреть бесцельно в свое панорамное окно.

Теплое тело, сопящее рядом, как это всегда бывало, поставило заслон холодной черной сосущей пустоте, и она затаилась за дверью, ожидая своего часа, когда можно будет пролезть в дом, в кровать, в него, виться возле него, клубиться в нем, заставляя вновь и вновь отвечать на вопрос «зачем?».

Зачем оставаться здесь?

А зачем куда-то бежать?

Какая разница, где влачить свое жалкое существование, чтобы — что? Тебя не устраивает работа? Хорошо, скажи, какая тебе нужна? Клерк в банке еще в самое первое посещение сказал, что можно отправить сообщение управляющему вкладом на снятие большей суммы с объяснением причин — открытие бизнеса, покупка дорогостоящего товара — и сумма будет согласована.

Так что — тебе нужен дорогостоящий товар, или у тебя есть идеи развития бизнеса? Вперед. Отпуск? Пожалуйста, согласовывай и езжай хоть куда. Тебе не нравится жить в Аргентине? Вполне возможно, что тебе согласуют переезд на другое место жительства. Но — под контролем. Ты можешь жить, как тебе нравится, но так, чтобы невидимый хозяин знал об этом.

Предположи, что тебя не контролируют, а ты здесь по доброй воле — остался бы ты здесь?

А почему нет… Хотя, возможно, он подался бы в Штаты — он жил там до войны, не сказать, что он едет в неизвестность, хотя, конечно, многое поменялось. В Штатах бешено развиты гонки — а какого черта, что его останавливает? Хотя именно тот факт, что они там развиты, скорее всего, и будет препятствием к продвижению. Тогда — Канада! Спрос есть, а поле не пахано, какой-то единой организации, занимающейся этим вопросом, там просто не существует, в отличие от Штатов. Тебе ли бояться начинать с начала?

Реши, прежде всего, сам для себя вопрос — чего ты не хочешь: жить под контролем, или вообще — жить?

Пустота была рядом — она чернела в двух шагах от кровати, готовясь накрыть его, и он сгреб лежащую рядом девушку, подтягивая ее плотнее к себе, утыкаясь носом в ямку между ключицами.

— Бетси, — тихо и невнятно позвал он.

— Ммм…- она потерлась лицом о его макушку, просыпаясь. — Я Бетти, милый.

— А это не одно и то же? Я думал, это две уменьшительные формы от Элизабет?

Она приятно рассмеялась, заставляя его замереть и вдыхать остаточный шлейф Acqua di Parma.

— Наверное, у кого-то это и так. Но я Бетти по паспорту, и другого имени у меня нет. Когда я родилась, появилась Бетти Буп [8], и папа, как малое дитя, пал жертвой мультяшного персонажа, и мама ничего не смогла сделать.

— Погоди, а сколько тебе лет? — Штирлиц оторопело отстранился, произведя в уме нехитрые подсчеты.

— Девятнадцать, — невинно ответила, — ровно столько, сколько Бетти Буп, она появилась в тридцать втором.

— Покажи паспорт, — потребовал Штирлиц — он встал, выгреб из заваленного одеждой кресла ее сумку и кинул ей. — Как тебе продают алкоголь?

— Я не пила, когда ты подошел, если ты не заметил, — насупилась куколка, обиженно расстегивая сумку и вытряхивая ее содержимое на кровать. Из сумки выпали два паспорта. — Но вообще у меня есть… еще один паспорт…. Для таких ситуаций.

Штирлиц взял оба паспорта — в общем-то, к сумасбродствам американцев он давно привык, и живя в Нью-Йорке до войны, и уже здесь, тренируя толпы туристов, 90% из которых были американцами, — но тут и он обалдел: в одном паспорте, выданном на имя Бетти Хейдждорн, дата рождения стояла 23 декабря 1932 года — ну девятнадцати-то ей пока нет, механически отметил Штирлиц, — а в другом, выданном на имя Элизабет Буп — боже, она серьезно?! — дата рождения был 23 декабря 1929 года.

— Элизабет Буп? — еле сдерживая смех, переспросил Штирлиц.

