Часть 18 (2/2)

Из рейхсканцелярии, несмотря на поздний час, Шелленберг поехал на Беркаерштрассе — за целый день он не сделал ничего из текущей работы, вылавливая Вольфа и объясняясь с Гиммлером и Гитлером.

Кабинеты и коридоры уже вымерли, а застывшие часовые не производили впечатление живых людей.

Вальтер подумал, что секретарь вряд ли ожидает его возвращения и придется самому озадачиться приготовлением кофе. Но секретарь оказалась на месте, а причина этому мирно спала в приемной на диване — уронив голову на плечо, Штирлиц спал сидя, у его ног стоял портфель, а пальто лежало рядом. С отоплением во всем Рейхе последнее время было неважно, жарко топили только в бункере Гитлера, и Штирлиц спал, плотно скрестив руки на груди, явно в попытке сохранить тепло.

— Штандартенфюрер категорически отказался перенести аудиенцию на завтра, — виновато пожала плечами секретарь.

— Все в порядке, — махнул рукой Шелленберг. — Сделайте нам два кофе и можете идти.

Пока секретарь варила кофе, Шелленберг устало присел на край стола в собственной приемной и смотрел на мирно спящего Штирлица.

«Только Штирлиц может безбоязненно уснуть в логове врага», — в очередной раз изумился Вальтер.

Секретарь поставила кофе на стол и ушла, а Вальтер, так и сидя на столе, отпил пару глотков, а потом встал и пересел на диван к Штирлицу.

«Он не выглядит на сорок пять, скорей уж, на пятьдесят пять», — с жалостью подумал Вальтер, сидя боком на диване, подогнув под себя одну ногу в офицерском сапоге и положив голову на спинку дивана. Лицо Штирлица покрывала плотная сетка мелких морщин, которые у глаз становились более выраженными, а лоб и вовсе прорезали несколько глубоких, уже никогда не расправляемых морщин. Щеки ввалились и покрылись однодневной щетиной, седина в волосах уже была не только на висках. Вальтер взял пальто Штирлица, накинул на того, посмотрел еще немного на умиротворенное лицо, вздохнул и поднялся с дивана — нужно было работать.

Однако этим он только разбудил Штирлица, который моментально вскочил и вытянулся в офицерскую стойку, как будто и не спал.

— Пейте кофе и приходите в себя, — усмехнулся Вальтер, — а потом отправляйтесь досыпать домой. Я все равно не смогу уделить вам время, у меня много работы. Я потратил целый день на реабилитацию Вольфа, — Шелленбрег почувствовал, что сам едва сдерживает зевоту.

— Вы получили мою шифровку? — спросил Штирлиц.

— Я вашу шифровку получил. А вот получили ли вы мою? — с укором спросил Шелленберг.

— Получил и выполнил приказ, вернулся в Рейх, — улыбнулся вдруг Штирлиц.

— Макс, вы играете с огнем, — вздохнул Шелленберг, пряча улыбку. В груди вдруг предательски затеплело.

— Разрешите отдать вам материалы по поездке, — отчеканил Штирлиц, доставая из портфеля и протягивая Шелленбергу документы.

Вальтер взял документы и вдруг в глазах потемнело — кажется, на сегодня он все-таки наработался, толку от него в таком состоянии все равно не будет.

Шелленберг оперся о стол и почувствовал, как под локоть его подхватила твердая рука.

— Бригадефюрер, разрешите отвезти вас домой? — деликатно осведомился Штирлиц.

Вальтер прошагал к себе в кабинет, запер материалы по Берну в сейф, взял шинель и сказал нарочито грубо, чтобы снизить градус момента:

— Черт с вами, везите, раз уж вы все равно выспались в моем кабинете.

***

В конце марта Шелленберг вновь попытался вернуться к теме временного прекращения огня для переправки заключенных, но у Гиммлера опять не достало мужества лично переговорить с Гитлером. Он поручил это Кальтенбруннеру, который камня на камне не оставил от предложения Вальтера, сказав тому: «Я смотрю, и вы уже записались в идиоты».

В это же время между Бернадоттом и Гиммлером состоялась новая встреча.

Граф пытался вновь предпринять шаги для облегчения положения евреев и все-таки добился от Гиммлера обещания не эвакуировать лагеря при приближении союзных армий, а передавать их союзникам — в особенности это касалось лагерей Берген-Бельзен, Бухенвальд, Терезиенштадт, а также лагерей в Южной Германии.

О результатах своих усилий Вальтер сообщил доктору Мюзи. При этом он попросил Мюзи как можно быстрее довести до сведения генерала Эйзенхауэра о принятом решении. В свои семьдесят лет Мюзи в ту же ночь отправился в путь на своем автомобиле и через три дня сообщил Вальтеру из Швейцарии, что Вашингтон извещен и отреагировал на сообщение положительно. Тем временем Мюзи послал в Германию своего сына, поручив ему забрать тех евреев, освобождение которых было гарантировано Гиммлером. Прибыв в лагерь Бухенвальд, сын Мюзи с ужасом обнаружил, что там уже приняты все меры для эвакуации лагеря, вопреки приказу Гиммлера. Шелленберг моментально позвонил Гиммлеру, который на этот раз действительно сделал все, чтобы сдержать свое обещание, данное Мюзи — он тут же издал приказ противоположного содержания, запретив эвакуацию.

По совету Мюзи и других швейцарцев Шелленберг также предложил Гиммлеру сделать великодушный жест по отношению к Западу — освободить французского государственного деятеля Эррио и бывшего председателя совета министров Франции Рейно. Но эта попытка не увенчалась успехом. Удалось лишь заручиться согласием Гиммлера на освобождение членов семьи генерала Жиро.

Это походило на какое-то безумное перетягивание каната, какой-то сизифов труд, бессмысленный бег по кругу — бесполезная мышиная возня, не приводящая ни к какому результату.

И, наконец, двадцать второго апреля бег безумной карусели разом прекратился.

Все прекратилось.

На неизвестно какой по счету встрече Гиммлер снова проявил нерешительность перед графом Бернадоттом по поводу освобождения норвежцев и шведов из лагерей, и тогда Бернадотт просто встал и откланялся, на прощание еще раз поблагодарив Гиммлера за предоставленную ему возможность встретиться с ним.

Вальтер проводил графа и, перед тем как проститься, предчувствуя недоброе, еще раз напомнил ему о просьбе Гиммлера связаться с Эйзенхауэром, чтобы организовать встречу рейхсфюрера с генералом.

Ответ был ожидаемым.

