Часть 18 (1/2)

Германия, Берлин. Дания, Копенгаген. 1945 год

Вальтер Фридрих Шелленберг

— Доктор Мюзи согласился оповестить мировую общественность о смене политического курса Германии? — спросил Шелленберг, следя за неподвижным лицом Гиммлера и пытаясь проникнуть в его эмоции сквозь непрестанный раздражающий блеск пенсне.

— Он выразил готовность это сделать в ответ на мое обещание, что каждые две недели тысяча двести — тысяча триста евреев из концлагерей будут вывозиться в Швейцарию, откуда Мюзи берется доставить их в США, — нехотя ответил Гиммлер, и Шелленберг понял, что тот что-то не договаривает.

— У него есть еще какие-то условия? — деликатно осведомился Шелленберг.

— У меня, — после некоторой паузы ответил Гиммлер. — У меня есть условия.

Шелленберг молчал, понимая, что любые наводящие вопросы сейчас будут расценены как нарушение субординации, которой он и без того в последнее время часто пренебрегал.

— Я думал о том, что справедливо будет получить материальное вознаграждение за свои услуги, — выдал, наконец, Гиммлер.

Шелленберг поперхнулся.

— В каком смысле? Рейхсфюрер…

— Молчите, Шелленберг. У каждого заключенного еврея за границей полно родственников банкиров и финансовых воротил. Германия нуждается в валюте. Ваша афера с английскими фунтами была хороша, но, похоже, она себя исчерпала.

Гиммлер сейчас говорил об операции «Бернхард» — немецкая разведка под руководством Шелленберга сумела настолько виртуозно наладить производство английских фунтов, что даже крупные европейские банки принимали их как подлинные, маркируя не более десяти процентов как фальшивые. Шелленберг даже расплатился в сорок третьем фальшивыми фунтами за секретные документы английской разведки, добытые из английского посольства в Анкаре, не вызвав никаких подозрений.

В итоге оборот фунтов, напечатанных немецкой разведкой, достиг таких объемов, что в Англии готовили денежную реформу с целью изъятия из оборота старых купюр. Эта операция по печатанию фальшивых денег всегда тревожила Вальтера, он постоянно ждал прокола с этой стороны, но, признаться, она действительно помогла решить проблему финансирования.

Однако то, что сейчас нес Гиммлер, мало того, что никоим образом не наполнило бы казну, но и поставило бы крест на переговорах.

Шелленберг и так с большим с трудом добился осторожных успехов на поприще мирных переговоров со странами Запада.

С учетом недавно провозглашенной Гитлером политики «выжженной земли», перспектива любых сепаратных переговоров и без аппетитов Гиммлера выглядела плачевной.

Незадолго перед наступлением в Арденнах в декабре прошлого года Гитлер еще раз собрал генералов сухопутных войск и обратился к ним с последним призывом, напоминая о крайне тяжелом положении Германии. Оглянувшись на историю Германской империи, он кратко обрисовал проблемы немецкого народа в средние века и происходившие после тридцатилетней войны вследствие Вестфальского мира, военные столкновения в сердце Европы. Затем он охарактеризовал Германию как ядро континента, которое постоянно находилось под давлением и было вынуждено вступать в самые различные — и плохие, и хорошие — отношения с соседними народами. Вследствие такого тяжелого положения Германия никогда не была свободной и самостоятельной в принимаемых ею решениях, она всегда должна была в своем политическом и экономическом развитии лавировать между Востоком и Западом.

После этого исторического введения Гитлер перешел к вопросам идеологии и заявил, что в жизни существует только один вечный «закон культуры» — отбор и выживание сильнейших и храбрейших. Этот закон проявляется уже в жизнедеятельности простейших клеток и пронизывает существование всех живых организмов — от микробов до высших млекопитающих и человека. Человек, сказал Гитлер, сформулировал на основе высших принципов такие понятия, как справедливость, мораль и тому подобное, но все это лишь вспомогательные средства для поддержания общественного порядка в рамках той или иной социальной системы. Эти средства изобретены человеком и ни в коем случае не отражают вечного закона борьбы и отбора. Решающее значение имеет по-прежнему лишь воля к жизни — в жизни побеждает сильнейший, и только он определяет, что такое справедливость и мораль.

Германия ведет борьбу не на жизнь, а на смерть, говорил Гитлер, если она проиграет ее, то проявит свою биологическую слабость и, следовательно, должна будет отвечать за все последствия этого факта. Но если западные державы считают, что победа будет на их стороне, они заблуждаются. Если им удастся сокрушить тот бастион, которым является Германия, следуя своей политике «безоговорочной капитуляции», победа достанется не Западу, а Востоку, которую тот заслужил. В результате совершенно безразлично, какие политические позиции будут заняты по отношению к Востоку. В случае поражения немецкий народ должен будет безропотно покинуть авансцену истории. И поскольку ему, Гитлеру, известно, что это будет означать для Германии, он требует напряжения всех сил и борьбы до последнего патрона.

Шелленберг был потрясен тем, что в конце этой речи из толпы генералов раздался возглас: «Хайль Гитлер!».

А еще во время этой безумной речи фюрера он не мог снова не обратиться мыслями к Штирлицу, для которого понятия морали, справедливости и добра были не относительными, а абсолютными. Сколько еще офицеров СС думает так же, как Штирлиц? А сколько их, кто думает так же, как Гитлер?

Шелленберг тогда снова с горечью убедился, насколько велика была еще сила внушения, которой обладал Гитлер, и насколько тяжело влиять на совершенно очарованного им Гиммлера.

Несмотря на это, Шелленберг продолжал давить на Гиммлера по части договоренностей с западными державами о каком-нибудь компромиссе, пусть это будет даже видоизмененная капитуляция.

— Если мы хотим договориться хоть о каком-то компромиссе, то, прежде всего, мы должны распустить концлагеря и потушить печи, — убеждал он Гиммлера.

Весь сорок четвертый год Шелленберг зондировал почву в Швеции, чтобы свести с Гиммлером президента еврейского союза доктора Жана Мари Мюзи, который поддерживал тесные связи с верховным раввином доктором Штернбухом — тот, в свою очередь, ранее был членом исполнительного комитета союза раввинов Соединенных Штатов Америки.

В какой-то момент из-за своей деятельности Шелленберг был в шаге от ареста — в конце лета сорок четвертого отдел Мюллера перехватил радиопередачу, в которой говорилось об этих шагах, упоминалась фамилия Керстена, а также то обстоятельство, что шеф иностранной разведки Вальтер Фридрих Шелленберг участвует в этом деле. Мюллер и Кальтенбруннер сразу же начали тайное расследование, которое, однако, благодаря влиянию Керстена на Гиммлера удалось приостановить, а подготовку к переговорам возобновить.

В начале октября прошлого года из Швейцарии Шелленбергу сообщили, что Мюзи готов прибыть в Берлин и вступить в контакт с Гиммлером. Главная тема переговоров, говорилось в донесении, — судьба евреев в Германии.

Вскоре после этого Мюзи действительно появился в Берлине. Он сразу же сообщил Шелленбергу, что преследует только одну цель — содействовать освобождению евреев, заключенных в концлагеря. Он выразил желание, чтобы евреям была предоставлена возможность эмигрировать через Швейцарию в Америку. Вместе с ним Шелленберг доехал из Берлина до Бреслау, где они пересели на спецпоезд Гиммлера, который как раз отправлялся в Вену. Первые встречи Мюзи с Гиммлером, на которых присутствовал и Шелленберг, проходили вблизи Вены, где поезд Гиммлера стоял несколько дней.

Поначалу Гиммлер затрагивал вопросы самого общего характера — видимо, чтобы сперва получить представление о том, кто такой Мюзи и каково его влияние в политической жизни. Но Мюзи настойчиво стремился перейти непосредственно к делу, и, в конце концов, Гиммлер не смог больше противостоять страстным аргументам швейцарца. Он высказал свое принципиальное согласие на освобождение из немецких концлагерей заключенных еврейской национальности. В присутствии и под нажимом Шелленберга Гиммлер продиктовал Кальтенбруннеру приказ, согласно которому всем заключенным евреям должно было быть предоставлено удовлетворительное обслуживание и запрещалось причинять им какой-либо ущерб. Приказ был направлен генеральному инспектору концентрационных лагерей.

Затем был обсужден вопрос об освобождении всех находящихся в женском лагере Равенсбрюк евреек, француженок и полек. В итоге Гиммлер согласился, хотя и не без колебаний, начать освобождение безотлагательно. Для защиты от гестапо Гиммлер наделил Шелленберга при осуществлении одной из первых таких акций чрезвычайными полномочиями.

Тогда же, после переговоров в Вене, Шелленберг перед отъездом не отказал себе в удовольствии немного расслабиться и сходить в Миноритенкирху. Исполняли редкие произведения, которые можно услышать только в Вене или в Италии, и то не повсеместно, в числе прочих — концерт Антонио Сальери для фортепиано с оркестром си-бемоль мажор.

Слушая хрустальные в своей строгости восходящие фортепианные пассажи, в которых уже угадывалась предтеча страстных моцартовских концертов, но в которых еще сохранялась наивная холодная свежесть той эпохи, Шелленберг думал о Штирлице, сожалея, что того нет рядом, и вспоминая их давнюю музыкальную дискуссию, в которой он страстно защищал в глазах Штирлица Антонио Сальери.