— Да, мой брат сделал мне… другой паспорт, чтобы я могла быть… более самостоятельной, — Бетти вырвала оба паспорта и яростно впихнула их обратно в сумочку. — А с именем — это у него такое чувство юмора.

— А говоришь, что нет другого имени, куколка, — примирительно сказал Штирлиц, подтягивая взъерошенную девушку обратно к себе. — И как, не ловили тебя на этой липе?

— Это не липа, — обиженно пробурчала Бетти. — Мой брат делает самые лучшие и самые надежные паспорта, и не только американские, его все у нас знают.

— И полиция знает? — уже не выдерживая, рассмеялся Штирлиц.

— Нет, полиция не знает, и не узнает, если ты не растреплешь, — она рассерженно ударила его локтем в живот.

— Тише, тише, куколка, я не трепло, — он успокаивающе сжал ее в объятиях. — И ты можешь мне помочь.

— Помогу, если запомнишь, что мне зовут Бетти, а не Бетси.

— Ты — куколка, — он поцеловал ее в гладкое плечо. — Спи. И я буду спать.

***

Слежку он почувствовал сразу.

О, как он ее почувствовал! Будто в тело вонзились тысячи игл, морозных острейших иголочек, и озноб пробежался по спине и взъерошил волосы на затылке.

Было начало февраля, но погода во второй половине была нетипично жаркая, выше обычных плюс двадцати градусов на пять, а то и семь, хотя ночью температура и опускалась до десяти.

Немногочисленные туристы желали выходить на озеро Науэль-Уапи на моторке или под парусом, либо карабкаться пешим ходом в горы и с высоты птичьего полета обозревать те же виды, которыми вполне могли насладиться у подножия.

Идиота, который за ним топал, не заметить не было шансов — потому что он купался.

Штирлиц поневоле вспомнил эмоциональный рассказ бывшего шефа о том, как два дебильного вида молодца плескались в ледяной водичке озера, вдоль которого молодой Вальтер прогуливался с супругой начальника.

Озеро Науэль-Уапи имеет ледниковое происхождение, и если бы «хвост» удосужился повнимательнее осмотреть пляж, то убедился бы, что отдыхающие лежат, загорают, сидят, гуляют по воде, самое большее заходя по колено, и тем самым создают видимость переполненного пляжа в жару на курорте, но ни один не плывет, потому что уже через десять метров пловцу сведет судорогой ноги в ледяной воде.

Этот — зашел в воду, как только Макс пошел по причалу отвязывать лодку, а когда он стал заходить на лодке за вдающуюся в озеро часть суши — «турист» поплыл, а обратно повернул лишь тогда, когда Штирлиц взял курс параллельно берегу и стал удаляться от пляжа.

В тот день, подбирая туристов недалеко от пляжа, катая их по льдистой синеве озера — синеве, уже больше не ворочающейся в груди неудобным колючим комком, — пришвартовывая вечером лодку, сходя на берег, Штирлиц больше не видел закаленного пловца.

Через два дня набралась небольшая группка для поездки в Шао-Шао — довольно далеко от места постоянного пребывания Штирлица, поэтому, когда тот же господин мирно обедал в кафе, где остановилась группа Штирлица, сомнений уже быть не могло — его ведут.

Штирлиц ждал «подарок» от Бетти — куколка оказалась настоящим кладом, отчасти благодаря тому, что имела аж пятерых весьма предприимчивых братьев, а отчасти — благодаря совершенно нецеломудренному образу жизни. Вот и сейчас, драгоценный паспорт гражданина Канады Макса Ричарда Шелтона, 08.10.1900 года рождения, был передан через приятеля куколки, пилота авиакомпании Панагра, однако, дабы его заполучить, необходимо было ехать в аэропорт Буэнос-Айреса.

Штирлиц пару раз катался в Буэнос-Айрес, дорога занимала у него два дня на машине — он больше не мог сутками крутить баранку, как раньше, прерываясь на самоприказной двадцатиминутный сон, а вот любовь к быстрой езде не утратил, напротив, отточил свое мастерство на крутых горных поворотах.

И вот сейчас, когда он должен был выдвигаться рано утром в Буэнос-Айрес, ему на хвост сел топтун-неумеха.