— Рейхсфюрер не отдает себе отчета в том, каково действительное положение дел, — возразил Бернадотт. — Я больше не могу ему помочь. Ему следовало взять в свои руки судьбу Германии сразу же после моего первого визита. А вам теперь самым разумным было бы подумать лично о себе. Прощайте.

Прощайте…

Это был крах.

Шелленберг не нашел слов ответа.

Единственный устойчивый канал переговоров с Западом был утрачен.

В Берлин он возвращался совершенно больным.

В пригородах орудовали разведывательные отряды русских. По пути в Берлин постоянно встречались пехотные колонны, танки и артиллерия Вермахта, растянувшиеся по дорогам, а с воздуха неотступно преследовали вражеские бомбардировщики.

В небе над Берлином метались лучи прожекторов и непрерывно ревели моторы вражеских самолетов.

Добравшись до дома, Вальтер без сил рухнул спать.

Утром его разбудил гул самолетов, а когда он одевался, невдалеке от дома упала бомба.

Шелленберг даже не сразу услышал телефонный звонок. Звонил его агент из тех, кто вербовался не просто, как осведомитель, а относился к категории «дорогих друзей».

«Дорогой друг» сообщал, что в течение недели Кальтенбруннер планирует снять Шелленберга со всех постов. А это означало, что более никаких верительных грамот на продолжение переговоров у Шелленберга не будет.

Шелленберг сидел один в пустом холле, у телефона, в тишине, и у него вызревал последний отчаянный план.

***

— Человека зовут Дагмар Фрайтаг, — Шелленберг подвинул Штирлицу папку, поднялся из-за стола, обошел подчиненного и встал у него за спиной, у каминной полки.

Так можно было свободно скользить взглядом по невозмутимо-небрежной позе Макса: он положил ногу на ногу — Вальтер невольно отметил блеск офицерских сапог — и облокотился на край начальственного стола, каким-то чудом сохраняя при этом ровность безупречной осанки.

«И все-таки он именно «фон», — невольно восхитился Вальтер. — Ему идет имя немецкого аристократа… Впрочем, он и вырос-то, по сути, в Германии…».

Штирлиц придвинул папку и раскрыл ее.

— Ознакомитесь у себя в кабинете, — остановил его Шелленберг. — Потом вернете мне. Это невероятная женщина: во-первых, красива, во-вторых, талантлива. Ее мать шведка. Вы должны будете в течение ближайших дней перебросить ее в Стокгольм, проработав методы и формы связи. В Стокгольме она как доктор филологии и специалист по скандинавским рунам будет обязана не столько заниматься изысканиями германо-скандинавской общности в Королевской библиотеке, сколько подходом к семье графа Бернадотта. Ясно? Я начинаю самостоятельный тур вальса с графом, Штирлиц.

— Где она сейчас?

— В Потсдаме. Совсем близко от вас. Мы еще удерживаем Потсдам, но счет идет на часы, а не на дни. В наших общих интересах поторопиться.

Штирлиц молча встал, прихватив папку, прошагал к выходу и щелкнул каблуками, склонив голову, прежде чем выйти.

А Вальтер отправился в Потсдам.

Дагмар ничуть не изменилась с тех пор, как он видел ее последний раз, равно как не изменился ее влюбленный взгляд, которым она встретила Шелленберга. Смутное желание, которое, казалось, уже давно было подавлено, вновь шевельнулось где-то внутри.

Дагмар сварила ему кофе и сделала бутерброд — вкусный, масла намазала не бритвенный слой, а видимый, жирный; сыр хоть и был наструган тоненькими, чуть ли не прозрачными дольками, но был положен горкой — а затем устроилась на стуле, каким-то чудом поджав под себя ноги по-японски.

Шелленберг жевал бутерброд и думал, что все-таки она невероятно красивая… и очень высокая. Крепкие стройные ноги едва прикрывала короткая спортивная юбочка.

Потом он долго вводил ее в курс дела, обозначая ее задачи.

— Таким образом, все организационные моменты, с переброской, легендировкой, подходами к графу занимается фон Штирлиц. А дальше тебе уже надлежит включить все свое обаяние, чтобы граф принял меня уже лично — не как эмиссара Гиммлера, а как патриота, скорбящего о судьбах Германии, — заключил Шелленберг, горько усмехнувшись. — Что я могу представлять в плане реальной военной силы, какие части СС и Вермахта я могу контролировать — обо всем этом я сообщу позже самому графу, но ему нужно намекнуть, что такие ресурсы есть.

— А этот Штирлиц, он действительно «фон»? — лукаво улыбнулась Дагмар.

— По своей стати — более чем, — серьезно ответил Вальтер. — Но ты не прогадаешь, если в диалоге с ним поставишь на своего конька — славянскую мифологию.

— Мне нужно знать об этом подробнее?

— Нет, просто будь собой и веди себя с ним, как с другом. Близким другом, ты меня понимаешь?

Где-то в глубине прекрасных глаз мелькнуло что-то, похожее на разочарование и обиду.

— Будь с ним нежнее, — сказал Вальтер уже от дверей, прощаясь, проигнорировав обиду.

После этого Вальтер отправился на конспиративную квартиру разведки, находящуюся неподалеку, куда было выведено оборудование от установленной в квартире Дагмар аппаратуры.

***

— Ах, да при чем здесь руны, былины и мифы? — послышался низкий грудной смех Дагмар. — Пейте водку и забудьте вы эту муру!

Легкое шипение в наушниках делало ее голос еще более волнующим, будто с хрипотцой.

Вальтер переменил позу — спина затекла от сидения перед приемником.

— То есть? — в голосе Штирлица Вальтеру почудилась какая-то не характерная для того радость.

— Все очень просто, — ответила Дагмар. — Девице из хорошей семьи надо иметь профессию: эмансипация и все такое прочее. Я мечтала быть офицером генерального штаба, мне очень нравится планировать битвы, я играла не в кукол, а в оловянных солдатиков, у меня и сейчас хранится лучшая в Европе коллекция, есть даже красноармейцы, потом покажу. Хотите?

— Хочу.

— Вот… А папа с мамой приготовили мне будущее филолога. А что это за наука? Это не наука, это — прикладное, это как оформление ресторана мастером со вкусом, который знает, как использовать мореное дерево, где будут хорошо смотреться рыбачьи сети и каким образом придумать в затаенном уголке зала кусочек Испании — гладко выбеленные стены, детали старинных экипажей и много темной листовой меди.

Шелленберг почувствовал, как начинает плыть — в памяти живо воскресились виды жаркого испанского дворика.