— О какой зависти может идти речь? — горячился Вальтер, тем больше, чем снисходительнее становилась улыбка Макса. — Он был императором музыкального мира! Между прочим, это он пропихнул «Женитьбу Фигаро» на подмостки вновь после того, как ее сняли со сцены, потому что высоко оценивал ее художественные достоинства, несмотря на то, что написана она была по либретто опального Бомарше! А Моцарт зарабатывал достаточно много денег, но не умел жить по средствам, поэтому еле сводил концы с концами, а вовсе не из-за того, что его карьерному росту препятствовал Сальери! Да еще эта его усвоенная от отца ненависть к итальянцам…

— Венецианец. Сальери был венецианцем. Маленькая, но гордая республика, — мягко поправил его Штирлиц.

— Тем более, если вы знаете его биографию, как вы можете верить этим придуманным наветам, или… — Вальтер вовремя прикусил язык, потому что у него чуть не вырвалось «или вы изучали историю Моцарта и Сальери исключительно по Пушкину?».

— Или вы не знали, что Сальери после смерти Моцарта бесплатно учил его сына? — выкрутился Шелленберг. — Он вообще бесплатно учил многих знаменитых композиторов — Бетховен, Лист, Шуберт! В конце концов, если вы слышали его концерты, то не можете не видеть в двадцать третьем концерте Моцарта влияния си-бемоль мажорного концерта Сальери! — переменил тему Вальтер.

— Не довелось, — развел руками Штирлиц.

Вальтер тогда пытался наиграть фортепианную партию концерта, то самое место с восходящими повторяющимися пассажами, украшенными мелизмами, которое вызывало в нем особый трепет, но сбился, смешался, и они, смеясь, перешли на исполнение дуэтом популярной песенки.

Сидя тогда в одиночестве в прохладном зале Миноритенкирхи, слушая строгую и стройную мелодию, Шелленберг вспоминал этот спор и думал, как он вернется из Вены, расскажет Штирлицу об этом концерте и снова попытается наиграть фортепианную партию, не зная еще тогда, что больше никаких совместных вечеров со Штирлицем уже не будет…

…Разумеется, Мюллер сразу же начал оказывать ожесточенное сопротивление деятельности Шелленберга по вывозу евреев, и только наличие чрезвычайных полномочий помогло Вальтеру начать готовить к вывозу первую партию заключенных.

Казалось бы, дело шло на лад, контакты с Западом установлены, продемонстрирована добрая воля Германии к смене политического курса, и вот теперь выясняется, что на второй беседе Мюзи и Гиммлера, на которой Шелленберг не присутствовал, Гиммлер заявил встречные материальные требования.

Шелленберг с трудом сдерживал желчь.

— Рейхсфюрер, вы отдаете себе отчет, — начал Шелленберг, игнорируя протокол, — что те средства, которые Германия может получить от нескольких тысяч заключенных, не идут ни в какое сравнение с теми репутационными издержками, которые мы понесем, если будем обусловливать роспуск концлагерей денежными требованиями?! В условиях, когда все и очень скоро кончится крахом, мы должны думать не о сиюминутном материальном, а о стратегическом!

— Я уже заявил эти требования, — нехотя ответил Гиммлер. — И отказ от них точно так же будет сопряжен с потерей лица.

Шелленберг вскочил с кресла и лихорадочно походил по кабинету. Он уже давно отбросил всяческую услужливость и раболепие подчиненного и осаживал себя только тогда, когда Гиммлер явно давал ему понять, что он зарывается.

— Транспортировкой заключенных занимается Красный крест в кооперации с СД. Германия сейчас переживает не лучшие времена, поэтому основную финансовую нагрузку в данном вопросе несет Красный крест. Я полагаю, будет уместно сказать доктору Мюзи при следующей встрече, что все полученные от заключенных суммы будут переданы в организации Красного креста. Так мы не потеряем лицо, поменяв мнение, но обоснуем свои предложения, — балансируя на грани утраты фирменного вкрадчивого тона, предложил Шелленберг.

Странное дело, чем меньше он лебезил и заискивал перед Гиммлером, тем большее влияние приобретал. Рейхсфюрер молча проглотил ультиматум и лишь кивнул в знак согласия и в знак того, что аудиенция окончена.

Шелленберг в сильнейшем раздражении покинул кабинет Гиммлера, спустился вниз, сел в служебный автомобиль и поехал в свой кабинет на Беркаерштрассе.

Он понимал, откуда берет начало меркантильный интерес Гиммлера. В конце прошлого года штандартенфюрер СС Бехер вел по этому поводу переговоры в Швейцарии с небезызвестным Салли Мейером, одновременно установив контакт с Гиммлером. Однако его переговоры велись исключительно на экономической почве — в качестве вознаграждения за освобождение венгерских евреев были затребованы валюта, тракторы, медикаменты и прочие товары. Начатые Бехером переговоры были продолжением так называемой операции «Манфред Вайс» — владельцы концерна «Манфред Вайс» получали разрешение в обмен на свои предприятия выехать в Португалию. СС тогда извлекло из этой сделки большую выгоду. Видимо, и теперь вместо стратегического плана по спасению Германии высшее руководство СС в аналогичных переговорах видело способ расширить масштабы подобных махинаций.

Шелленберг с тяжелым чувством вернулся в свой кабинет-крепость.

С недавних пор кабинет окончательно сделался крепостью.

Вернувшись в достопамятный злосчастный день от Штирлица, когда тот, почерневший от горя, прилетел из Кракова, Шелленберг первым делом дал распоряжение адъютанту более ни при каких обстоятельствах не пропускать никого из подчиненных без предварительной записи.

И, боже, до какой же степени он приблизил к себе Штирлица, если даже адъютант недоверчиво переспросил, распространяется ли данное указание и на штандартенфюрера Штирлица!

— Без исключений, — процедил тогда Вальтер и заперся в кабинете.

Он был раздавлен.

Конечно, еще тогда, на озере в замке Геринга он почувствовал наметившиеся изменения в отношении к нему Штирлица — его ворчливая колючесть приобрела какие-то новые, холодные оттенки.

Шелленберг действительно не поехал провожать Штирлица на аэродром, не нашел в себе сил снова делать хорошую мину при плохой игре.

Он вообще до последнего сопротивлялся отсылке Штирлица в Краков, понимая, зачем его подчиненный туда рвется.

Но Гиммлер, ошалевший от жажды наживы, подстрекаемый Бройтигамом, уже не хотел отказываться от идеи опустошения Краковских музеев, а Штирлиц был единственным, кто слыл в управлении специалистом по искусству, не считая самого Шелленберга.

Вальтер даже осмелился предложить Гиммлеру свою кандидатуру, чем вызвал кратковременную вспышку гнева у рейхсфюрера:

— Вам нечем заняться на своем рабочем месте, Шелленберг, вы хотите устроить себе отпуск?

И Шелленберг не рискнул более сопротивляться выполнению приказа, учитывая шаткость своего положения.

Узнав, что гестапо будет наблюдать за действиями искусствоведческой группы, Шелленберг весь облился холодным потом. Если Штирлиц действительно будет участвовать в поиске пропавшего снаряда «Фау», и его накроет гестапо, это будет означать немедленную гибель самого Шелленберга и, не исключено, гибель всей его семьи. Не было никаких сомнений в том, что под пытками в гестапо станет известно и их совместное участие со Штирлицем в операции «пропавший ребенок», и попустительство Шелленберга, приблизившего к себе врага Рейха.

С трудом придя в себя от приступа паники, Шелленберг, прежде всего, прикрепил к наблюдению за Штирлицем, а заодно и за Швереровскими ищейками двух своих личных агентов. Эти два персонажа были хороши тем, что завербованы они были на краткосрочной основе, не были фанатичными нацистами и, если простимулировать их материально, с радостью воспользуются возможностью скрыться в любой нейтральной стране.

Очень скоро поняв, что Штирлица ведут сразу трое: гестапо, он сам и неизвестный связник, Шелленберг пришел на прием к Гиммлеру и разразился гневной тирадой о том, как неразумно и топорно работают люди Шверера, что, по донесениям Штирлица, в Кракове действует диверсионно-разведывательная группа, что есть возможность попытаться выйти на эту группу, но гестаповские ищейки исключают любую возможность контакта. После этого Гиммлер устроил скандал Кальтенбруннеру, и люди Шверера были незамедлительно отозваны. Шелленберг при этом старался не думать о том, что будет, если «Фау» все-таки попадет в руки союзников или партизанских отрядов, молясь, чтобы снаряд утонул где-нибудь в междуречье Вислы и Вислоки.

Впрочем, «Фау» был вторичен, Шелленберг смотрел дальше — американцы вплотную подошли к созданию ядерной бомбы, в то время как немцы после диверсии англичан на заводах тяжелой воды в Норвегии были в какой-то степени отброшены назад, поэтому Шелленберг неустанно работал над добычей разведданных из группы Оппенгеймера и снабжал самой последней информацией группу перспективных ученых, находившихся в лагере в горах. Через Штирлица та же информация поставлялась Советам, там на нее смотрели свежим перспективным взглядом советские ученые Курчатов и Иоффе, а результаты их работы опять же получал Вальтер через свою агентурную сеть, таким образом, на него работали американцы, русские и немцы. До смешного просто, и не нужно организовывать сложные утечки информации, когда под рукой такое сокровище. Иногда, предпринимая что-нибудь эдакое, Вальтер чувствовал давно позабытый азарт и некое подобие всемогущества, как в ранние годы своей службы, когда еще мечтал заниматься чистым ремеслом и дергать за ниточки сильных мира сего.

«Фау», при всей его инновационности, представлял собой лишь средство доставки, а вот что эта ракета будет доставлять — именно этот вопрос становился принципиальным, поэтому Вальтер изо всех сил загонял ученых, требуя от них успехов на поприще создания ядерной бомбы.