Что ж, планы меняются. Придется ехать в ночь, да еще ночевать в машине.

Сегодня групп не было, и днем Штирлиц всласть отоспался. Ближе к вечеру, когда уже начало темнеть, Штирлиц послонялся по причалу, посидел в баре, забежал в пару магазинов, и когда, наконец, срисовал хвост, решительно направился в сторону горы Отто — самый легкий маршрут, но лучше не сходить с тропы, да еще в сумерках, если не знаешь дороги. Штирлиц дорогу, и не одну, знал, а преследователь явно не знал, и стал нарушать допустимую дистанцию.

«Занервничал, — с удовлетворением отметил Штирлиц и за очередным поворотом бесшумно нырнул в густую зелень — единственное место на тропе, где растительность подходила вплотную, в остальном подъем был довольно лысым, — и бесшумно двинулся в обратном направлении вниз, успев услышать, как «хвост» затоптался и в замешательстве остановился.

Через пятнадцать минут Мерседес Штирлица объехал озеро и скрылся из виду.

И в пути туда-обратно, и в Буэнос-Айресе Штирлиц не чувствовал хвоста.

Он возвращался назад, а в кармане лежал не только паспорт, но и документы банковского счета, открытого на имя Макса Ричарда Шелтона, на котором Штирлиц разместил все скопленные на текущий момент средства.

Подходя поздно вечером, почти ночью, к дому, Штирлиц уже знал, что его там ждут.

Нет, никаких внешних признаков не было, однако его столько раз за всю его жизнь ждали в пустом и темном доме, начиная от представителя японской разведки во Владивостоке и заканчивая тем же Холтоффом, которого он огрел бутылкой по голове, что при приближении к ловушке у него начинало пульсировать в затылке.

«Что ж, ты же всегда считал, что нужно посмотреть в лицо к тому, кто преследует тебя в ночи», — сказал себе Штирлиц и решительно шагнул в дверь.

Он ждал любого обращения: Брунн, Штирлиц, Бользен, но результат превзошел все ожидания:

— Добрый вечер, господин Уладимироу, — поприветствовали его на английском, обезобразив акцентом фамилию.

— Не буду скрывать, удивлен, — усмехнулся Штирлиц, переходя на английский и проходя в комнату.

Ночной визитер удобно расположился в его любимом кресле, да еще и с его коньяком.

— Извините, вы так ловко обвели вокруг пальца нашего агента, что мы совершенно не знали, когда вы вернетесь, и вернетесь ли вообще, — развел руками посетитель. — Но надежды не теряли, поэтому я тут немножко похозяйничал, скучно, знаете ли, двое суток сидеть тут у вас, городишко, откровенно говоря, так себе, есть места и получше.

— Например? — решил поддерживать светскую беседу Штирлиц, отнимая у гостя бутылку и наливая себе коньяк.

— Например, Альпы, или Апеннины, если вы предпочитаете все же горы.

— А если я предпочитаю море?

— Если вы не предпочитаете березки в поле, то за их исключением мы можем обеспечить вам любую точку планеты.

— Вы не хозяева березкам, но в курсе моей биографии. Продолжайте, пока для выбора недостаточно вводных.

— Вальтер Шелленберг, — вдруг просто произнес посетитель.

— Это вы так представились? Огорчу вас, вы — точно не он, так что вы до сих пор не представились.

— Мое имя вам ничего не скажет, но вам стоит знать, что я представляю секретную службу Его… Ее Величества, — поправился посетитель.

Штирлиц усмехнулся. Сколь же велика сила инерции у этой нации — король Георг VI умер на прошлой неделе, и на престол взошла его дочь, Елизавета, и английская разведка все еще спотыкается.

«Так, ну теперь все понятно. Англичане продолжают хотеть шефа. Бедный шеф, и в тюрьме ему нет покоя. Вопрос — почему я?».

— Вальтер Шелленберг в тюрьме, — с готовностью отозвался Штирлиц. — Хотя нет, наверное, у него срок истек недавно. Я не слежу за новостями из Германии. Надеюсь, я вам очень помог, и теперь вы покинете меня и дадите мне выспаться — и с этими словами он встал, гостеприимным жестом приглашая незваного гостя на выход.