— Ну-ну, — в голос Штирлица отчетливо проскользнула теплая искренняя улыбка, и Вальтер замер, впитывая эти давно потерянные для него интонации. — Только ваша узкая специальность — то есть взаимосвязанность скандинавской и германской литератур — вполне генштабовская профессия. Можете доказать единство корня слов и одинаковость их смысла? Можете! А отсюда недалеко до провозглашения обязательности присоединения Швеции к Рейху, нет?

— Бог мой, я это уже доказала давным-давно, но ведь до сих пор не присоединили! Да и потом я высчитала, что множество русских былин тоже рождены нами, поскольку княжеско-дружинный слой общества у русских был в первую пору нашим, скандинаво-германским, они-то, предки, и занесли туда эпическое творчество, а когда славяне дали нам коленом под зад — привезли сюда, на Запад, их былины…

— Это — по науке? Или снова ваш оловянный генеральный штаб, чтоб легче обосновать присоединение к нам России?

— И так и этак, но обосновывать присоединение Германии к России будет генеральный штаб красных, — засмеялась своим странным, внезапным смехом женщина, — а уж никак не наш.

— Налейте мне еще, а?

Какое-то время Вальтер слушал лишь шипенье пленки и пощелкивание.

— Пейте и ешьте. Я очень люблю смотреть, как едят мужчины, не так страшно жить.

— Вы мне раскажите про скандинавско-русские былины, — попросил Штирлиц.

— Вы зовете женщину в постель только после интеллектуального собеседования? С вами я готова лечь сразу.

Вальтер усмехнулся. У женщины мужской подход к сути вещей. Возможно, в этом львиная доля ее привлекательности.

— Правда?

— Будто сами не знаете… В мужчин вашего типа женщины влюбляются немедленно.

— Почему?

— В вас есть надежность.

«Да, этого у него не отнимешь. Мне довелось в этом убедиться еще в возрасте семи лет», — горько подумалось Вальтеру.

— Это — все, что надо?

— Можете предложить большее? Тогда купите мне ошейник, я стану вашей собакой.

— Любите собак?

— Вопрос итальянца. Или испанца… Но никак не немца. Разве есть хоть один немец, который не любит собак?

— Я вам дам новый псевдоним — «бритва». Согласны?

— Да хоть какой угодно.

— Итак, о былинах…

— У вас есть сигареты?

— Конечно.

— Я хочу закурить.

— Но вообще-то вы не курите?

— Я бросила. В гимназии курила, еще как курила. И пила водку. И все остальное…

— Молодец. Трудно в учении — легко в бою.

— Так говорил русский генерал Суворов.

— Совершенно верно. Только он был фельдмаршалом, если мне не изменяет память.

— Изменяет. Он был генералиссимусом.

— Слушайте, а мне просто-напросто приятно быть у вас в гостях.

— Так вы же не в гостях… Вы, как я понимаю, по делу…

— Черт с ним, с этим делом… Все равно вы его прекрасно проведете, я теперь в этом не сомневаюсь… С кем из моих коллег вы раньше были на связи?

— По-моему, об этом нельзя говорить никому? Меня предупреждал мой куратор…

Шелленберг слегка напрягся. Когда Дагмар говорила о нем, ее голос неуловимо менялся, мягчел.

Но Штирлиц не стал настаивать:

— Ну, нельзя, так нельзя. Расскажите все-таки про скандинаво-германо-русский эпос, это дьявольски интересно. И давайте еще раз выпьем.

— Любите пьяных женщин?

— Черт его знает… Не чувствуешь себя скованным… Это как на корте играть с партнером одного с тобою класса.

— Почему вас заинтересовали эпосы?

— Потому что вы мне приятны. А человек познается по-настоящему, когда он говорит о своем деле.

— Это вы про мужчин. Женщина познается, когда она любит, кормит дитя, делает мужчине обед и смотрит, как он тревожно спит… Нет, я не психопатка, правда… Что вы на меня так смотрите?

— Я смотрю на вас хорошо.

— Поэтому и спрашиваю.

— Рассказывайте…

— Вы говорите по-русски?

— Читаю. Со словарем.

Шелленберг рассмеялся над этим ответом Штирлица.

— Знакомы с финским эпосом? Или с эстонским? С карельским? Очень красивое название «Калевипоэг». Знаете?

— Нет, не знаю… Слыхал краем уха… У нас есть перевод?

— Мы не умеем переводить. Мастерски переводят только русские.

«А ведь она права», — подумалось Шелленбергу. Штирлиц всегда упаковывал свои изречения в образно-поэтическую форму, и Вальтер подозревал, что таким образом он переводил каких-то неизвестных ему русских писателей.

— Отчего это им такая привилегия?

— Стык Европы и Азии… — ответила Дагмар. — Смешение языков, караваны в Персию, Индию, Китай, хазары, скифы, Византия, великолепное варево…

— Итак, «Калевипоэг»…

— А у русских есть былина о богатыре Колыване. Я проводила аналитическое сравнение, все очень близко. А еще ближе к нам их прекрасная былина об Илье Муромце.

Вальтер имел возможность слушать русскую речь на допросах и вынужден был признать, что русское имя она произнесла с должным акцентом. Он вдруг представил, как могло сейчас тряхнуть Штирлица, услышавшего русскую речь… Штирлиц молчал.

— Вообще былины — это любопытная штука, — вздохнула Дагмар. — Они подталкивают к выводу, что в жизни во все времена обязательно надо выжить, и не просто выжить, а победить, пробиться вверх, к славе, — только тогда не страшна смерть, ибо лишь тогда твое имя сохранится для потомства. Чем ты поднялся выше, тем надежнее гарантия неисчезновения… Нет, правда! Почему вы улыбаетесь?

— Потому что мне приятно слушать вас.

— Пейте.

— Выхлещу всю вашу водку.

— Я покупаю ее на боны в шведском посольстве, там очень дешево.

— Дальше.

— А что — «дальше»? У русских был князь Владимир, он крестил свой народ, стал святым, получил прозвище Красное Солнышко. Чем князь был знаменитее, тем больше его надо было славить, тем красивее о нем слагали былины, в лучах его известности оказывались близкие — был у него дядя, Добрыня, друг и соратник Муромца… Когда сложат эпос об этой войне, вы окажетесь в фокусе славы рейхсфюрера… Замечательно, да?

— Совершенно замечательно… Только где логика? Князь Владимир, дядя Добрыня и богатырь Муромец?

