Часть 14 (2/2)
Оба — и Гиммлер, и Шелленберг — рассмеялись, обстановка окончательно разрядилась.
— Председатель пожелал дать мне несколько добрых советов, которые, он надеялся, я учту на будущее, — продолжил Шелленберг. — Он объяснил мне, что из материалов дела можно сделать самые различные выводы. Я должен, спокойно взвесив все обстоятельства, учесть все возможные решения, а не идти лишь одним путем, придерживаясь единственного решения. Не только в юридической практике, добавил тогда он, но и позже, в жизни, человек встречается с настолько разными оценками одной и той же проблемы, что ему никогда не мешает вспомнить о возможности альтернативы.
Гиммлер удивленно посмотрел на Шелленберга из-за сверкающих стекол своего пенсне со смешанным выражением любопытства и недоверия.
Вальтер выдержал его взгляд и продолжал:
— Я на самом деле никогда не забывал эти слова, и, в конце концов, они побудили меня, рейхсфюрер, задать аналогичный вопрос вам.
Шелленберг еще раз глубоко вздохнул, как перед прыжком в пропасть, и, наконец, спросил:
— Осмелюсь спросить, рейхсфюрер: в каком ящике вашего письменного стола вы прячете альтернативный вариант решения относительно конца войны?
…Наступила гнетущая тишина. Вальтер слышал стук собственного сердца.
Гиммлер сидел совершенно ошеломленный.
— Вы что, с ума сошли? — обрел он дар речи после томительного молчания. — Вы не в себе? Как вы вообще осмелились разговаривать со мной в таком тоне? — его голос почти прервался.
Шелленберг судорожно ждал, пока схлынет первое возбуждение.
— Я знал, рейхсфюрер, что вы прореагируете на мои слова именно так. Я даже думал, что мне придется еще хуже, — вымолвил он наконец, выждав момент.
— Вы заработались; вам необходимо на несколько недель уйти в отпуск, — сказал Гиммлер, однако его голос был уже не таким громким и раздраженным.
Это воодушевило Шелленберга, и он продолжил говорить. В общих чертах он обрисовал ему соотношение воюющих сторон в настоящий момент, опираясь на свои сведения. Говоря это, он заметил, что его объяснения заинтересовали Гиммлера — тот молча покачивал головой, не прерывая.
— Даже такой человек, как Бисмарк, — сказал Вальтер в заключение, — находясь на вершине своего могущества, держал наготове запасной вариант решения. Сейчас Германия пока находится на вершине своего могущества и еще имеет неплохие шансы побудить своих противников пойти на компромисс.
Все.
Вот и все.
Он сказал.
Теперь осталось только ждать реакции — выдержанной реакции, а не той первой, скоропалительной.
Шелленберг ощутил, как навалилась громадная усталость. Но и облегчение…
Гиммлер встал и в раздумье стал расхаживать по комнате.
— Пока советчиком фюрера является Риббентроп, этого не произойдет, — наконец, произнес он, как будто разговаривал сам с собой, дублируя при этом собственные мысли Шелленберга.
Торопясь, пока настроение Гиммлера не изменилось, Шелленберг тут же несколькими репликами подкрепил мнение Гиммлера о Риббентропе.
Вальтер ощущал потребность торопиться — ведь если ему сейчас не удастся утвердить Гиммлера в решимости действовать и вырвать у него согласие, которое связало бы его по рукам и ногам, то, зная его характер, следовало ожидать, что, попав под влияние Гитлера, Гиммлер вновь проявит колебания. Поэтому Шелленберг, не теряя времени, постарался укрепить мнение рейхсфюрера о Риббентропе как о деятеле, которого пора сменить.
— Он постоянно отклоняет мои предложения по внешнеполитическим проблемам и выступает против них, — с плохо скрываемым раздражением сказал Гиммлер.