То, что эта информация одновременно утекает в Советы, Шелленберга не волновало — Советы были на много шагов позади американцев, и реальную опасность в этом плане представляли именно Штаты. Шелленберг не так уж лукавил, когда распинался перед Штирлицем о новом миропорядке, передавая материалы американского атомного проекта, он действительно твердо был убежден, что основой нового мирового порядка может быть только паритет вооружений у всех крупных игроков геополитической сцены. Создание ядерной бомбы группой Оппенгеймера было вопросом дней, поэтому единственным гарантом безопасности могло стать только создание аналогичного вооружения другими игроками, и чем скорее, тем лучше. Польза от информации, которую Вальтер получал из группы советских ученых, обрабатывающих данные Оппенгеймера, перевешивала риск от того, что Советы могли прийти к созданию бомбы первыми.

Играя таким образом разведданными, получая информацию сразу и от Оппенгеймера, и от Курчатова, дозируя и тщательно отбирая ту информацию, которая должна поступать через Штирлица к Курчатову, а потом пользуясь в обратном порядке плодами труда советской группы через внедренных туда агентов, Шелленберг максимально приблизил немецкую науку к созданию ядерной бомбы, они шли уже ноздря в ноздрю с американцами.

В марте прошлого года в обстановке строжайшей секретности на площадку, закодированную на картах как объект L, расположенную вблизи села Михайловское западнее Гомеля, были доставлены компоненты «объекта Локи» и произведена установка ядра, содержащего минимальные 52 килограмма металлического урана-235, внутрь взрывной оболочки, монтаж детонаторов и подъем готового комбинированного ядерного устройства и контролирующей аппаратуры на вершину стальной башни. В восемнадцати километрах к западу был сооружен командный пункт, а в тридцати семи к северо-западу — наблюдательный. Также установлены сейсмографы, регистраторы уровня радиации и давления, записывающие камеры.

Третьего марта сорок четвертого года «объект Локи» был взорван.

Шелленберг лично присутствовал в наблюдательном пункте вместе с Гиммлером.

Результат превзошел все ожидания. В радиусе двух километров было уничтожено все дотла.

Тогда Шелленберг понял, что отныне он до конца своей жизни не забудет тот момент, когда все вокруг стало сперва ослепительно белым, а затем пепельно-серым.

«Мы попадем в ад», — первое, что пришло ему в голову, когда он увидел выжженную землю.

С того момента яснее, чем когда бы то ни было, Вальтер осознавал необходимость отстранения Гитлера от власти. Да, бомба была не готова к применению, да, средство ее доставки — ракета «Фау» — находилось в стадии разработки, а соотношение сил на фронте было таково, что немцы просто не успели бы доработать свое ядерное оружие до наступления краха. В этой связи особенно нужна была передышка, нужен был мир, любой, постоянный, компромиссный, сепаратный, временный, перемирие — что угодно, только бы вдохнуть, только бы ослабить напряжение на фронтах и в экономике. Отстранение больного психопата от власти, роспуск наиболее одиозных структур СС, погашение печей, ликвидация концлагерей, доработка ядерного оружия и средства его доставки — и Германия сможет снова диктовать свои условия, снова занять подобающее место на мировой арене как равноправный игрок.

Ядерная бомба может быть только компонентом в системе сдержек и противовесов, но никак не орудием ведения реальной войны — в этом Вальтер был твердо убежден.

Поразмыслив, Шелленберг решил не беспокоиться насчет Штирлица и пропажи «Фау» — на фоне всего остального это уже было не так существенно.

Единственным существенным вопросом сейчас был вопрос скорейшего заключения мира, причем такого мира, в котором со стороны Германии выступали бы люди, способные спасти страну от варварского разграбления.

Благодаря полученным от адмирала Канариса документам он знал, что верхушка СС и вермахта уже приготовила себе не просто пути отхода, а еще и педантично готовила себе место в новом мировом порядке. Основными фигурами, которые должны были продолжать дело Гитлера после того, как в Берлин войдут русские танки, становились генерал Гелен и рейхсляйтер Мартин Борман.

Борман внушал Шелленбергу неприязнь. Контраст между ним и Гиммлером был поистине гротескным; если Гиммлер представлялся Вальтеру похожим на аиста на заросшем лилиями пруду, то Борман скорее напоминал свинью в картофельном поле.

Это были не те люди, при помощи которых можно было восстанавливать страну из пепла. Знал Шелленберг и то, что сесть на хвост уходящему поезду планировал также и Мюллер. Также за эти годы стало понятно, что Гиммлер, несмотря на то, что он представляет реальную военную силу Германии, не может быть тем лидером, который может повести за собой нацию, хотя вслух Вальтер усиленно убеждал его в обратном, лишь бы подтолкнуть, наконец, к действиям.

Нужны были новые, значимые имена весомых людей, из которых можно было бы составить контуры будущего правительства.

Единственная фигура, с которой можно было на текущий момент вести переговоры со стороны союзников, был Аллен Даллес, глава резидентуры США в Европе. Ни в коей мере не отказываясь от переговоров по линии «Гиммлер — Даллес», Шелленберг, тем не менее, знал, что Германия интересует Штаты лишь до тех пор, пока может быть использована в борьбе с Советами. Как только опасность Советов руками Германии будет устранена, она будет включена в орбиту интересов Вашингтона и Лондона, как и остальная Европа, на зависимых, если не колониальных началах.

Согласно данным разведки Шелленберга не только Сталин готовил пугающие планы в отношении Германии. В руки шестого управления попал план, который в сорок четвертом подготовили западные союзники для послевоенной Германии за авторством министра финансов США Генри Моргентау. И если еще в сороковом году Германия рассматривалась Штатами и англичанами в качестве ведущей державы, то уже в сорок четвёртом план предполагал отдачу ряда территорий СССР, Польше, Франции и разделение оставшихся земель на два независимых государства, а также полную демилитаризацию — разоружение вермахта и уничтожение военных материалов и предприятий. Отдельная графа плана касалась Рурской области — промышленного центра Германии. Там предполагалось даже разрушение угольных шахт, плюс конфискация всей авиации, включая гражданскую, и всех активов страны за рубежом; контроль среднего и высшего образования; запрет внешней торговли и рыболовства; вырубка лесов; принудительный труд немцев за пределами Германии. По сути, план Моргентау в случае принятия предполагал превращение поверженной Германии в аграрную страну с возможностью ее дальнейшего дробления на крохотные государства: всю территорию созданных в западной зоне двух стран планировалось разделить на восемнадцать областей с обеспечением их возможностью стать автономными.

Днем и ночью Шелленберг, потеряв покой и аппетит, тасовал колоду всех мало-мальски значимых политических и церковных деятелей, в попытке выстроить контуры будущего немецкого правительства, параллельно продолжая усиленно готовить переговоры Гиммлера и Даллеса.

Дело осложнялось тем, что все мало-мальски серьезные лидеры сейчас сидели по тюрьмам и концлагерям, и Шелленберг хотел под шумок эвакуации евреев вывезти и тех, на чьих кандидатурах он все-таки остановится.

Вальтер уже отчаялся, но на днях в гестапо попался один интересный кадр — некто пастор Шлаг. Попался на совершеннейшей ерунде по доносу прихожанина. Бегло ознакомившись с биографий пастора, изобилующей зарубежными контактами с сильными мира сего, Шелленберг почувствовал, как приятно похолодело внутри от предчувствия значительной удачи. Немецкое духовенство сильно дискредитировало себя коллаборацией с гитлеровским режимом, и серьезный незапятнанный деятель церкви с весомыми контактами сейчас был жизненно необходим в обойме политиков и военных.

Теперь дело заключалось лишь в том, чтобы разыграть не просто комбинацию, а многоходовку. И в этом деле ему, как никогда, нужен был Штирлиц.

Когда Шелленберг получил рапорт своих агентов о контактах Штирлица в Кракове, он уже был готов ко всему, поэтому, прочтя доклад, не испытал тех обжигающих чувств, когда увидел газетную вырезку в Мюнхенском автосалоне. Глядя на прикрепленную к докладу своей агентуры фотографию человека, являвшего собой копию Штирлица — не нынешнего, постаревшего и заматеревшего, а копию того, семнадцатилетнего Всеволода Владимирова, — Шелленберг испытал только одно чувство — огромное, всеобъемлющее, непереносимое сострадание.

Он силился представить себе чувства Макса, на протяжении десятилетий оторванного от дома и не имеющего возможности видеть, как растет его ребенок. Даже в те не слишком долгие периоды времени, когда Ирене с детьми была в Швейцарии, Шелленберг чувствовал себя каким-то располовиненным, но он даже тогда хотя бы мог изредка их навещать и каждый день звонить, слушая лепет маленькой Сибилле, с которой он провел куда меньше времени, чем с Инго и Ильке.

Перехватив Штирлица на аэродроме под носом у гестапо, Шелленберг чуть ли не на руках втащил будто присыпанного пеплом подчиненного в дом, пытаясь начальственной грубостью привести того в чувство.

Но Штирлиц выглядел как человек, достигший края, и Вальтер растерялся.

Надежный, благородный, теплый цюрихский незнакомец сейчас выглядел как человек, горящий заживо.