— Все-таки я женщина… Мы — чувство, вы, мужчины, — логика… Так вот, есть русская былина про то, как Муромец сражался со своим сыном Бориской… Хотя иногда его называли Збутом, порою Сокольником, а в поздние времена — Жидовином… Илья, сражаясь с сыном, узнает, что этот самый Жидовин приходится ему сыном, отпустил его, а тот решил извести отца, когда богатырь уснул… Не вышло. Муромца спас его волшебный крест. Сила в старце седьмого возраста была невероятной…

— Что значит «старец седьмого возраста»?

— По старым славянским исчислениям это возраст мудрости, с сорока до пятидесяти пяти лет… А теперь сравните Муромца с нижнегерманской сказкой о Гильдебранде и его сыне Алебранде, когда они сошлись на битву возле Берна. Похоже? Очень. Отец тоже сражался с сыном, но помирился с ним в тот миг, когда старик занес нож, чтобы поразить свое дитя… Молодой богатырь успел сказать старцу то, что знал от матери… А она рассказала сыну, кто его отец… Слезы, радость, взаимное прощение… А кельтская сага об ирском богатыре Кизаморе и его сыне Картоне? Она еще ближе к русскому варианту, путь-то пролегал из варяг в греки, а не из немцев к персам. В битве отец, как и Муромец, убивает сына, но, узнав, кого он убил, плачет над телом три дня, а потом умирает сам… Видите, как мы все близки друг другу?

— Что ж, пора объединяться…

— Знаете, отчего я хочу, чтобы вы остались у меня?

— Догадываюсь.

— Скажите.

— Вам страшно. Наверно, поэтому вы и хотите, чтобы я был сегодня рядом.

— И это тоже… Но по-настоящему дело в другом… Не только мужчины живут мечтами о придуманных ими прекрасных женщинах, которые все понимают, хороши в беседе, а не только в кровати. Настоящий друг нужен всем… Мы, женщины, придумщицы более изощренные, чем вы… Знаете, если б мы умели писать, как мужчины, мы б таких книг насочиняли… И, между прочим, это были б прекрасные книги… Вот мне и кажется, что я вас очень давно сочинила, а вы взяли и пришли…

Последние слова были произнесены тем особенным тоном, что Вальтеру стало понятно — за этими словами непременно последует то, что он уже не сможет вынести.

«Вряд ли они дальше будут говорить о деле», — решил Вальтер и снял наушники.

Он походил по темной комнате, подошел к окну, закурил. В голову лезли картины с участием Дагмар и Штирлица. Ее спортивные стройные ноги, обвившиеся вокруг его крепкой подтянутой фигуры. Интересно, он что-то говорит во время секса, стонет, или молчит?

Вальтер не выдержал, взял наушники и тут же скинул их, когда в уши к нему ворвалось тяжелое дыхание Дагмар и еле слышный, хриплый стон Макса.

А потом он просидел всю ночь без сна, иногда беря наушники и вслушиваясь в ровное дыхание спящих.

Сон не шел к нему, он думал о том, как спокойно спит Макс рядом с этой чудесной женщиной, о том, что он, наконец-то, сейчас не один, расслаблен, возможно, она положила свою мягкую руку ему на грудь, уткнулась лицом ему в плечо, обвила ногой его ноги… Он представлял расправившееся от вечной усталости и самоконтроля безмятежное лицо Штирлица, сомкнутые ресницы, разметавшиеся из вечно идеальной прически волосы…

Вальтер с трудом дождался утра, а когда Штирлиц покинул квартиру Дагмар — рванул туда.

Он вошел, когда она собиралась идти в душ — она открыла ему дверь, в легком халатике, встрепанная и заспанная.

— Я не ждала тебя так рано, — удивилась Дагмар.

Шелленберг прошел мимо нее в комнату и плюхнулся в кресло.

Он не спал всю ночь и, пока шел к ней, начал чувствовать, что засыпает на ходу.

Но сейчас, в этой комнате, рядом с Дагмар, Вальтера обдало вдруг крепкой волной терпкого пряного запаха, и сонливость моментально испарилась.

Шелленберга пробрало нервным возбуждением.

— Кофе принеси, — буркнул он.

Дагмар закрутила на затылке свои тугие пышные волосы, воткнув в пучок карандаш, и ушла на кухню.

Вернувшись через несколько минут с чашкой кофе и тарелкой с печеньем, она поставила все это на столике возле кресла Вальтера, а сама устроилась на подлокотнике.

Теперь Вальтер различал все оттенки запаха, исходившего от нее: запах одеколона Штирлица, запах его кожи, легкий запах извечных невыносимых Juno и — тяжелый мускусный запах секса…

Вальтер поднял на нее воспаленный взгляд. На шее у нее, возле ключицы, кожа слегка наливалась краснотой — следы от щетины и поцелуя.

— Пересядь, — резко бросил Шелленберг.

С ним творилось что-то невообразимое, внутри набухало и распирало неконтролируемое жадное возбуждение. Он никогда не хотел ее настолько, его желание в отношении нее всегда было лишь смутным томлением, легко контролируемым. Сейчас Вальтер стремительно терял контроль над собой.

Дагмар не двинулась с места.

Хотелось взять эту тонкую шею с легкой краснотой в свои длинные пальцы музыканта, сжать, притянуть к себе… Вальтер перевел взгляд на ее губы — они слегка припухли.

— Ну, как тебе «фон»? — не отрывая взгляда от ее губ, спросил он.

— Если только по стати, — пожала плечами Дагмар. — Он славянин, Вальтер, это же очевидно. Кто он?

— Отсядь, прошу тебя, — почти выкрикнул Вальтер, отставляя чашку и вставая. — Никто, тебе не нужно об этом знать. Истиный ариец, преданный член НСДАП, прекрасный спортсмен, хоть и не семьянин.

Дагмар встала вслед за ним и снова приблизилась, и Вальтеру сорвало тормоза.

Он схватил ее одной рукой за шею, второй за талию, рывком притянул к себе и впился в эти припувшие губы, хранящие на себе едва уловимый вкус ненавистных Juno.

Весь Потсдам, Берлин и весь чертов Рейх провалились в тартарары, мелькнуло и исчезло белокожее лицо Ирене, и осталась только насквозь пропахшая Штирлицем Дагмар, на коже которой еще горели его поцелуи и фантомная хватка его сильных горячих рук.

Ему было все равно, что она сейчас чувствует, плевать, хочет ли она его, он вообще не видел ее перед собой — он слизывал с ее кожи этот будоражащий запах, грубо прижимал к кровати ее руки, которые только что до него сжимал Штирлиц, он терзал и мучил ее поцелуями-укусами, терзал жадно, отпустив себя, сбросив с себя всю многолетнюю опостылевшую сдержанность, удовлетворяя только свое накопившееся вожделение.