— Рейхсфюрер наверняка помнит, что именно из-за своеволия и близорукости Риббентропа усилия японцев выступить в роли посредников между Германией и Россией, а также наши попытки посредничества между Японией и Китаем потерпели крах, — подлил масла в огонь Шелленберг, стремясь разжечь злобу Гиммлера против Риббентропа. — А, между прочим, на советских заводах уже вовсю стали использовать китайских рабочих…
Гиммлер медленно подошел к своему письменному столу, на котором стоял большой глобус. Он провел ладонью по обширному пространству, занимаемому Советским Союзом, потом повернул глобус и указательным пальцем коснулся крошечной территории Германии.
— Если мы проиграем войну, нам не будет спасения, — произнес он.
Затем он показал рукой на Китай.
— А что будет, если однажды Россия объединится с Китаем? Особенно если это приведет к смешению рас?
Гиммлер погрузился в раздумье.
— Боже, покарай Англию! — вырвалось у него после непродолжительного молчания.
— Какой результат будут иметь ваши идеи на практике? — повернулся, наконец, Гиммлер к Шелленбергу. — Откуда вы знаете, что вся эта история не ударит по нам самим, как бумеранг? Ведь вполне может случиться, что в ответ на наши предложения западные державы поторопятся договориться с Востоком…
— Если вести переговоры как следует, эту возможность можно предотвратить, — возразил Вальтер.
— А как вы намереваетесь действовать?
— Такие переговоры ни в коем случае нельзя вести по официальным дипломатическим каналам; для этого следует использовать политическую разведку, — аккуратно начал Вальтер; он говорил тихо, коронным вкрадчивым голосом, который, при этом, совершенно не вязался с произносимыми жесткими словами. — В случае неудачи участников переговоров можно дискредитировать и бросить на произвол судьбы. С другой стороны, для противной стороны важно знать, что лицо, с которым она будет иметь дело, на самом деле имеет за собой авторитетных покровителей. Если вы согласны наметить такого человека и одновременно до конца года отстранить Риббентропа от исполнения обязанностей министра иностранных дел, я бы смог попытаться установить контакт с западными державами. Устранение Риббентропа свидетельствовало бы о новых веяниях, что обеспечило бы нашим предложениям необходимую поддержку…
— Пожалуй, я бы смог уговорить Гитлера расстаться с Риббентропом, если бы был уверен в поддержке Бормана, — прервал Вальтера Гиммлер. — Но нам нельзя ни в коем случае посвящать Бормана в такого рода планы. Он способен вывернуть все наизнанку и заявить, что мы хотим заключить блок со Сталиным.
Гиммлер задумчиво покрутил на пальце кольцо со змейкой — верный признак того, что он сосредоточенно размышляет.
— Вы действительно думаете, что смена министра иностранных дел явится в глазах наших противников достаточным доказательством нового курса германской политики? — спросил он в итоге.
Шелленберг утвердительно кивнул.
— А не случится ли так, что наши противники примут это за проявление слабости с нашей стороны? — усомнился Гиммлер.
Шелленберг еще раз изложил ему, каким путем он намеревается идти.
Слушая его, Гиммлер кивал головой, соглашаясь, а потом внезапно повернулся к стене и стал рассматривать висевшую на ней карту Европы.
— До сих пор вы разъясняли мне только необходимость принятия альтернативных решений в принципе. Давайте-ка обсудим теперь конкретную основу, на которой могли бы вообще проводиться эти переговоры. Начнем с англичан, — совсем иным, деловым тоном сказал Гиммлер.
Шелленберг понял, что принципиальное согласие получено. Он выдохнул и набрал воздуха перед новым раундом борьбы, теперь уже за детали. Сейчас он готов был согласиться на любую иезуитскую бессмыслицу Гиммлера относительно дележки мировой арены, лишь бы заручиться принципиальной поддержкой.
— Судя по имеющейся у меня информации, — сказал Шелленберг, — англичане будут настаивать на том, чтобы мы, по меньшей мере, ушли из Северной Франции. Вряд ли они будут терпеть немецкие батареи на побережье в районе Кале.