И Вальтер не выдержал. Одним шагом преодолев расстояние от камина до дивана, он опустился на колени рядом со Штирлицем, не заботясь о потере начальственного авторитета и чистоте брюк, прикоснулся аккуратно к его лицу и рукам, стараясь вложить в этот простой жест всю свою поддержку, и, не находя слов, сказал что-то незначащее, совсем не то, что хотел и что вообще мог позволить себе сказать…

…И в ужасе отшатнулся, когда встретил полный ненависти взгляд Штирлица.

Этот взгляд полоснул его в тот момент, когда он был больше всего открыт, когда готов был рассказать, что он помнит, что он знает: и про Цюрих, и про Всеволода Владимирова, и про сына, и про то, как он спровадил своих агентов, получив от них рапорт.

В этот момент он ясно понял, что как бы он ни прикрывал Штирлица, как бы ни искал с ним точки соприкосновения, как бы ни хранил в детской памяти восторженные воспоминания о нашедшем его благородном юноше, взявшем в свою теплую руку его холодную ладонь, — он всегда был, есть и будет для Штирлица врагом, которого можно только ненавидеть.

Будто пьяный, Вальтер добрался до своего кабинета на Беркаерштрассе и отдал адъютанту приказ никогда больше не допускать к нему никого из подчиненных без предварительной записи.

С тех пор он засел в своем кабинете-крепости, будто сыч, выходя наружу только затем, чтобы выбежать стремительно из здания, сесть в автомобиль и умчаться на Принц-Альбрехтштрассе по вызову Гиммлера, а потом так же стремительно вбежать обратно в свой кабинет по возвращении.

Не было больше дружеских посиделок с кофе и сигаретами, пограничных пикировок, шуток, не к кому было больше присаживаться на подлокотник кресла, не перед кем было расхаживать вдоль каминной и книжных полок, поглаживая пальцами корешки книг или статуэтки…

…Вальтер встал и нервно походил по кабинету.

Хуже всего, что в отсутствие прежней близости между ними возможностей контроля над Штирлицем стало в разы меньше. Если раньше можно было читать в интонациях, взглядах, реакциях, то сейчас Вальтер сам свел их общение к сухим отчетам, передаваемым через секретаря, или к расширенным еженедельным совещаниям в толпе прочих сотрудников управления.

На таких совещаниях Вальтер подчеркнуто не смотрел на Штирлица, даже когда тот говорил. Он знал, что посмотри он на эту высокую стройную фигуру в форме, и в груди заноет, заколотится, и он снова будет искать себе оправдание, чтобы вновь приблизить к себе этого невыносимого русского.

Если бы были хоть какие-то успехи на почве разгадывания шифра резидента-одиночки, то Вальтер выдохнул бы спокойно, полностью взяв деятельность Штирлица под контроль.

Но криптоаналитики буксовали на месте. Наибольших успехов в дешифровании советских и польских шифров достигала криптоаналитическая служба абвера. После перехода абвера под управление Шелленберга он с новой силой взялся за дешифровку радиограмм резидента-одиночки, причем делать это мог в отсутствие какого-либо контроля со стороны Мюллера — но никаких успехов на этом поприще так и не достиг.

— Это личный шифр, вероятно, по какому-то редкому изданию. Тут если не найти книгу, по которой шифровали, любые наши комбинации будут бессмысленны, — говорил ему начальник дешифровального отдела абвера.

Шелленберг, когда еще был вхож в дом к Штирлицу, многократно перебирал книги, пытаясь угадать, какая книга используется хозяином чаще других, какая книга имеет устоявшиеся развороты на определенных страницах, но в богатой библиотеке Штирлица рыться нужно было сутками, причем в отсутствие хозяина.

Вот и сейчас, замерев перед книжной полкой в своем кабинете, Шелленберг вновь и вновь скользил пальцами по корешкам книг, пытаясь проникнуть в ход мыслей Штирлица.

Гете, Гейне, Шиллер — сразу нет. Слишком явно, слишком на виду. Кто-то еще из реакционных опальных писателей? Нет, все это слишком прямолинейно. А разной философической литературы в доме Штирлица — от пола до потолка, можно всю жизнь копаться.

Вальтер вздохнул и, чувствуя потребность отвлечься и избыть из себя эту сросшуюся с ним тошнотворную тоску — тоску, спровоцированную неудачным походом к Гиммлеру, тоску, утраивающуюся от отсутствия Ирене и детей, тоску от невозможности вернуть то общение со Штирлицем, которое на протяжении многих лет придавало Вальтеру силы — чтобы стряхнуть с себя этот налипший комок вязкого беспокойства, Вальтер потянул из ряда томик «Опытов» Монтеня. Ему хотелось сейчас подкрепить расшатавшуюся веру в собственную правоту изречениями кого-то из великих.

Раскрыв книгу наугад там, где страницы с готовностью распались, Вальтер даже рассмеялся — так его матушка гадала по книге, задавая вопрос, загадывая строчку слева сверху и читая ответ.

Заголовок слева сверху гласил: «Глава VI. Час переговоров — опасный час».

— Я заметил, — просмеявшись, вслух сказал Вальтер.

«Никогда, впрочем, нельзя с уверенностью рассчитывать, что победоносное войско станет соблюдать обязательства, которые дарованы победителем городу, сдавшемуся на сравнительно мягких и милостивых условиях и согласившемуся впустить еще разгоряченных боем солдат».

Вальтер со вздохом перелистнул страницу. Да, никакие соглашения с печатями не гарантируют Германию от разграбления. В этой связи снова встает вопрос о формировании будущего правительства, способного отстаивать интересы немецкого народа перед победителями, как на Востоке, так и на Западе.

«Мы не можем отвечать за то, что сверх наших сил и возможностей. И поскольку последствия и даже самое выполнение обещания вне нашей власти, то распоряжаться, строго говоря, мы можем лишь своей волей: она-то и является неизбежно единственной основой и мерилом человеческого долга».

А за что будет отвечать он? Как осудят его потомки? Будет ли на суде истории учтена его воля к миру, а не только те поступки, которые он совершал? Впрочем, скорее всего, осудят его уже при жизни, без учета всякой его доброй воли, если не вздернут на виселице, как военного преступника. Скоро все они предстанут в равной степени перед судом истории. Но, по крайней мере, сам себя он должен судить по намерениям.

«Людей, как гласит одно древнегреческое изречение, мучают не самые вещи, а представления, которые они создали себе о них. И если бы кто-нибудь мог установить, что это справедливо всегда и везде, он сделал бы чрезвычайно много для облегчения нашей жалкой человеческой участи. Ведь если страдания и впрямь порождаются в нас нашим рассудком, то, казалось бы, в нашей власти либо вовсе пренебречь ими, либо обратить их во благо. Если вещи отдают себя в наше распоряжение, то почему бы не подчинить их себе до конца и не приспособить к нашей собственной выгоде? И если то, что мы называем злом и мучением, не есть само по себе ни зло, ни мучение, и только наше воображение наделяет его подобными качествами, то не кто иной, как мы сами, можем изменить их на другие».

Прочитав этот абзац, Вальтер вспомнил, как Штирлиц апеллировал к Сексту Эмпирику в попытке найти точку отсчета в определении истинности — Эмпирик говорил мудрые вещи, вроде такой, что при отсутствии ясного критерия становится неочевидным и истинное, а расхождение во мнениях об истине приводит к воздержанию от суждения.

Для Штирлица никогда не стоял вопрос отделения добра от зла — даже закрывшись в форму СС, он умудрялся действовать по законам добра и — по крайней мере, перед Вальтером — никогда не воздерживался от суждений.

«Интересно, это нормально, ежесекундно поминать Штирлица?» — в раздражении подумал Шелленберг, наугад перелистывая страницы.

«Глава XL. Рассуждение о Цицероне. Вот еще одна черта, полезная для сравнения двух этих пар. Произведения Цицерона и Плиния (на мой взгляд очень мало походившего по складу ума на своего дядю) представляют собой бесконечный ряд свидетельств о чрезмерном честолюбии их авторов».

Шелленберг вспомнил, что как-то раз обмолвился, будто их со Штирлицем руководство читает разведданные вместо детективных романов на сон грядущий, в то время как Цицерона они читают утром, ибо это — основополагающая классика, и Штирлиц в ответ разразился тирадой о корыстолюбии и коварстве Цицерона.

«Штирлиц, Штирлиц, везде один Штирлиц, — взбешенно подумал Вальтер, ставя Монтеня на место между Гете и Уголовным кодексом Германии. — За что ни схватись, хоть за Шиллера, хоть за Монтеня, отовсюду лезет Штирлиц».

Внезапно Вальтер замер над этой мыслью. Он вдруг воочию увидел такое же издание на полке в доме Штирлица — не в общем книжном шкафу, а на маленькой полочке над письменным столом, между Шиллером и Гейне. Здесь, у себя в кабинете, Вальтер не мог иметь изданий этих поэтов, поскольку они входили в список запрещенной литературы. Шиллер у Штирлица был собственный, а Гейне — его личное, Вальтера Шелленберга издание, которое Штирлиц наотрез отказывался возвращать. Шелленберг настаивал на возврате несерьезно, ему было приятно, что его вещь лежит дома у Штирлица. А между двумя опальными поэтами скромно притулились «Опыты» Монтеня.

Вальтер потянул обратно с полки книгу.

Охотничий азарт охватил его.

Он подошел к телефону и затребовал все радиограммы по делу резидента-одиночки и все отчеты криптоаналитической службы по работе с этим шифром.

Через полчаса он уже знал о шифре почти все. Господи, не дай бог, на эту книгу выйдут криптоаналитики гестапо… Шелленберг подавил сиюминутное паническое желание спрятать книгу в сейф.