Он проваливался, проваливался куда-то в темноту, и этот полет был восхитительно пугающим, захватывающим дух, а сердце бухало где-то в горле, и воздуха не хватало…

…Вальтер лежал в постели один, набросив на себя простыню, и задумчиво курил, пока Дагмар была в душе. Выпив, слизав, взяв от нее все, что можно, он не нуждался больше в ее присутствии. Самому идти в душ не хотелось. Он пропитался насквозь теми запахами, которые так отчаянно сейчас с нее вбирал, и теперь лежал в их облаке, а тело было наполнено негой и ленью.

— Кстати, ты ошибаешься насчет семьянина, — крикнула Дагмар из ванной и через секунду появилась в комнате.

— Не понял.

— Ты сказал, что Штирлиц не семьянин. У него есть женщина, она не рядом с ним, но он думает о ней постоянно.

— С чего ты взяла, — ревниво вздернулся Вальтер.

— Ее зовут Александрин, или как-то так. Он звал ее во сне, называл Сашенька. Насколько я могу судить, Сашенька — это маленькое ласковое имя от Александрин, или Александра, как-то так.

— Слушай, а как будет маленькое ласковое имя от Всеволод?

— Как? Напиши, у тебя жуткий акцент, — она встала и принесла ему бумагу и карандаш.

Вальтер написал имя, как запомнил его из газетной вырезки.

— А, князь Всеволод!

— Почему князь?

— Ну был такой князь у русских.

«Все-таки «фон», — подумал Вальтер.

— Ну и как ласково называла мама князя? — усмехнулся Вальтер, протянул к ней руку и провел пальцами по острому плечу.

— Володя, Сева…

— Володя — это Владимир, — зевнув, сказал Вальтер. Его начинал одолевать сон. Хорошо бы сейчас зарыться носом в эту подушку и уснуть часов на пять. — Владимир Ленин, это я точно знаю.

— Владимир — Володя, и Всеволод — Володя, но Всеволод и Сева.

— Я выбираю Сева, — решил Вальтер. — А научи меня говорить «Всеволод» и «Сева» без акцента?

— Не стремись так сильно озвончать первое «В» во «Всеволоде», тут скорее будет «Ф».

— Тогда зачем тут «W», а не «V»? — возмутился Вальтер.

— Нет, для «V» есть буква «Ф».

— Так ты же и сказала «Ф»!

— Нет, «Ф» — это «F»! — Дагмар посмотрела на него и рассмеялась. — Не пытайся понять, просто делай, как я говорю.

— Слушаюсь, мой генерал, — вздохнул Вальтер.

— «Е» нужно говорить мягче и более слитно с предыдущей «С», а у тебя «С» и «Е» совсем раздельно друг от друга, и «Е» совсем твердая. И не надо говорить «З»…

Какое-то время Вальтер ломал язык, пытаясь удовлетворительно произнести два имени, пока, наконец, Дагмар не поставила ему «зачет».

Вальтер замолчал, задумавшись, Дагмар тихо сидела рядом. Шелленберг чувствовал, что нужно стряхнуть с себя эту негу и собираться домой, пока его окончательно не разморило.

«Выспишься дома», — приказал он сам себе, вставая. Его начинала слабо грызть совесть, как будто он обидел Дагмар.

«Она давно этого хотела сама», — попытался успокоить сам себя Вальтер, но отчего-то чувствовал потребность просить у нее прощенья.

Он обнял ее со спины, положив подбородок ей на плечо, и спросил куда-то ей в шею:

— Сможешь меня простить?

— За что? За то, что был сейчас не со мной? — грустно спросила Дагмар, положив ладони Вальтеру на руки.

— О чем ты? — внезапно обмерев, спросил Шелленберг.

Дагмар повернула к нему голову, посмотрела на него пару секунд и сказала ласково:

— Уже простила.

***

Шелленберг стоял у окна в номере отеля «Англетер» в Копенгагене.

Он ждал Штирлица.

На улице собиралась большая толпа, предвкушавшая капитуляцию Германии. В какой-то момент за окном послышались выстрелы и сирены полицейских фургонов и карет скорой помощи.

«Как он будет пробираться через это людское месиво», — с беспокойством подумал Вальтер.

Он отошел от окна и тяжело опустился в кресло.

Штирлиц, как обычно, блестяще справился с возложенной на него задачей — сегодня на вечер была назначена встреча с графом Бернадоттом в шведской миссии.

«До которой еще нужно как-то добраться через разбушевавшуюся толпу», — уныло подумал Вальтер.

Улицы были переполнены участниками Сопротивления, хватающими любого, кто окажется не шведом и не датчанином.

Перед встречей нужно было получить полный отчет от Штирлица… И… И теперь уже точно попрощаться с ним навсегда.

Ты был сейчас не со мной…

С тех пор как Вальтер вышел тогда от Дагмар, эти слова жгли его, растекались горячей волной в груди, в животе, вспыхивали по ночам, когда он пытался уснуть, звенели в голове утром, когда он тяжело вываливался из короткого беспокойного сна.

Да, в тот день он был не с ней, как бы это бредово ни звучало.

Странно узнавать о себе такое в тридцать пять лет, имея за плечами два брака и троих детей.

Вообще Вальтер был довольно равнодушен к интимной стороне своей жизни, наверное, большей частью от того, что секса в его жизни всегда было с избытком. Немки, француженки, польки, шведки — охотно укладывались в его постель, а после женитьбы на Ирене секс и вовсе превратился в рутину. А когда Ирене стала часто уезжать, то обстановка в Берлине накалилась до такой степени, что и вовсе было не до секса — жизнь превратилась в выживание.

«Может, это все от одиночества и безысходности, от того, что единственным созвучным мне человеком в моем окружении все эти годы являлся Штирлиц, — пытался объяснить сам себе свои эмоции Вальтер. — Может, я просто путаю крепкую симпатию с сексуальным влечением…».

Но стоило ему только вспомнить ту ночь с Дагмар — этот запах, эти следы чужих поцелуев на ее коже — и им снова овладевало бешеное вожделение, не имеющее ничего общего с дружеской привязанностью.

Собственно, фантазия Вальтера не простиралась дальше той ночи — он как-то слабо себе представлял такую сторону отношений. В силу своих служебных обязанностей по салону Китти Шелленберг несколько раз слушал записи, где фигурировали охи-вздохи двух мужчин — да хотя бы с тем же Гейдрихом. Но эти записи оставляли его равнодушным, он рассматривал эти стоны как досадный перерыв в важных разговорах, зевал в это время и жевал бутерброды, запивая кофе.