— И вы считаете, что при определенных условиях союз с братским нам народом был бы невозможен?
Шелленберг не готов был рассуждать о братских народах в целом, и об англичанах с их вечными амбициями богоизбранности, в частности, поэтому он просто пожал плечами:
— Сейчас об этом рано говорить.
— А как насчет германских областей на материке — с Голландией и Фландрией?
— Видимо, мы должны будем предоставить этим странам их прежний статус, — как можно корректнее ответил Шелленберг, однако, чтобы не спугнуть расового фанатика, решил подбавить идеологически-верных расовых теорий: — При этом можно было бы поселить верные нашей идеологии элементы на германской территории…
Гиммлер делал своим зеленым карандашом пометки на карте, обозначив Голландию, часть Бельгии и Северную Францию как объекты будущих переговоров.
— А Франция? — спросил он, колеблясь.
— Здесь я представляю себе возможным решение, ориентирующееся на объединение экономических интересов Германии и Франции. Тем не менее, необходимо будет восстановить политическую независимость Франции. Не следует вновь обременять германо-французские отношения доктринерскими предрассудками или политическими воспоминаниями. Это касается и Эльзаса, — твердо сказал Шелленберг.
А потом, чуть поколебавшись, добавил глубоко личное:
— Вы знаете… Я сам родом из Саарбрюккена… Я по собственному опыту знаю, сколь опрометчиво поступила Франция, присоединив к себе после Первой мировой войны Саар.
— Но ведь большая часть населения Эльзаса, — возразил на это Гиммлер, — по происхождению немцы, почти не затронутые культурным влиянием французов.
Шелленберг упрямо промолчал, и Гиммлер неохотно обвел зеленым полукругом Францию.
Затем они коснулись еще Швейцарии и Италии, но когда указка Гиммлера остановилась на Австрии, он неожиданно сказал:
— Ну уж это останется нашим!
После этого он задумчиво взглянул на Чехословакию.
— А что будет с ней?
— Судеты в политическом и административном отношении будут и впредь принадлежать Рейху. Чехия и Словакия должны получить независимое управление, но сохранить свои экономические связи с Германией. Я считаю, что это было бы наилучшим решением и для всей Юго-Восточной Европы, включая Хорватию, Сербию, Болгарию, Грецию и Румынию…
— В отдаленной исторической перспективе все это приведет к экономическому соревнованию с Великобританией, в результате возникнут те же противоречия, что и раньше, — прервал Гиммлер объяснения Вальтера, и тот почтительно замолчал, благоразумно рассудив, что это преждевременный вопрос.
Затем они перешли к вопросу о Польше и прибалтийских государствах.
— Польский народ должен будет работать на нас, — сказал он тоном, не допускающим возражений.
Шелленберг внутренне скривился, но решил пока плюнуть на Польшу.
— А здесь следует создать сферу для финской экспансии, — зеленый карандаш показал на прибалтийские государства. — Финны — надежные люди. С этим уголком на Севере у нас будет меньше хлопот.
Наконец, он взглянул на Россию.
Возникла длительная пауза.
— Если я вас правильно понимаю, — возобновил разговор Гиммлер, — все наши территориальные приобретения на Востоке нам следует использовать как залог успеха в будущих переговорах с Россией?
— Да, рейхсфюрер.
— Французский премьер-министр Лаваль как-то сказал фюреру: «Господин Гитлер, вы ведете большую войну за создание новой Европы, но для того, чтобы вести эту большую войну — он имел в виду войну против России — вам нужно сначала создать эту новую Европу», — напомнил Шелленберг Гиммлеру.
— Компромиссный мир, — продолжал Вальтер, — должен быть, разумеется, заключен так, чтобы он позволил Германии и в будущем занимать прочные позиции в отношении Востока.