Что ж, теперь игра Штирлица полностью ему подконтрольна, с облегчением выдохнул Шелленберг и снял телефонную трубку…

… — Хайль Гитлер!

Как всегда, подтянут, строен, невозмутим. Ни малейшего намека на какую-то неловкость между ними.

Как будто всегда Шелленберг держал такой официоз при нем, как будто всегда восседал за своим огромным письменным столом, а не на подлокотнике кресла. Никакого кофе, никаких сигарет, никаких взглядов глаза в глаза. Небрежно передвинуть папку по столу, сухо надиктовать задание относительно пастора Шлага, отпустить скупым кивком головы.

И судорожно выдохнуть, когда спортивная фигура в форме скроется за дверью. А Штирлицу как будто новый формат общения дается абсолютно легко и естественно.

«Все это время, пока ты его прикрывал, он тебя ненавидел», — напомнил сам себе Шелленберг, стискивая онемевшую левую руку правой.

С чего он вообще взял, что Штирлиц проникся им так же, как он — Штирлицем? Как он мог принять за искренность банальную игру профессионального шпиона?

Это Вальтер пришел в профессию из любителей, сумев подняться исключительно благодаря своему интеллекту и неутомимой энергии. Штирлиц же — кадровый сотрудник НКВД со стажем, да какое там НКВД — ВЧК, ОГПУ, он стоял у самых истоков. Разве для такого человека составит сложность разыграть любую эмоцию и сымитировать искренность? Все эти недомолвки, намеки на личную преданность, симпатию — все это просто работа Макса, такая же грамотно сработанная фальшивка, как английские фунты немецкой разведки.

Вот было бы здорово, если бы он не утратил способность плакать, как в детстве, сладко и безудержно.

***

Раскрытие шифра Штирлица придало Вальтеру те силы, которые так были ему необходимы среди всей той вакханалии, что творилась в погибающем Рейхе.

В начале февраля первый транспорт доставил тысячу двести евреев из лагеря Терезиенштадт к швейцарской границе. Но в тот момент, когда они собирались отправить еще один транспорт с тысячей восемьюстами евреев, вмешался Кальтенбруннер.

Во-первых, до него дошли сообщения швейцарских газет, в которых публиковались неблагоприятные высказывания относительно условий освобождения евреев. Во-вторых, в тот же период времени главное командование Вермахта расшифровало радиограмму одной незначительной самой по себе деголлевской организации в Испании, содержащей клеветнические утверждения, будто бы Гиммлер и его уполномоченный Шелленберг вошли в контакт с председателем еврейского союза доктором Мюзи лишь для того, чтобы в обмен на освобождение евреев получить право убежища в Швейцарии для двухсот пятидесяти нацистских руководителей. Это ложное сообщение как нельзя лучше соответствовало планам Кальтенбруннера, намеревавшегося прекратить акцию по освобождению евреев, к которой он с самого начала отнесся отрицательно. Вкупе с Риббентропом Кальтенбруннер добился в результате беседы с Гитлером, от которого эту операцию до того времени скрывали, издания приказа, согласно которому любой немец, помогший бежать еврею, англичанину или американцу, находящимся в немецком плену, должен быть немедленно казнен. Кроме того, предписывалось о каждом подобном случае сообщать фюреру.

Так, на многострадальную шею Вальтера в очередной раз чуть не накинулась петля.

Об этом приказе Гитлера Шелленберг сообщил Мюзи во время его вторичного пребывания в Берлине, и тот от гнева и разочарования расплакался.

Но обстановка уже не позволяла останавливаться на полпути, и Шелленберг решил последний раз попытаться достичь своей цели с помощью Гиммлера. Он предложил Гиммлеру обратиться к западным державам с просьбой заключить четырехдневное перемирие на земле и в воздухе и использовать это время для того, чтобы провести через линию фронта всех евреев и заключенных иностранцев, продемонстрировав, таким образом, добрую волю Германии. Он надеялся, что это даст им возможность, наряду со спасением многих людей, завязать переговоры о взаимных уступках.

— Сейчас весна сорок пятого, а не осень сорок первого, рейхсфюрер, — с трудом оставаясь в рамках служебной этики, убеждал Гиммлера Шелленберг.

Но Гиммлер, который в принципе одобрил этот план, продолжал тянуть с воплощением предложения в жизнь, параллельно все же согласовав Шелленбергу миссию Вольфа в Швейцарию для переговоров с Алленом Даллесом.

У Шелленберга кружилась голова от собственного переобувания — держа в голове пастора, как основного переговорщика, перед Гиммлером он представил деятельность пастора как прикрытие миссии Вольфа.

Действия же Штирлица, которому Шелленберг поручил устроить проверку пастору Шлагу, напротив, радовали.

Штирлиц блестяще провел первую беседу с пастором, выведя его на откровенность за обедом в маленьком пивном ресторанчике, сохраняя при этом впечатление о себе, как об офицере СС, преданном идеалам НСДАП. Теперь, ненавязчиво подталкивая Штирлица, следовало отправить пастора в Берн: для Гиммлера — как прикрытие Вольфа, для себя — как центровую фигуру. И первыми, с кем пастору надлежало вступить в контакт, были представители Ватикана и бывший канцлер Брюнинг, находящийся в эмиграции в Швейцарии.

Штирлиц становился ценнейшей фигурой во всей раскадровке. До такой степени, что, когда адъютант Шелленберга по особым поручениям имел неосторожность обозначить свою связь с одним из тех агентов, которых Вальтер спровадил из Кракова после того, как прикрыл Штирлица, нервы Вальтера сдали. Взорвавшиеся в нем подозрительность и липкий страх разметали все его гуманистические устремления и желание вслед за Штирлицем жить «по законам добра», и он скомпрометировал весь свой личный адъютантский состав на простой комбинации и немедленно привел приговор в исполнение по законам военного времени, проведя полную смену караула…

…Зазвонил телефон, Вальтер вздрогнул. Он как раз ожидал доклада о выполнении его поручения по адъютантам.

«Нервы ни к черту», — выругался Шелленберг, потирая шею. Призрак виселицы теперь мерещился ему постоянно.

— Бригадефюрер, новая радиограмма в шифре, о котором вы велели докладывать вам в первую очередь.

— Давайте.

Пользуясь руководством над абвером, Шелленберг полностью замкнул на себя радиоперехват по резиденту-одиночке.

Шифровки было две.

Прочитав их, Вальтер какое-то время хватал ртом воздух.

Первая шифровка, отправленная в Берлин, гласила:

«Юстасу.

По нашим сведениям, в Швеции и Швейцарии появлялись высшие офицеры службы безопасности СД и СС, которые искали выход на резидентуру союзников. В частности, в Берне люди СД пытались установить контакт с работниками Аллена Даллеса. Вам необходимо выяснить, являются ли эти попытки контактов: 1) дезинформацией, 2) личной инициативой высших офицеров СД, 3) выполнением задания центра.

В случае, если эти сотрудники СД и СС выполняют задание Берлина, необходимо выяснить, кто послал их с этим заданием. Конкретно: кто из высших руководителей рейха ищет контактов с Западом.

Алекс».

Вторая шифровка представляла собой ответ, отправленный резидентом из Берлина:

«Алексу.

По-прежнему убежден, что ни один из серьезных политиков Запада не пойдет на переговоры с СС. Однако, поскольку задание получено, приступаю к его реализации.

Считаю, что оно может быть выполнено, если я сообщу часть полученных от вас данных Гиммлеру. Опираясь на его поддержку, я смогу выйти в дальнейшем на прямое наблюдение за теми, кто, по-вашему, нащупывает каналы возможных переговоров. Мой «донос» Гиммлеру — частности я организую здесь, на месте, без консультаций с вами — поможет мне информировать вас обо всех новостях как в плане подтверждения вашей гипотезы, так и в плане опровержения ее. Иного пути в настоящее время не вижу. В случае одобрения прошу передать «добро» по каналу Эрвина.

Юстас».

Придя в себя, Шелленберг сорвал трубку и набрал Штирлица напрямую, чего давно уже не делал — все контакты в последнее время осуществлялись через секретарей. Выслушав несколько длинных гудков, он схватил со стула пиджак и вызвал машину на Принц-Альбрехштрассе.

Штирлиц сидел в приемной Гиммлера, невозмутимый, как всегда, и только то, как рука скользнула по папке, которая лежала у него на коленях, могло выдать определенную степень нервозности.

Войдя запыхавшимся, Шелленберг спешно овладел собой и, как бы не замечая Штирлица, подскочившего при его появлении, обратился к адъютанту:

— Рейхсфюрер у себя?

— У себя, бригадефюрер! Прикажете доложить?

— Здравствуйте, Штирлиц, — сказал Шелленберг, игнорируя вопрос адъютанта, но так и не повернувшись к Штирлицу, бросив ему слова через плечо. — Я ищу вас.

— Штандартенфюрер, вы — следующий, — объявил, обращаясь к Штирлицу, дежурный адъютант, пропуская к Гиммлеру начальника хозяйственного управления СС генерала Поля. — Я думаю, обергруппенфюрер ненадолго: у него локальные вопросы.

— Добрый день, — ответил Штирлиц, — что вы такой серый? Устали?

— Заметно?

— Очень.

— Пойдемте ко мне, вы нужны мне сейчас.

— Я вчера просил приема у рейхсфюрера.

— Что за вопрос?

— Личный.

— Вы придете через час-полтора, — сказал Шелленберг, — попросите перенести прием, рейхсфюрер будет здесь до конца дня.

— Хорошо, — проворчал Штирлиц, — только боюсь, это неудобно.