Что же с ним теперь происходит, и как вести себя со Штирлицем Шелленбергу было не понятно.

В попытке расслабиться Вальтер выпил пару рюмок коньяка, но вскоре понял, что сделал этим только хуже — в голове теперь стоял полнейший сладкий дурман.

Шелленберг прошагал в ванную и сунул голову под кран с холодной водой. Постояв так минуту, он взъерошил мокрые волосы полотенцем и решительно задвинул все мысли о Штирлице на задворки сознания, решив перед встречей с Бернадоттом еще раз прогнать в голове свою миротворческую деятельность последних дней…

…Неделю назад, тридцатого апреля, как и было предсказано, Кальтенбруннер освободил Шелленберга от всех занимаемых должностей.

В тот же день в своем бункере покончил жизнь самоубийством Гитлер, предварительно в политическом завещании назначив своим преемником на посту рейхспрезидента и верховного главнокомандующего гроссадмирала Карла Деница.

Получив эти новости, Вальтер, находившийся в Копенгагене, связался с Гиммлером, но тот заявил, что теперь он не в состоянии предпринимать какие-либо дальнейшие шаги. Единственное, о чем он еще смог поговорить с Деницем, это назначение руководителем правительства фон Крозига, а также отставка Риббентропа, а в остальном, сказал Гиммлер, гроссадмирал и его штаб, состоящий главным образом из представителей Вермахта, не проявили понимания в отношении его усилий, направленных на достижение договоренности с Западом.

Гиммлер попросил Вальтера срочно отправиться к Деницу в Плен в земле Шлезвиг-Гольштейн на севере страны и попытаться уговорить новое правительство пойти на уход немецких войск из Дании и Норвегии без боя.

Проклиная все на свете, Шелленберг немедленно выехал из Копенгагена в Плен. Там он связался с фон Крозигом, от которого узнал, что Дениц и генералы не хотят сдавать Норвегию без боя. В штабе Деница царило большое возбуждение: генерал-полковник Беме и Линдерманн, имперский комиссар Тербовен и доктор Бест были вызваны в Плен, чтобы обсудить с Деницем вопрос о Норвегии и Дании.

Поняв все бессмысленность своего вмешательства, Шелленберг вернулся в Копенгаген, где планировал дождаться сигнала от Штирлица в отношении Бернадотта.

Находясь в Копенгагене, Шелленберг, вследствие поступившего ему предложения от нового правительства о сотрудничестве в рамках министерства иностранных дел — надо же, нужно было всему рухнуть, чтобы получить предложение перейти в МИД, — сформулировал и направил в Плен предложения новому правительству распустить НСДАП, упразднить гестапо и СД и срочно сообщить о принятых мерах по радио.

Параллельно Вальтер направил своего уполномоченного представителя в Южную Германию и велел передать своим сотрудникам, что хотя формально они и подчиняются Кальтенбруннеру, который отстранил Шелленберга от должности, но он все же призывает их сохранять личную лояльность по отношению ко нему. Он знал, что может рассчитывать на лояльность значительной части своего штата и не только своего, что должно было стать той основой, на которой он планировал разговаривать с Бернадоттом.

В тот же день Шелленбергу пришлось вернуться обратно в Плен для встречи с фон Крозигом, который предложил Вальтеру остаться при нем в качестве первого заместителя.

По пути не прекращались налеты вражеских штурмовиков, атакующих совершенно забитые дороги, где нескончаемыми колоннами шли отступающие воинские части, лежали горы сожженных автомашин, трупы, подбитые танки. Порой Вальтеру приходилось буквально с боем продвигаться вперед или прятаться от обстрела.

В Плене охрана сообщила ему, что правительство Деница перенесло свою резиденцию в здание морской школы под Фленсбургом.

Шелленбергу пришлось еще раз проделать путь через тот ад, из которого он только что выбрался.

Вечером ему удалось, наконец-то, встретиться с Деницем. Сначала он не хотел и слышать о выводе войск из Норвегии и интернировании их в Швеции. По всей видимости, его военные советники доложили ему о великолепной стратегической позиции армии Шернера. Даже после того, как Шелленберг объяснил ему политическое значение мирного решения этого вопроса и сообщил о возможности вмешательства Швеции, он все еще не понимал, какие выгоды такой исход может принести Германии.

— Этот вопрос имеет весьма важные последствия для будущего, не говоря уже о том, что при этом будут спасены тысячи человеческих жизней. Подобное решение, прежде всего, расположит к нам мировое общественное мнение, — устало в который раз объяснял Шелленберг. — Ведь именно для Германии, потерпевшей поражение, поддержка такой нейтральной страны, как Швеция, имеет немаловажное значение.

Беседа продолжалась до глубокой ночи. Кейтель и Йодль выступали за то, чтобы Шелленберг остался во Фленсбурге ввиду его богатого опыта во внешнеполитических делах.

Однако Шелленберг настаивал на необходимости его срочного присутствия в Швеции, куда он планировал перебраться через Копенгаген.

В заключение они обсудили с фон Крозигом вопрос, в каком качестве Шелленбергу лучше всего отправиться в Стокгольм. Он предложил Вальтеру на выбор титулы посла, чрезвычайного уполномоченного и представителя. Шелленберг предпочел звание посланника, так как оно в точности соответствовало задачам, стоявшим передо ним. Фон Крозиг вызвал статс-секретарей фон Штеенграхта и Хенке, поручив им подготовить документы, подтверждавшие его полномочия посланника и его право заключать соответствующие соглашения.

Утром пятого мая Шелленберг выехал в Копенгаген и остановился в отеле «Англетер», где теперь и ожидал Штирлица…

…Штирлиц появился точно ко времени, как будто стоял за дверью с секундомером в руке.

Вальтер молча пропустил его в комнату, борясь с назойливым дежавю: дешевый отель в Дрездене, когда Штирлиц прилетел к нему перед операцией в Венло, конспиративная квартира в Барселоне, где они планировали операцию «пропавший ребенок», — сколько раз так Вальтер отходил в сторону, пропуская Макса, и всегда в такие моменты что-то радостно екало внутри, а сейчас растеклась тоскливая дрожь.

— Как вы пробрались в отель? — осведомился Штирлиц, снимая легкое тонкое пальто и вешая его в прихожей. — Меня чуть не растерзали.