— Ваши сведения устарели, — не тронулся с места нахальный англосакс, отпивая хозяйский коньяк. — Его выпустили еще в марте пятидесятого по состоянию здоровья. Правда, выйти ему удалось только в мае, но он после вынесения приговора ни дня не провел в тюрьме, только в больницах — в мае его выписали и отправили восвояси в целях снижения нагрузки на бюджет. Он на свободе уже почти два года.

В голову шарахнуло жаром — ощущение было сродни тому, когда в далеком Владивостоке полковник Гиацинтов сказал Исаеву, что Блюхер убит, а Исаев в ответ радостно улыбнулся и поздравил полковника с успехом.

— Надеюсь, он поправится, — равнодушно пожал плечами Штирлиц, продолжая стоять. — А то, видимо, вам от него что-то очень сильно нужно.

— Сядьте, Владимиров, — вдруг жестко сказал гость, тоже вставая и куда-то растеряв акцент. — Наши взаимодействие может стать как максимально взаимовыгодным, так и печально окончиться — для вас, разумеется.

— Не берусь утверждать категорично, но я почти уверен, что вы ни черта не знаете в печальных окончаниях, — резко сказал Штирлиц. — Ну, есть что говорить — валяйте, а нет — так убирайтесь и дайте спать. Вы не девку кадрите, можно без прелюдий.

— Меня предупреждали, что вы деловой человек, — удовлетворенно сказал гость, усаживаясь обратно в кресло. — Что ж, действительно, зачем ходить вокруг да около. Вальтер Шелленберг нас очень сильно огорчил. Он пробыл у нас почти четыре месяца в сорок пятом, и, несмотря на весьма специфические методы допросов, умудрялся все это время изображать пустоголового дурачка. Потом мы вынуждены были отдать его в Нюрнберг в расчете на то, что после показаний против его бывших шефов нам его вернут, но трибунал распорядился иначе. На момент ареста Шелленберг располагал значительными архивами, касательно как немецкой разведки, так и многих зарубежных разведок, в том числе нашей. Нам досталась только часть документов адмирала Канариса, которые были при нем в момент ареста, но основные сокровища этот черт где-то прятал до определенного момента. Одно время нам поступала информация, что ваш бывший руководитель хочет заключить сделку с американцами, отодвинуть Гелена и возглавить новую немецкую разведывательную службу под эгидой Штатов, признаться, нам бы этого не хотелось, но это было бы меньшим бедствием, чем то, что произошло в итоге.

— И что же произошло в итоге, — буркнул Штирлиц, видя, что гость замолчал. Весь этот разговор был для него мучителен. Он достаточно прочно похоронил всю прошлую жизнь, со всем ее изначалием, революцией, синими глазами, идеалами и служением, и не планировал теперь ее доставать обратно.

— Сделка с американцами не состоялась. Мы вообще не поняли сперва, что произошло — Шелленберг просто отказался от всех дальнейших контактов, отказался от протянутой ему трибуналом руки помощи и просто принял все вмененные ему обвинения, пусть их было не так много, как у остальных обвиняемых, но все же — шесть лет тюрьмы при его здоровье… Вы, кстати, знали, что за время нахождения в заключении он дважды впадал в кому? Его совершенно бессмысленно держать в тюрьме, он может умереть со дня на день…

— Ну так вам какое беспокойство от этого? Хотите успеть его перед смертью все-таки выпотрошить?

— Фу, как грубо, господин Уладимироу, — сморщился посланник Его, простите, Ее Величества. — Да, собственно, его уже выпотрошили. Нам пришлось немало потрудиться, чтобы выяснить причины отказа господина Шелленберга от сделки — он заключил сделку, но только при крайне странных обстоятельствах и с совершенно неожиданной стороной.

Англичанин сделал театральную паузу и выдал:

— Он купил вас, господин Уладимироу.

— Слушайте, зовите меня Брунн, у вас ужасное произношение, — сморщился Штирлиц, и это нарочитое выражение неудовольствия помогло сделать вдох и спасти мимику, прежде чем к нему реально вернулось самообладание.