Беседа затянулась до поздней ночи, но все же Шелленбергу удалось добиться от Гиммлера согласия лично вступить во внешнеполитическую игру. Он даже пообещал сделать все, чтобы Риббентроп до рождества был снят со своего поста. Кроме того, он дал Шелленбергу в принципе разрешение завязать с Западом контакты через каналы, находящиеся в распоряжении зарубежной службы.
— Я одобряю ваш план, — сказал Гиммлер в заключение, — но с тем условием, что в случае, если вы в ходе ваших приготовлений совершите серьезную ошибку, я моментально откажусь от вас.
Что ж, Гиммлер предоставил Шелленбергу свободу действий — это было больше, чем он надеялся достичь.
Отныне большая часть его помыслов и усилий была направлена на то, чтобы вызволить Германию из тупика войны на два фронта.
***
Схлынули первое возбуждение и первая радость от согласия Гиммлера, и Вальтер столкнулся со сложностями практической реализации плана.
Все это время он ожидал, что Гиммлер выполнит свое обещание сместить Риббентропа, но напрасно.
В тот момент атмосфера вокруг Гиммлера была настолько напряжена, что вряд ли имело смысл напоминать ему об этом и вновь просить его спокойно выслушать Вальтера. За последние несколько месяцев отношения Гиммлера с Гитлером сильно ухудшились из-за ряда неожиданных событий, в том числе, из-за побега руководителя румынской «железной гвардии», до этого задержанного в Германии, — Хории Симы.
Мюллер, сразу же начавший энергичные поиски беглеца, не доложил Гиммлеру ни слова о побеге. Тем временем об этом узнал Риббентроп, прекрасно знавший о том, что «железная гвардия» была особенно болезненным пунктом в отношениях между Гитлером и Гиммлером — Гитлер был одержим идеей, что Гиммлер проводит в Румынии свою собственную политику.
Риббентроп тут же помчался к Гитлеру и рассказал ему, что бежавший Хория Сима сейчас находится в Италии, где вынашивает мысль о новом путче, и Гитлер мгновенно пришел в ярость. Совершенно не сдерживая своего бешенства, он кричал, что Гиммлер и Шелленберг вновь пытаются организовать заговор в Румынии.
Хорию Симу в итоге удалось схватить, и напряженность между Гитлером и Гиммлером постепенно стала спадать, но, тем не менее, этот случай привел к тому, что Риббентропу удалось не только восстановить свои позиции, но и усилить их, после чего о его отставке в ближайшем будущем не приходилось и думать.
Гиммлер был весьма подавлен из-за этой ситуации, а тем временем битва под Сталинградом закончилась поражением немецкой армии, кроме того, вермахт нес потери в Северной Африке.
Шелленберга снедало гнетущее нетерпение — время просачивалось сквозь пальцы, ситуация ухудшалась, а дело не двигалось. И он рискнул осторожно напомнить Гиммлеру о его обещании насчет Риббентропа.
К ужасу Вальтера, Гиммлер меланхолично заметил, что теперь время все равно упущено — потерял свою актуальность не только вопрос о Риббентропе, но и закрыто множество других путей.
Обливаясь холодным потом, Шелленберг с громадным трудом уговорил Гиммлера и в дальнейшем санкционировать его попытки в направлении переговоров о сепаратном мире, пусть даже в обход Риббентропа, хотя, несмотря ни на что, втайне Вальтер не оставил мысли о «свержении» Риббентропа.
Пораскинув мозгами и проанализировав донесения своей агентуры на предмет расстановки сил в министерстве иностранных дел, Шелленберг решил поделиться своими мыслями о вредном влиянии Риббентропа на Гитлера с унтерстатс-секретарем Лютером, намекнув ему также о своих планах на будущее.
Одновременно Шелленберг попросил Лютера помогать в получении необходимых документов, чтобы ускорить падение Риббентропа.