— Я забираю фон Штирлица, — сказал дежурному адъютанту Шелленберг, — перенесите, пожалуйста, прием на вечер.

— Есть, бригадефюрер!

Шелленберг, превозмогая внутреннее сопротивление, но одновременно не в силах противиться прежнему притяжению, взял Штирлица под руку и, выходя из кабинета, делано весело шепнул:

— Каков голос, а? Он рапортует, словно актер оперетты, голосом из живота и с явным желанием понравиться.

— Я всегда жалею адъютантов, — сказал Штирлиц, поддерживая тональность беседы, — им постоянно нужно сохранять многозначительность: иначе люди поймут их ненужность.

— Вы не правы. Адъютант очень нужен. Он вроде красивой охотничьей собаки: и поговорить можно между делом, и, если хорош экстерьер, другие охотники будут завидовать.

— Я, правда, знал одного адъютанта, — продолжал Штирлиц, пока они шли по коридорам, — который выполнял роль импрессарио: он всем рассказывал о гениальности своего хозяина. В конце концов ему устроили автомобильную катастрофу: слишком уж был певуч, раздражало…

Шелленберг вымученно засмеялся:

— Выдумали или правда?

— Конечно, выдумал…

Пользуясь тем, что они находились на Принц-Альбрехштрассе, Шелленберг решился на провокацию — повернув прочь от выхода, придерживая Штирлица под локоть, он повел его в подвалы гестапо.

И в очередной раз изумился невозмутимости Штирлица — тот подчинился направляющей руке все с той же светской улыбкой.

«Русская разведка достойна восхищения, — невольно подумал Шелленберг. — Ведь я же могу его просто оставить в этих подвалах, с этой его папкой, в которой его смертный приговор. Интересно, под пытками он будет сохранять такую же стойкость?».

Они спустились по лестнице мимо автоматчиков, замерших истуканами на каждом пролете, и в итоге, пройдя путаной сетью коридоров, вышли во внутренний дворик.

Что ж, он не прогадал — приговор был приведен в исполнение, и его как раз искали, чтобы доложить о выполнении, а тут он явился сам. На камнях внутреннего двора, покрывшись причудливой тенью от решеток, через которые светило не по-февральски яркое солнце, лежали три тела — бывшие адъютанты Вальтера.

— Знаете его? — светски осведомился Вальтер, кивая на первое тело, не сводя взгляда со Штирлица, фиксируя малейшие изменения.

— Ваш адъютант по особым поручениям, — с готовностью вежливо откликнулся Штирлиц, не проявляя ни малейших переживаний.

— И эти двое тоже, — радостно сообщил Шелленберг. — Полная смена караула!

И он протянул руку к папке Штирлица, желая подписать на твердом бумагу, которую протягивал ему охранник.

И с удовлетворением отметил, что папку Штирлиц протянул хоть и быстро, но не без секундного замешательства.

Подписывая приказ, Шелленберг придерживал не папку, а руку Штирлица, не сумев отказать себе в удовольствии снова прикоснуться к нему, почувствовать жар его крупной ладони. И тут же понял, что переоценил свои силы — не смог вовремя отпустить, вцепился, замерев с пером в руке, уставившись Максу в лицо, спрашивая глазами: «Ты понял? Ты хоть что-нибудь понял? Они погибли из-за тебя, потому что могли вывести на тебя… Как же твои законы добра? Или цель оправдывает средства, Макс? Или Всеволод?».

Бесполезно, с тем же успехом можно было играть в гляделки с каменным изваянием.

Вальтер смотрел в ничего не выражающее лицо, а в голове некстати мелькнуло, что вот Макиавелли они вроде со Штирлицем еще не обсуждали, и сколько всего еще они не успели обсудить… Вальтер сделал над собой усилие, выпустил чужую руку и изогнул губы в привычной ломаной саркастической усмешке.

— Мне нужен ваш пастор, — сообщил Вальтер цель беседы и барским жестом пригласил Штирлица на выход.

— Мне нужен ваш пастор, — повторил Вальтер уже у себя в кабинете на Беркаерштрассе, встав у каминной полки, разглядывая статуэтки, избегая смотреть на Штирлица, который истуканом замер за его спиной, заложив руки с заветной папкой за спину. — Пастор Шлаг. Я правильно назвал его фамилию? Он жив-здоров? Он по-прежнему живет со своей сестрой и племянниками в Целендорфе на Гартенштрассе, два?

— Он жив-здоров, по-прежнему живет в своем доме с сестрой и племянниками на Гартенштрассе, два, — с готовностью подтвердил Штирлиц, склонив голову в ожидании поручений.

«Чертов водевиль», — усмехнулся про себя Вальтер, снова отворачиваясь к каминной полке, цепляясь взглядом за незначительные детали — какие-то статуэтки, вазочки, прочие пылесборники.

Вальтер тронул голову китайского божка, и тот с готовностью закивал.

«Прямо как Штирлиц сейчас», — подумалось Вальтеру.

— Мне нужен ваш пастор, — в который раз задумчиво протянул Шелленберг. — Я собираюсь послать его в Швейцарию.

— Отлично, — одобрительно произнес Штирлиц и не удержался от сарказма: — Надеюсь, вы не имеете в виду отдых в горах?

Шелленберг проигнорировал намек на то, что часть концлагерей базировалась в горах, и серьезно продолжил:

— Отнюдь. Он поедет туда в поисках мира.

Завыла сирена, призывая всех спуститься в бомбоубежище, и считать первую реакцию с лица Макса на свои слова Вальтеру не удалось — оба синхронно повернулись к окну.

— Вы считаете, что пастор, если мы возьмем его сестру и племянников как заложников, вернется? — продолжил разговор Вальтер, игнорируя истошный вопль сирен.

— Я думаю, он непременно вернется, — твердо сказал Штирлиц, неотрывно глядя на Вальтера в упор.

Шелленберг отвернулся к окну, чувствуя, что плывет под этим спокойным, строгим взглядом из-под бровей.

— Тонные бомбы, не меньше, — пробормотал он, смешавшись.

— Да, видимо, — легко согласился Штирлиц, и Вальтер, не в силах больше преодолевать притяжение, покорно опустился на диван рядом с подчиненным, доставая пачку Camel и предлагая ее Штирлицу.

— Улетают… нет? — прислушавшись, спросил он, заполняя неловкие паузы.

— Улетают, — улыбнулся Штирлиц. — Чтобы взять новый запас бомб.

Шелленберг рассмеялся, обстановка немного разрядилась.

«Да к черту все это, — вдруг как-то лихо подумалось ему. — Какая разница, что он там обо мне думает. Скоро он вернется домой победителем, а мне едва ли удастся исчезнуть в этом мире с моими генеральскими погонами, так какого дьявола я сейчас мучаю себя?».

И с этим мыслями Шелленберг поднялся и, как раньше, пересел к Штирлицу на подлокотник.

Охватившая его эйфория от вновь обретенной близости Штирлица придавала ему вдохновения.

— Значит, вы считаете, что по возвращении пастор Шлаг будет молчать, что именно вы послали его туда для установления контактов? — уточнил Шелленберг.

— Смотря кто будет его допрашивать, — съязвил Штирлиц в своей прежней добродушно-ворчливой манере.

— Верно… Что ж, жду от вас к вечеру конкретных предложений по этой теме, — радостно сообщил Вальтер, вставая и бросая так и не зажженную сигарету в урну.

Штирлиц встал следом и, помявшись какое-то время, небрежно спросил:

— Скажите, а рейхсфюрер знает об этом вашем плане с посылкой пастора в Берн искать мира?

Шелленберг возликовал.

«Не такой уж ты непрошибаемый, — пропело внутри. — Задергался. Интересно, если я сейчас потребую отдать мне папку, отдаст или свернет мне шею?».

— Нееет… — протянул Вальтер, насмешливо глядя Штирлицу в глаза, приблизившись вплотную. — Скажем так — нет. Вам ясно?

— Вполне.

— Мне очень приятно, что вы так хорошо все понимаете, — с расстановкой отчеканил Вальтер. — Мне вообще приятно работать с вами, — уже другим, легким тоном заключил он, протягивая руку, будто хочет ее положить Штирлицу, как прежде, чуть повыше поясницы, провожая к двери, но — не положил.

***

Все чаще Вальтеру казалось, что он уже сорвался в пропасть и находится в затяжном полете, который неотвратимо закончится смертельным ударом, что он зря суетится, пытаясь какими-то мелкими, пустыми, никому не нужными действиями предотвратить неизбежное, но он гнал от себя эти мысли, продолжая барахтаться, бегать, сопротивляться, потому что знал, что если он остановится, то осознание уже свершившейся катастрофы накроет его, как океанская волна, и продолжать жить не найдется сил.

Спираль событий сжималась все крепче. В самый разгар подготовки операции по переброске пастора в Берн и отправке Вольфа случилось непредвиденное — гестапо накрыло радистку резидента-одиночки.

Когда Штирлиц, проигнорировав возражения адъютанта, буквально ворвался в кабинет Шелленберга, изображая праведное негодование по поводу того, что он за этим передатчиком охотится несколько месяцев, а почивать на лаврах будет Мюллер, Шелленберг с облегчением принял эту подачу и санкционировал арест и проведение первого допроса радистки Штирлицем. Сидя у аппаратуры звукозаписи, ведущейся на допросе, Шелленберг обмирал от ужаса, выискивая в словах и выражениях какие-то шероховатости, неправильности, которые могли бы насторожить Мюллера, но допрос был проведен виртуозно — Штирлиц изящно навел русскую радистку на те пределы, в которых она должна продемонстрировать свою информированность и дать согласие сотрудничать.