— Боюсь вас разочаровать, но я в советской тюрьме от побоев немного отупел, вам придется разговаривать со мной более конкретно, если вы хотите от меня чего-то добиться, — брюзгливо продолжил он, пока мысль металась в черепной коробке, как попавшая в ловушку птица.

— Нам до конца не удалось установить, какой объем информации был передан Советам, но то, что он огромен — это несомненно. Это данные по финансовым операциям Рейха, по вкладам за границей, по имуществу, по разведывательным сетям, внедренным в зарубежные разведки, это оригинальные архивные копии документов РСХА, подмененные некоторыми высшими руководителями Рейха в последние годы войны, это… в общем, это колоссальный архив, и мы не можем достоверно понять, в каком объеме он был передан Советам за спасение вашей жизни. Парадоксально то, что мы не можем чувствовать себя в безопасности ни пока Вальтер Шелленберг жив, ни когда он умрет — а это, видимо, произойдет совсем скоро. Мы не можем жить как на бочке с порохом и не знать, что всплывет в следующий момент. А не поручил ли он кому-то из своих агентов обнародовать еще какие-нибудь данные после своей смерти? Что еще у него осталось? Не вытащит ли он какой-нибудь козырь в последний момент, как кролика из шляпы — вы знаете, после Венло у нас о нем сложилось мнение, что он тот еще авантюрист и фокусник. В общем, мы в тупике, и мы просим вас об помощи — помощи, которая будет с нашей стороны достойно вознаграждена.

— Первое — вряд ли вы можете мне предложить воскрешение из мертвых моей жены и сына, а также восстановление моих званий, должностей и наград в иерархии советской разведки, а ничто другое существенно не будет отличаться от моего нынешнего положения. Второе — я не понимаю, какие конкретно действия я могу предпринять, чтобы английская разведка спала спокойно, не опасаясь Вальтера Шелленберга, живого или мертвого.

— Я сочувствую вашему горю, господин Ула… Брунн, но, как бы это банально ни звучало, время лечит, а жизнь продолжается. Была страшная война, и в мире полно горя. Вам может показаться, что ваше горе — самое непереносимое, но это не так, и вы можете еще испытать в жизни те радости, которые она милостиво дает каждому приходящему в этот мир…

— Так, давайте без проповедей, короче.

— Вы не любите контроль, как мы уже поняли — мы готовы вывести вас из-под контроля ваших бывших советских руководителей, которые, как вы уже могли убедиться, не оставляют вас в покое и контролируют каждый ваш шаг, включая финансовые вопросы. Паспорт любой страны, любая сумма, какую только назовете, на счет, который будете контролировать только вы. Для ваших бывших руководителей вы будете мертвы. Полная свобода и финансовая независимость. А что касается ваших действий… Знаете, Шелленберг, как я уже сказал, просидел у нас четыре месяца. Что там только с ним ни вытворяли — многие ломались, сходили с ума, просто умирали от шока. Но мы не добились от него ровным счетом ничего. Он амбициозен, честолюбив, даже тщеславен, и у него был реальный шанс снова взлететь, но он отдал этот шанс вам. Что вы для него значите, господин Брунн, вы нам не расскажете?

— Понятия не имею, что в голове у бывшего наци, который, видимо, сошел с ума от ваших пыток, — чуть более раздраженно, чем он того хотел, бросил Штирлиц. Голова шла кругом, логика сбоила.

— Можете не откровенничать, нам это, в принципе, не интересно. Факт остается фактом — он пошел ради вас фактически на самоубийство. Значит, вы единственный человек в этом мире, который сможет задать ему интересующие нас вопросы и получить на них правдивые и полные ответы. Вы поедете к нему в Палланцу, в Италию. Он живет там на вилле у одного итальянца на озере Маджоре. До этого он находился на излечении в одной сельской клинике в Ромоне, где, несомненно, за ним не было надлежащего ухода, что сказалось на его состоянии. Боюсь, что если мы хотим получить ответы, то нам следует поспешить.

— Откуда вы так хорошо осведомлены о его состоянии?