— Сказал им, что я швед, — уныло ответил Вальтер, глядя, как Штирлиц проходит к креслам и по-хозяйски наливает себе его коньяк.

— Вы говорите по-шведски? — удивился Штирлиц. — Как многого, оказывается, я еще о вас не знал…

— Ровно столько, чтобы сообщить, что я швед, — улыбнулся Вальтер. Ему почему-то нравилось смотреть, как Штирлиц привычным жестом опрокидывает в себя коньяк, не сгибая запястья, хоть это и был классический жест алкоголика.

«Он, наверное, так пил водку у Дагмар», — подумалось вдруг некстати.

— Ваша Дагмар великолепна, — сказал Штирлиц, и Вальтер вздоргнул — ему показалось, что последнюю мысль он произнес вслух.

Но Штирлиц говорил о ней всего лишь в связи с Бернадоттом.

— Граф, благодаря обаянию нашего специалиста по скандинавским рунам, решительно забыл неудачное начало ваших с ним переговоров и готов начать все заново. Я взял на себя смелость, не спросив вашей санкции, обстоятельно намекнуть на те части СС, которые могут быть вам подконтрольны — времени на согласование не было, а эта деталь была существенна, ведь перевозка заключенных требует немалого личного состава. Ваши верительные грамоты как представителя нового правительства его мало интересовали, ваша реальная сила его интересовала больше. Боюсь, официальных обещаний граф наелся с рейхсфюрером.

Шелленберг кивнул и невесело усмехнулся.

— Без преувеличения, фрекен Фрайтаг ваш самый ценный агент. Или она фрау? — уточнил Штирлиц.

— А она разве вам не сказала? — язвительно спросил Вальтер.

— А вы разве не слышали запись нашей с ней, хм, беседы? — невинно осведомился Штирлиц, вольготно развалившись в кресле с рюмкой коньяка.

— Она, бесспорно, один из моих лучших агентов, поскольку служит мне не из страха, а по идеологическим соображениям, — сухо ответил Шелленберг, проигнорировав последний вопрос.

— Она служит вам, потому что влюблена в вас, — неожиданно мягким тоном поправил Штирлиц.

Шелленберг вымученно поднял взгляд на Штирлица.

— Вы полагаете, это наилучшая основа для результативной работы?

— Бесспорно, — не сводя глаз с Вальтера, подтвердил Штирлиц.

Под этим взглядом не отпускающая Вальтера истома последних дней накрыла его с новой силой, он опустил взгляд, встал и отошел к окну.

— Что ж, как бы там ни было, ваша последняя задача в статусе моего подчиненного исполнена, как всегда, блестяще, пришло время проститься, так как вы мне более не подчиняетесь, — проговаривая эти слова, Вальтер не заметил, что вцепился в портьеру, жестко смяв ее в кулаке.

За спиной послышались шаги — Штирлиц встал и подошел к окну, останавливаясь у Вальтера за спиной.

Внезапно чужая рука накрыла его руку и деликатно отняла от портьеры, а другая рука потянула его за плечи от окна.

— Вы бы не стояли у окна… — тихо сказал Штирлиц куда-то Вальтеру в затылок.

Словно в подтверждение его слов на улице коротко грохнула автоматная очередь.

Вальтер резко развернулся, не в силах больше выносить это изматывающее натяжение.

— А вы бы не связывались с Мюллером, — резко бросил он совсем не то и не так, что хотел сказать. — Он утянет вас на дно. Генерал гестапо не сможет исчезнуть в этом мире бесследно, ваша ставка заведомо проигрышная.

— А генерал разведки?

— Генерал разведки прятаться не собирается, от судьбы — тем более. Самое время становиться фаталистом.

Штирлиц усмехнулся, отошел от Шелленберга и снова сел в кресло, не глядя взяв со столика томик Монтеня — Шелленберг, с тех пор как раскрыл шифр резидента, не расставался с этой книгой, желая всегда иметь ключ при себе, и теперь нарочно, в преддверии визита Штирлица, выложил книгу на видное место.

Штирлиц раскрыл наугад книгу там, где она охотно распалась, и процитировал:

-… судьба поставляет нам только сырой материал, и нам самим предоставляется придать ему форму, — он захлопнул книгу и продолжил: — Часто читаете это место?

— Последнее время постоянно, — в упор глядя на Штирлица, отчеканил Вальтер.

— И вы предпочли взять с собой в долгое путешествие именно эту книгу, а не емкости с микрофильмами и не документы адмирала Канариса?

Удар Штирлица попал в цель — с августа сорок четвертого года, как только абвер перешел под командование Шелленберга, он начал делать микрофильмы с наиболее важных документов как военной, так и внешней разведки. Копии эти, запаянные в металлическую емкость, были закопаны в районе озера Ванзее под Берлином, а перед отъездом из Берлина Шелленберг сам распустил дезинформацию, что эти фотокопии уничтожены. Но они лежали там, целехонькие, информационная бомба, которая могла стать для Вальтера как инструментом последнего взлета, так и погибелью.

— Да, именно эту книгу, — сладко улыбнулся Шелленберг, игнорируя остальную часть реплики. — Не хотите узнать, почему?

— Знаете, скучал по такому формату нашего общения, — заявил Штирлиц, откладывая книгу и вставая. — Но всему приходит конец. Если вам есть что мне сказать, то сейчас самое время — мне необходимо срочно вернуться в Берлин.

Они стояли друг напротив друга, Штирлиц — расслабленно, в спокойной позе, руки свободно вдоль тела, Шелленберг — напряженно, руки в карманах сжаты в кулаки.

Вальтер физически ощущал, что он качается на краю пропасти, готовый сорваться, признаться, наконец…

— Сказать, пожалуй, есть что. Первое — Мюллер знает очень многое, хоть и не все. Играя с ним, вы неизбежно проиграете. Второе — если вы хотите воспользоваться помощью Дагмар Фарйтаг, то вы можете сделать это безбоязненно, она — только мой человек, хотя теперь еще и ваш. Не надо, Макс, не сепарируйтесь, — Вальтер мягко предупредил возражения Штирлица, видя, как он дернулся при слове «ваш». — Я лишь хотел сказать, что с ведомством Мюллера она никак не связана.

Вальтер говорил это сейчас, зная, что Штирлиц остался без связи и ищет варианты.

Он вообще готов был говорить что угодно, лишь бы не сказать главного.

А еще — лишь бы задержать Штирлица хоть на долю секунды.

— Благодарю за напутствие, — Штирлиц вежливо склонил голову в прощальном жесте. — Разрешите идти?