Благодаря давнему подарку того же Штирлица, перевербовавшему людей из гестапо, Шелленберг теперь узнавал о том, что происходит в четвертом управлении, раньше, чем сам Мюллер.

Когда Мюллер вплотную подошел к тому, чтобы связать в единую цепь срыв подрыва Кракова, пропажу снаряда «Фау», отпечатки пальцев в комнате правительственной спецсвязи и отпечатки на чемодане русской, Шелленберг какое-то время всерьез размышлял о том, что Штирлиц должен исчезнуть. Он уже готов был свернуть операцию с пастором или начать вести его лично, настолько велик был его страх, что Штирлиц со дня на день провалится. К тому же затеянная Штирлицем неясная игра с Борманом, сути которой Вальтер не знал — но, к счастью, ее не знал и Мюллер — как раз выглядело как-то самое предательство, за которое Шелленберг когда-то пообещал лично пристрелить Штирлица.

Пока они со Штирлицем долгими часами обсуждали кандидатуры лиц, которых надлежало задействовать в операции «Пастор Шлаг» — как тех, кого следовало подставить, скомпрометировав при этом МИД и Вермахт, так и тех, на кого должна делаться реальная ставка, Шелленберг долго разглядывал Штирлица, и исподтишка, и зачастую неприкрыто, мучительно выискивал у него в глазах что-то, что помогло бы снова ему поверить, пытался сбить его с толку своей коронной манерой быстрых вопросов и ответов, но Штирлиц был невозмутим. «Высечен из кремня и стали», как сказал про него один из сотрудников четвертого управления.

В тот же период времени, когда проходили переговоры с Мюзи, буксуя из-за сопротивления Мюллера и Кальтенбруннера и нерешительности Гиммлера, Шелленберг получил сообщение от своего посланника в Стокгольме Томсена, в котором говорилось, что граф Бернадотт намеревается прибыть в Берлин и встретиться с Гиммлером. Граф Бернадотт был родственником шведской королевской фамилии и занимал пост вице-президента шведского Красного Креста.

Графа интересовал вопрос переправки в Швецию для интернирования датчан и норвежцев, находящихся в заключении в Германии.

Несмотря на активное сопротивление Кальтенбруннера и Риббентропа, встреча между графом Бернадоттом и Гиммлером все же состоялась. Местом проведения стал Хоэнлихен.

Зная, что Гиммлер никогда не согласится с просьбой Бернадотта об освобождении датских и норвежских пленных, Шелленберг в качестве компромисса предложил собрать всех заключенных в сборном лагере в Северной Германии. Это предложение было одобрено обеими сторонами. Гиммлер поручил Шелленбергу лично взять на себя контроль за выполнением принятых решений, а также поддерживать и в дальнейшем тесный контакт с графом.

Однако выполнение решений снова спотыкалось об ожесточенное сопротивление Кальтенбруннера и Мюллера — начались какие-то отговорки на предмет того, где напастись бензина и транспортных средств, чтобы собрать заключенных, разбросанных по всей Германии. Кроме того, намеченный для сбора норвежцев и датчан лагерь Нойенгамме якобы переполнен.

Когда Вальтер сказал, что все расходы на транспорт и бензин берут шведы, Мюллер придумал новую отговорку — все дороги Германии, сказал он, забиты беженцами, и населению может не понравиться, что по ним помчатся автобусы шведского Красного Креста с заключенными.

Гиммлер, только и ищущий, похоже, повод снова дать заднюю, счел это идиотское возражение весьма серьезным, и положение вновь обострилось.

Днем Шелленберг сновал между Гиммлером, Кальтенбруннером, Мюллером и Риббентропом, а ночью лежал без сна в глухой тоске. Он совершенно перестал есть, жил в машине, преодолевая в день по триста километров, но к первитину прикасаться не решался, тем более, теперь его спасать от передозировки было некому.

В итоге кончилось тем, что Шелленберг лично стал организовывать перевозки заключенных по ночам, обеспечивая все мероприятие при помощи собственного персонала. Таким образом ему удалось перевезти в Нойенгамме около тринадцати тысяч датских и норвежских заключенных, где заботу о них взял на себя шведский Красный Крест.

После этого в Хоэнлихене у него состоялся очень серьезный разговор с Гиммлером.

— Рейхсфюрер, так дальше нельзя. Вы должны понять, война проиграна! — сказал Шелленберг своему шефу, который, устроившись возле камина, читал Плутарха.

Аккуратно наколотые дрова шипяще лизал огонь, пахло уютом и миром; кофе был заварен настоящий, бразильский (кофеин не был выпарен на нужды фронтовых госпиталей). Закатное небо было багрово-синим, спокойным и прекрасным; ничто не напоминало здесь, в дубовом лесу, охраняемом полком СС, про то, что русские рвутся к Берлину, американцы катятся лавиной в Тюрингию и Саксонию, англичане беспрерывно бомбят города и автострады; в нетопленых квартирах умирают голодные дети, а на улицах по-прежнему вешают солдат с табличками на груди: «Я — дезертир и паникер, посмевший сказать, что война проиграна!».

— Ах, Вальтер, не сгущайте краски, — откликнулся Гиммлер. — Вы вечно паникуете… Военные заверили меня, что Берлин неприступен, что Сталин будет разгромлен в Берлине.

— Военные обязаны вам лгать, иначе вы прикажете расстрелять их. Они хотят выжить, поэтому лгут. А я хочу жить, потому и говорю вам ту правду, которую так неприятно слушать. Рейхсфюрер, граф Бернадотт согласен отвезти в американский штаб ваши мирные предложения и вручить их Эйзенхауэру. Дайте мне санкцию, и завтра же начнутся переговоры… И это вам не наш Карл Вольф входит с такой инициативой, а граф Бернадотт, человек мировой репутации. Я ничего не прошу, кроме вашего согласия на мой поступок.

— Отвечать за ваш поступок перед фюрером все равно придется мне, Вальтер.

— История не простит вам пассивности, — горько сказал Шелленберг. — Вы будете отвечать перед нацией за то, что она окажется разграблена победителями.

Гиммлер досадливо отложил Плутарха.

— Вы знаете, что организация СС была создана как гвардия фюрера, Вальтер! Я, ее создатель, не могу стать предателем!

— Предателем? Кого же вы предадите?! Безумного, ничего не соображающего маньяка, который тащит нас за собою в могилу?!

— Вы что же, предлагаете мне сместить фюрера? — саркастически спросил Гиммлер.

— Именно это я вам и предлагаю, — ответил Шелленберг. — У вас еще достаточно верных вам людей. Арест Гитлера — вопрос минуты. У вас развязаны руки.

Гиммлер даже всплеснул руками:

— А как я скажу об этом нации, которая боготворит фюрера?

— Нация его ненавидит! — жестко возразил Шелленберг. — Нация всегда ненавидит того лидера, который привел ее к катастрофе, нация боготворит победителя, это хорошо написано вот здесь, — он кивнул на том Плутарха.

— Нет, нет, нет! — повторил Гиммлер и, поднявшись, начал быстро ходить по кабинету. — Я не могу предать прошлое! Вы не помните тех дней, когда мы шли к власти, вы не помните тех лет триумфа, когда мы все были как братья, когда мы…

Шелленберг, чувствуя непомерную усталость, раздраженно перебил:

— Рейхсфюрер, какие братья? О чем вы? Разве Рэм не был братом фюрера? Или Штрассер? Но ведь их расстреливали, как бешеных собак. Не надо о прошлом, рейхсфюрер! Думайте о будущем… Вы обратитесь к нации с призывом объединиться, сообщите о капитуляции, о тяжелой болезни Гитлера, которая подвигла его на то, чтобы передать вам власть! Вы лично никогда не имели никаких выгод от режима, нация вам поверит!

— Но он здоров!

— Его нет попросту, — так же устало, а потому снова не думая о протоколе, сказал Шелленберг. — Есть оболочка, миф, тень… И, тем не менее, этой тени поверили, когда он пробормотал о смещении Геринга по собственной просьбе в связи с сердечным приступом… И вам поверят, сейчас поверят всему…

…На следующий день рано утром Шелленберг привез к Гиммлеру руководителя имперского здравоохранения профессора де Криниса. Тот поначалу мялся, вспоминал личного врача Гитлера штандартенфюрера Брандта, оказавшегося изменником, а потом, когда Гиммлер дал ему взятку, приказав срочно уехать в Оберзальцберг, сказал, понизив, тем не менее, голос — нет ничего устойчивее инерции страха:

— Фюрер совершенно болен. Его психическая субстанция на грани распада. Теперь, когда рядом с ним нет Брандта, он может сойти с ума в любую секунду.

Гиммлер, отпустив Криниса, спросил Шелленберга:

— И вы думаете, он не доложит о моей беседе Борману?

— Он уедет в Оберзальцберг, рейхсфюрер, — усмехнулся Шелленберг. — Он не станет звонить в бункер, он счастлив, что смог вырваться, он здравомыслящий человек.

— Ну хорошо, допустим… Я говорю о бредовом вероятии, Шелленберг, не более того… Допустим, я отправляюсь в рейхсканцелярию с моими людьми… Допустим, я войду в кабинет фюрера и скажу, что смещаю его… Этот трясущийся больной человек не сразу поймет, о чем я говорю: ведь он так доверчив, он верит людям, как ребенок, мы все были с ним рядом, мы… Как я посмотрю ему в глаза?