— Не думайте, что до вас мы не испробовали другие методы получения информации. Мы пытались сыграть на его тщеславии, подослали к нему журналиста, некоего Андре Бриссо — француз, работающий на нас. Он инсценировал поломку машины и отправился просить помощи на виллу, где и познакомился с вашим руководителем. Бриссо удалось задержаться на вилле, и все это время он беседовал с Шелленбергом, однако, как он ни пытался его разговорить, ничего большего, чем разговоры о здоровье и чтение вслух мемуаров, которые больше напоминают шпионский триллер, добиться не удалось. В марте он собирается в Турин на операцию — до этого ему отказали Швейцария и Ватикан в приюте и лечении.

— Итак, подытожим. Я лечу в Палланцу, развязываю бывшему шефу язык, используя его неизвестно когда зародившиеся теплые чувства ко мне, в обмен вы выводите меня из-под контроля моих бывших руководителей, выписываете мне баснословные богатства и паспорт американского гражданина.

— Хотите американского? — с упреком спросил англичанин. — Наш климат вам не подходит?

— Последствия пребывания во Владимирском изоляторе вынуждают меня отправиться к солнцу и пальмам. Бульвар Сансет-Бич — моя мечта.

— Что ж, выходит, мы пришли к соглашению?

— Не совсем. Мы не договорились о последовательности наших действий. Я хочу полную предоплату и… — и Штирлиц назвал цифру с семью нулями, от которой чопорный англичанин присвистнул.

— Что ж, если это все, то…

— Нет, это не все, — перебил англичанина Штирлиц. — Полный расклад. Вы мне передаете всю сумму наличными. Также вы даете мне два американских паспорта — на меня и на Шелленберга, имена можете выбрать сами, только, ради бога, не опускайтесь до такой же пошлости, как и сотрудники РСХА, и не называйте его Уилльям Беллмаунт [9]. Через две-три недели после передачи мне паспортов я готов буду выполнить ваше задание. Если до того момента, как я приступлю к выполнению задания, я буду чувствовать ваш «хвост» — сделки не будет. Мне терять нечего в любом случае, вы меня крайне обяжете, оборвав мое бесцельное существование.

— Не только ваше. Господин Шелленберг, конечно, все равно умрет, но если вы откажетесь, он умрет раньше — гарантированно и, возможно, довольно мучительно.

— Воля ваша, — Штирлиц пожал плечами.

Какое-то время оба молчали.

— Мы принимаем ваши условия, — наконец тяжело произнес англичанин. — Деньги вам передадут в ближайшие дни, возможно, послезавтра. Документы — чуть позже, пока не могу сказать точнее. И при выполнении задания вам надлежит учитывать следующее. К личности Шелленберга огромный интерес проявляет некто под кодовым именем Utility — это никто иной, как генерал Гелен. Вам придется предпринимать меры по сокрытию вашего участия во всей этой операции от людей Гелена — он не должен знать ни о ее проведении, ни о результатах.

— Как вы оцените достоверность переданных мною вам в итоге сведений? Ведь может так случиться, что единственным результатом будет его отсутствие. Если у Шелленберга действительно больше ничего нет, то за эту сумму вы покупаете одно слово — «нет».

— Мы понимаем весь риск, но, я думаю, и вы уже поняли, что иного варианта у нас тоже нет. Мы гарантирует отсутствие контроля до того момента, как вы приступите к выполнению задания, но в моменте — вы будете полностью подконтрольны. Как — это уже наш вопрос. Ну а к тому же… Вы же попросили два паспорта… Хоть и отрицаете межличностные отношения… Значит, мы не столь уж ошиблись, полагая, что вам — он скажет все.

— Что ж, справедливо.

— В таком случае, не буду вас больше утомлять, — с этими словами англичанин встал и протянул Штирлицу руку, которую тот, после секундного раздумья, пожал.

Рукопожатие подданного Его — Ее — Величества было неожиданно крепким, и взгляд — сочувственным.

***

В следующие дня Штирлиц развил бешеную активность.

Прежде всего, он получил деньги. Однако он не помчался сломя голову раскладывать их по счетам на имя канадца Шелтона, а дождался двух паспортов. Паспорт с фотографией Шелленберга немедленно отправился авиапочтой к куколке — просто Штирлиц не знал иного способа достать нужное фото.