— Идите.

Штирлиц спокойно развернулся и пошел к выходу.

«Он уходит, уходит, — панически стучало в голове у Шелленберга. — Он так ничего и не скажет».

И глядя, как Штирлиц потянулся к пальто, Вальтер не выдержал.

— Удачи, Макс. Или лучше Всеволод? — сердце подпрыгнуло кверху, перекрыло дыхание, стукнулось разок где-то в горле и измученным кровавым куском мяса ухнуло вниз. Вальтер перестал дышать, вслушиваясь в дыхание Штирлица.

Тот медленно повернулся.

Вальтер с трудом подавил желание говорить дальше.

Более сильную позицию занимает тот, кто молчит и вынуждает собеседника говорить. Какое-то время оба молчали.

— Вот как? Давно знаешь? — вдруг переходя на «ты», отбрасывая служебный этикет, усмехнулся Штирлиц.

Вальтер ощутил приступ ликующей эйфории.

Все, он пробил эту маску, нет — тысячи масок, достал из раковины этого русского, дотронулся до живого, дышащего, чувствующего содержимого!

— Давно. Собственно, подозревал с первых дней, а узнал точно еще в сорок втором, — Вальтер с усилием спрятал торжество в голосе, стараясь говорить небрежно.

Он ждал от Штирлица вопроса, почему тот до сих пор не в гестапо при таком раскладе, но вопрос Штирлица оказался неожиданным:

— Гнал через меня дезу?

— Нет, никогда! — от неожиданности Вальтер искренне возмутился. — Я же понимаю… — он осекся.

Что он сейчас хотел сказать, что он понимает? Что передай он хоть раз через Штирлица дезинформацию, его бы давно отозвали и расстреляли? А Вальтер никогда бы не допустил такого? Признаться в этом — все равно что признаться в той ночи с Дагмар.

— Значит, мы перешли от «догадываться» к «знать»? — риторически спросил Штирлиц.

— Перешли, — вдруг твердо сказал Вальтер, отбрасывая все колебания, делая широкий шаг навстречу Штирлицу и оказываясь с ним лицом к лицу.

— Макс … — начал Вальтер, сам еще не зная, что хочет сказать, но тут же смешался из-за имени: — Прости, мне так привычнее, чем Всеволод…

Взгляд Штирлица вдруг сделался тоскливым и больным.

— Мне так тоже уже привычнее, — как-то безнадежно сказал он.

Шелленберг придвинулся еще ближе, пытаясь поймать взгляд Штирлица, который расфокусированно смотрел куда-то сквозь Вальтера.

— Ты не помнишь меня? — вырвалось у него против воли.

Терпеть было уже невмоготу — хотелось схватить Штирлица за лацканы идеального пиджака и трясти, вытрясая признание — что да, он его помнит, да, он его не забывал никогда!

Штирлиц, наконец, посмотрел Вальтеру в глаза и, как это часто с ним бывало — Вальтер замечал это за ним и ранее — замер, будто загипнотизированный, выискивая в глазах у Вальтера что-то, что было ведомо только самому Штирлицу.

— Помню, — неожиданно низко сказал он, кладя Вальтеру ладони на плечи и чуть притягивая к себе. — Вальтер Шелленберг из Саарбрюккена, недавно исполнилось семь, у папы фабрика роялей… — теперь лицо Штирлица было так близко, что каждое слово опаляло Вальтера дыханием.

— Засмотрелся на птиц и потерялся… — как-то завороженно продолжил Штирлиц и закончил хриплым шепотом: — А я — нашел…

И дальше Вальтер уже не понял, как вдруг это произошло, кто сделал первый шаг, а кто поддался, только он больше не ощущал ничего вокруг себя: только твердые губы на своих губах, настойчивый язык, ласкающий его язык, небо, губы; горячие руки, стискивающие его плечи; а под своими руками Вальтер чувствовал жесткие волосы на чужом затылке…

Это было так странно, до жути, до восторга странно! Впервые в жизни целовал не он, а целовали его — напористо, будто нарочито грубо, целовали голодно и отчаянно.

Не было сейчас ни воплей толпы за окном, ни пальбы, ни воя сирен.

Пропали из мыслей Бернадотт, и трусоватый Гиммлер, и мертвый Гитлер, и капитулирующие истекающие кровью остатки немецкой армии, а в голове стукало только одно — еще, еще, еще, еще…

…Он оторвался от Штирлица задыхающийся, распаленный, шальной, наполненный до краев каким-то неведомым раньше восторгом, взглянул тому в лицо и… — встретил взгляд, наполненный смесью мучительного раскаянья, темного вожделения и растерянности.

Вальтера будто окатили холодной водой.

Он продолжал по инерции хвататься за Штирлица, думая при этом, что вот сейчас его можно толкнуть в любую сторону — ведь он раскрылся, после стольких мучительных лет одиночества в глубоком тылу врага он раскрылся, показался… Потяни Вальтер его сейчас на себя — и тот пойдет, зачарованно пойдет за ним, толкнет на кровать, прижмет своим телом…

А что потом?

Максу это не нужно. Он его не простит потом. Нет, Макс себя не простит потом, что позволил себе оступиться в самом конце пути.

— Тебе это не нужно, — с каким-то горьким разочарованием произнес Вальтер, упираясь Максу ладонями в грудь. Тот еще по инерции держал Вальтера за плечи, преодолевая сопротивление.

— Тебе это не нужно, — громче и увереннее повторил Вальтер. — Возвращайся домой, возвращайся победителем, героем, пока еще можешь, — Вальтер не отказал себе в удовольствии положить ладонь Максу на щеку и провести по ней первый и последний раз, воруя это сладостное и греховное прикосновение. — А я только утяну тебя с собой на дно… Ну, иди!

И Вальтер почувствовал, как соскользнули чужие руки с его плеч.

Штирлиц постоял секунду, растерянно глядя на Вальтера, потом повернулся, снял с вешалки пальто, взялся за ручку двери, но вдруг остановился и вытащил из кармана пальто бумажник.

Раскрыв его, он вынул из внутреннего кармашка какой-то предмет, взял Вальтера за руку, положил предмет ему в ладонь и закрыл ее своей рукой.

После этого он решительно развернулся и вышел, не оглядываясь.

Вальтер какое-то время стоял, тупо глядя на захлопнувшуюся за спиной Макса дверь, а потом медленно разжал кулак.

На ладони лежала, поблескивая, его старая запонка с синим камнем, которую он потерял давным-давно, в тот достопамятый день, когда согласился работать на машину под названием СС.