«И этот человек возглавлял СС, — подумал Шелленберг тоскливо. — Я служу ничтожеству, все они лишены полета, они раздавлены страхом, который сами же возвели в культ, они пожинают то, что посеяли…»…

…Согласившись сперва вернуться в Берлин и лично обратиться к Бернадотту с предложением передать Эйзенхауэру предложение о капитуляции, на следующий же день Гиммлер снова отказался от всего, но хотя бы предоставил Шелленбергу полномочия самому вести переговоры с графом Бернадоттом. Причем Гиммлер настаивал на проведении переговоров таким образом, чтобы Бернадотт отправился к Эйзенхауэру якобы по личной инициативе.

Тем временем в Берн разными путями и с незначительной разницей в днях выдвинулись Вольф и пастор Шлаг: Вольф на среднем бомбардировщике Люфтваффе «Дорнье», а пастор Шлаг — через окно на границе, подготовленное Штирлицем.

Пастор перешел границу со Швейцарией одиннадцатого марта сорок пятого года.

***

Будучи неисправимым оптимистом, руководствующимся в большинстве случаев принципом «прорвемся!», множество раз благополучно выскакивающий из различных передряг, когда, казалось, выхода нет и гибель неминуема — сейчас Шелленберг стал подозревать, что он израсходовал лимит удач, отпущенных ему в жизни, и его счастливая звезда закатилась.

Во-первых, Штирлиц несколько часов провел с Мюллером в подвале гестапо. О чем они беседовали, установить не было возможности. Очевидно было одно — Мюллеру удалось связать воедино ряд обстоятельств, но не настолько, чтобы предъявить обвинение.

Во-вторых, бежала русская радистка. Собственно, прослушав запись обстоятельств дела, можно еще сказать, что Шелленбергу повезло, и вследствие какого-то немыслимого чудесного стечения обстоятельств радистка ушла в тот самый момент, когда готова была назвать имя Штирлица. Теперь оставалось только молиться, чтобы она исчезла, провалилась, сгинула где-нибудь вместе со своим младенцем раньше, чем ее найдут люди Мюллера.

Весь день и всю ночь, пока ищейки Мюллера прочесывали город в поисках радистки, Шелленберг провел дома, сказавшись больным, не в силах держать лицо на работе. На рассвете он все-таки провалился в мутный тяжелый сон, из которого его вырвал никто иной, как Штирлиц.

Шелленберг выполз в холл своего дома встрепанный, осовелый, в наспех накинутом халате, босиком — и тут же в изнеможении опустился в кресло.

Штирлиц же, напротив, не выглядел как человек, проведший недавно несколько часов в подвале гестапо, разве что тени под глазами залегли чуть явственнее. Скорее, сам Вальтер выглядел как человек, подвергшийся допросу с применением первой степени устрашения.

— Мюллер что-то знает о миссии Вольфа в Швейцарии, — с порога заявил Штирлиц, проходя по-хозяйски в холл и усаживаясь на стул напротив Вальтера.

«И что?» — чуть не брякнул спросонья Вальтер, но, вовремя опомнившись, изобразил вялое изумление:

— Вы с ума сошли.

Получилось, по его мнению, неубедительно, но, присмотревшись к Штирлицу повнимательнее, Шелленберг понял, что тот выглядит несколько нервозно, а потому не так чуток, как обычно.

— Дайте мне санкцию. Я отправлюсь в Берн и буду лично вести пастора.

Вдруг все встало на свои места…

Шелленберг прикрыл глаза — якобы частично в раздумье, частично в полусне, — чтобы потушить прорвавшуюся во взгляде горечь.

«Он уходит к нейтралам, — понял Вальтер. — Вот и все, конец. Он уходит в связи с провалом радистки. Я больше его никогда не увижу. Я сейчас открою глаза, чтобы увидеть его в последний раз».

Вот и все.

Затянутая в форму и кожаную портупею стройная фигура больше не появится на пороге кабинета со странно-изящным «Хайль».

Крупные сильные пальцы больше не будут аккуратно обхватывать ручку фарфоровой чашки, передавая ее Вальтеру, не будут держать у его сигареты зажженную спичку.

Он сам не будет больше присаживаться на подлокотник кресла, деликатно касаясь кончиками пальцев рукава мундира.

Никаких дуэтов на фортепиано, пикировок по поводу Баха, массажа онемевшей руки.

Никто не набросит на плечи плед, задержав руки на долю секунды больше допустимого.

Цюрихский незнакомец уходит из его жизни безвозвратно, так и не вспомнив его.

Вальтер медленно открыл глаза.

— Поезжайте в Берн, — спокойно сказал он.

«Я тебя отпускаю», — подумал он.

Он старался поймать взгляд Штирлица, чтобы еще раз, в последний раз попытаться понять, помнит ли тот потерявшегося на озере заморыша из Саарбрюккена, но Штирлиц отчего-то разглядывал босые ноги Вальтера.

— А документы? Или воспользоваться «окном»? — не глядя в глаза Шелленбергу, спросил Штирлиц.

— Это глупо, — горестно усмехнулся Вальтер. — Вас схватят швейцарские контрразведчики, им надо выслуживаться перед американцами и красными в конце драки. Нет, поезжайте к нам и выберите себе надежные документы. Я позвоню.

— Не надо. Напишите.

Шелленберг начал писать на листке в блокноте распоряжение выдать штандартенфюреру документы для пересечения границы, подумал, зачеркнул, вырвал листок и написал заново: «любые документы любого свойства и в количестве по усмотрению штандартенфюрера Штирлица».

Когда Шелленберг с легкой полуулыбкой протянул листок Штирлицу, ему на мгновение показалось, что взгляд Штирлица стал каким-то больным.

Вальтер проводил Штирлица до дверей, и когда тот вытянулся в привычную струну, просто сказал:

— Прощайте, Макс.

***

Шелленберг сидел у себя в кабинете, за столом, казавшимся ему в последнее время непомерно большим, и в который раз проводил пальцами по сгибу шифровки, которую он только что получил от своего осведомителя в гестапо.

В шифровке говорилось о том, что по возвращению в Рейх генерал Карл Вольф будет арестован на аэродроме и доставлен фюреру как изменник.

За полчаса до этого Вальтер получил шифровку от Штирлица, которая гласила:

«Шелленбергу, лично.

Проследите за вылетом Вольфа в Рейх.

Штирлиц».

Эта шифровка уже лежала во внутреннем кармане пиджака и согревала Вальтера. Даже уходя к нейтралам, Штирлиц его не предал. Макс предупредил его, и предупредил раньше, чем осведомитель.

А сейчас Шелленберг должен отдать Штирлицу приказ возвращаться в Рейх. Если он этого не сделает, то будет отвечать перед фюрером за перебежчика.

В памяти вдруг всплыла залитая солнцем терраса, Штирлиц в легкой рубашке и летних брюках стоит в тени, спрятав руки в карманах, а сам Вальтер жарится на солнцепеке, в мятой эсэсовской форме, прижимая к груди портфель…

— Тогда почему вы…

— А почему вы примчались ко мне в субботу вечером и отправили к черту на рога?

…Шелленберг снял трубку и надиктовал для Штирлица шифровку, в которой приказывал ему возвращаться в Берлин. Шифровка содержала ошибку (отсутствовала точка в конце последнего предложения) — ту самую ошибку, о которой они тогда договаривались в день ареста адмирала Канариса, ошибку, исключающую всяческое возвращение в Рейх.

В день прибытия самолета с Вольфом Шелленберг с утра нарядился в парадную генеральскую форму и шинель.

На аэродроме Темпельхоф уже ждала тюремная машина с бронированными дверцами и с тремя головорезами из охраны подземной тюрьмы гестапо.

В момент остановки двигателей самолета на аэродром влетел Хорьх бригадефюрера СС, начальника политической разведки Рейха Вальтера Фридриха Шелленберга.

К трапу самолета одновременно шли три головореза в черном, с дегенеративными лицами, и интеллигентный, красивый, одетый для этого случая в щегольскую генеральскую форму Шелленберг.

К дверце самолета подкатили трап, и вместо наручников холодные руки Вольфа сжали тонкие длинные пальцы Вальтера Шелленберга.

Тюремщики в этой ситуации не рискнули арестовывать Вольфа — они лишь проследили за машиной Шелленберга. Бригадефюрер СС отвез обергруппенфюрера СС Вольфа на квартиру генерала Фегеляйна, личного представителя Гиммлера в ставке фюрера.

Гиммлер, включив на всю мощность радио, кричал на Вольфа:

— Вы провалили операцию и подставили под удар меня, ясно вам это?! Каким образом Борман и Кальтенбруннер узнали о ваших переговорах?! Как ищейки этого негодяя Мюллера могли все пронюхать?!

Шелленберг дождался, пока Гиммлер кончил кричать, а после негромко и очень спокойно сказал:

— Рейхсфюрер, вы, вероятно, помните: все частности этого дела должен был подготовить я. У меня все в порядке с операцией прикрытия. Я придумал для Вольфа легенду: он внедрялся в ряды заговорщиков, которые действительно ищут пути к сепаратному миру в Берне. Все частности мы обговорим здесь же. И здесь же под мою диктовку Вольф напишет рапорт на ваше имя об этих раскрытых нами, разведкой СС, переговорах с американцами.

Когда Гиммлер и Шелленберг с Вольфом вышли от фюрера после доклада и забирали у охраны свое табельное оружие, в приемной уже топтался Борман. Шелленберг не мог отказать себе в удовольствии окинуть поверженного врага победоносным взглядом.

Борману осталось лишь пожать им руки и принести «самую искреннюю благодарность за мужество и верность».