Отправляя фото Вальтера, Штирлиц вдруг подумал, что ему жутко хочется снова увидеть куколку и переспать с ней, хоть она и спала со всеми подряд, но это не умаляло ее прелести и полезности.

Через две недели мысль материализовалась: от куколки прилетел подарочек — паспорт гражданина Канады Вальтера Анри Гоффарда и документ об образовании — бакалавр Гарварда и докторская степень по истории.

Подарочек прибыл вместе с самой куколкой — милая раскованная Бетти даже не озадачилась съемом жилья, а сразу ввалилась к Штирлицу с чемоданом.

— Ты же знаешь, что сейчас здесь не сезон? — улыбаясь, осведомился Штирлиц, целуя вкусную цитрусово-ароматную шейку.

— Обожаю ходить под парусом, — парировала Бетти, по-мужски быстро и деловито раздеваясь.

— В марте уже довольно свежо для водных развлечений, но недостаточно холодно для лыжных.

— В таком случае я буду твоим развлечением все три дня, что я здесь.

«Это ошибка, — терзался он той же ночью, снова прячась от чернеющей пустоты за хрупким телом куколки. — Они все погибли, те женщины, которые слишком приблизились ко мне».

Но днем эта мысль снова покидала его — в Бетти было слишком много жизни, чтобы он устоял перед желанием напиться из этого родника. Ну и, признаться, его забавляла мысль, что если англичане все-таки не сняли слежку, то вместо ожидаемых шпионских телодвижений они все три дня будут наблюдать через плохо прикрытое панорамное окно скачущую на его члене разнузданную американскую девку.

Бетти так звонко смеялась, сидя на лавочке на набережной, откидывая голову и встряхивая очередными сверкающими сережками, так жалась к нему в кафе, так сладко висла у него на руке на прогулках, что для потенциальных наблюдателей не было ничего удивительного, что он поехал провожать лично такую вкусную девку аж в аэропорт Буэнос-Айреса.

— Я люблю тебя, — неожиданно сказала Бетти, прощаясь в аэропорту.

— Не любишь, — серьезно, без тени насмешки ответил Штирлиц. — И я тебе за это — и за все остальное — очень благодарен.

— Не люблю, — легко согласилась Бетти, прижимаясь к нему в прощальном жесте. — Но так принято говорить мужчине, с которым спишь. Я ведь тебя больше никогда не увижу? — со свойственной ей проницательностью то ли спросила, то ли констатировала она.

— Нет, Бетти, — подтвердил Штирлиц, называя ее по имени, а не куколкой, что случалось с ним редко.

— Тогда уходи скорее, ни один мужчина еще не видел меня плачущей, — красиво очерченные губки в стиле Вивьен Ли вдруг жалко скривились. — Я когда плачу — некрасивая.

Штирлиц вдруг вспомнил, как Сашенька старалась никогда не плакать при нем, потому что он один раз, невзначай, обмолвился, что не любит плачущих женщин — и тем самым раз и навсегда отнял у нее самое непреложное, самое святое право каждой женщины плакать при своем мужчине.

— Нет, ты плачь, куколка, — дрогнувшим голосом сказал он, целуя ее в макушку, пахнущую таким чужеродным миндальным молочком, и следом, не удержавшись, в шейку, вдохнув знакомый запах цитруса. — И никогда не отдавайся мужчине, который запрещает тебе плакать.

***

Все было готово.

После прощания в аэропорту Штирлиц тогда еще покрутился по городу, но хвоста не было, и он спокойно разместил часть своих сокровищ Монте-Кристо на счетах и вкладах в банках, а часть оставил наличными.

Вернувшись в Барилоче, он сообщил по установленному англичанином каналу о готовности к операции.

Свой последний день в этом курортном городке у подножия Анд он провел, сидя на берегу, подальше от пляжа, а до этого — долго брел вдоль береговой линии, сам не зная, что он ищет, и понял, только когда нашел — на берегу лежала ветхая перевернутая вверх дном лодка. Он сидел на лодке, курил и думал, что через сутки он увидит Вальтера Шелленберга.

Уникальное ледниковое озеро было синим всегда.

У него были здесь холсты и краски — он купил их в первые месяцы пребывания в Аргентине, но просто сгрудил в углу кучей и не притрагивался, даже не понял, зачем купил.

Он сидел на лодке и думал, сколько всего в жизни он запрещал себе и другим. Невольно запретил Сашеньке плакать, слишком долго запрещал себе любить ее, пока она еще была рядом, была доступна, отказывал папе в праве на мнение, яростно споря с ним по любому вопросу, если был не согласен, запрещал себе рисовать лицо Шелленберга, хотя столько раз хотел посмотреть — а как это выйдет. Запрещал себе вспоминать прощание в отеле «Англетер». Запрещал себе жить после того, как Шелленберг отдал все, чтобы вытащить его — просто потому, что считал, будто не имеет больше на это права, после того как оставил вокруг себя выжженное поле, разрушил не только свою жизнь, но и принес в жертву жизни Сашеньки, Сани, Клаудии, Дагмар.

Разумеется, он ни на секунду не поверил, что после выполнения задания англичане отпустят их. По крайней мере, Шелленберга — точно нет. Поэтому паспорт Шелленберга пошел в переработку, а его паспорт послужит ему только до Палланцы.

И да — он не врал Бетти, когда говорил, что они больше не увидятся, однако то, что он еще услышит ее — это совершенно точно. Как точно и то, что богатая взбалмошная американка с обширными связями после его звонка, о котором они условились, прощаясь, сможет организовать им частный перелет из Италии в Парагвай.

Синий — типично небесный цвет.

При сильном его углублении развивается элемент покоя.

Погружаясь в черное, он приобретает призвук нечеловеческой печали.

Сумерки опускались на Барилоче, синее ледниковое озеро постепенно погружалось в черноту, и Штирлиц побрел домой, согнувшись, как старик.

Он и чувствовал себя древним стариком, который живет уже безумно давно, много эпох, и уже умерли все его современники, рухнули все лозунги и манифесты, перекроились государства, а он все живет зачем-то, не нужный никому, даже самому себе — прежде всего самому себе, — пьет коньяк, дымит по пачке в день, спит с молоденькими лыжницами, ходит под парусом, а ночью смотрит в черную пустоту и отгоняет видения — папа, Дзержинский, Бокий, Ванюшин, Сашенька, Шелленберг, Санька, Клаудия, Дагмар — мучительная вереница призраков — были ли они вообще когда-то в его жизни, или он просто тысячу лет назад сошел с ума, и ничего этого не было, а он всегда жил тут в этом богом забытом городке и катался с гор на лыжах…

Вернувшись в свой уютный коттедж с панорамным окном, Штирлиц зажег свет, прошаркал в угол, где были свалены художественные принадлежности, достал мольберт, холст, закрепил его, выудил из кучи хлама краски и кисти и замер.

Он никогда не мог схватить на холсте точность Сашенькиных черт — только глаза.

Сейчас он не помнил лицо Вальтера.

Перед глазами стояла почему-то некачественная фотография из нового паспорта — Вальтер на ней был практически неузнаваем, любой, кто бы посмотрел на него, сказал бы только одно — не жилец.

Прежние черты лица расплывались в памяти — вроде бы здесь шрам, а тут ямочка, и губы с примечательным изгибом, все по отдельности, а общей картины нет.

Потоптавшись у мольберта, Штирлиц отошел к окну и уставился в заоконную кромешную тьму. Где-то там расстилалось огромное озеро, такое синее днем, совершенно не похожее на озеро в Цюрихе, где он впервые встретил серьезного худого мальчишку, который засмотрелся на птиц и потерялся.

Штирлиц прикрыл глаза, вызывая в памяти полуфранцузское-полунемецкое «извините», прохладную ладонь, и эти странные взрослые глаза, самые первые настоящие синие глаза, а вокруг все такое европейски правильное — и черепичные крыши, и крики чаек, и небо округлое, аккуратное, как свод планетария…

Штирлиц подошел к холсту и начал лихорадочно рисовать.