От своих агентов Вальтер знал, что как раз в тот период между министром иностранных дел и его бывшим наперсником возникли серьезные разногласия, вызванные отчасти причинами личного, а отчасти делового характера. Поссорились между собой и их жены; кроме того, Лютер не хотел больше уступать непрекращающимся и все более настойчивым требованиям министра иностранных дел о предоставлении в его распоряжение секретных фондов министерства. До поры до времени он старался покрывать экстравагантный образ жизни Риббентропа, но, в конце концов, тот настолько далеко зашел в своих притязаниях, что Лютер начал сомневаться, все ли у него в порядке с психикой. Например, на вилле Риббентропа четырежды меняли обои, не подходившие ему по цвету — и это в разгар войны!
Таким образом, предложения Шелленберга упали на благодатную почву.
Кроме того, готовность Лютера оказать помощь в свержении своего шефа имела не только чисто бескорыстные мотивы — для него в результате этого представилась бы возможность очиститься в глазах Гиммлера от постоянных клеветнических обвинений со стороны СС и улучшить свои отношения с ним.
Но само провидение, видимо, было против планов Шелленберга — иначе никак не объяснить, почему оно в помощники ему направляло конченых идиотов.
На приеме в честь итальянского посла Гиммлер, которому Вальтер сообщил о своем разговоре с Лютером, снова, после длительной немилости, стал обращаться с ним приветливо. Обрадованный Лютер, не обращая внимания на множество зарубежных гостей, стал вести себя с Гиммлером так, как будто тот был его закадычным другом. На приеме Гиммлер сохранил вежливый тон, но на следующий день сразу же позвонил Шелленбергу и дал волю своему раздражению навязчивостью Лютера.
Вскоре после этого Шелленбергу позвонил Лютер.
— Ну, я вам скажу, ваш шеф — молодец, с таким можно делать дела, — начал он на своем берлинском диалекте. — Что до меня, так пусть Риббентроп убирается к черту…
Вальтер насилу свернул разговор, обещав переговорить с ним завтра, а на следующий день с трудом убедил Лютера не предпринимать никаких выпадов против Риббентропа без ведом Гиммлера.
Внутренние неурядицы удручали Вальтера, но не могли свернуть его с намеченного пути. Он решил вылететь в Швейцарию прозондировать почву на предмет переговоров через английского консула Кейбла, находящегося в Цюрихе.
Однако так случилось, что в Цюрих он отправился не сразу, а через Мюнхен — возникло дело, касающееся ведомства Мюллера, но Гиммлер счел нужным откомандировать в помощь Мюллеру Шелленберга.
Еще в начале года из Мюнхена поступали сведения, что при мюнхенском университете была организована антиправительственная группа под названием «Белая роза» — в неё вошли девять человек чуть старше двадцати лет. Данное событие не получило должного внимания — члены группы не имели ни опыта организации масштабных кампаний, ни ресурсов. Однако в июне пятеро студентов напечатали первые листовки, призывающие начать борьбу против нацистского правительства. Листки, размноженные с помощью простого копировального аппарата, рассылались на случайные адреса из телефонной книги по всей стране. Но и тогда эти действия были оставлены без последствий по какой-то причине — это было дело гестапо, и Шелленбергу, в общем-то, было все равно, как тайная полиция борется с нежелательными элементами. Но позже члены «Белой розы» Александр Шморель, Ганс Шолль и Вилли Граф начали наносить на стены зданий города надписи «Долой Гитлера», «Свобода», а вскоре у «Белой розы» появились единомышленники, присоединившиеся к анонимной рассылке писем.
Тут уже гестапо решило вмешаться — в Мюнхен отправилась срочно сформированная группа, а Гиммлер приказал Шелленбергу перед поездкой в Цюрих сделать крюк до Мюнхена, проследить за работой гестапо и составить свое мнение. Кроме того, Гиммлера интересовало, не спонсируется ли эта группа студентов какой-либо иностранной разведкой.
Шелленберг неохотно вылетел в Мюнхен.
Самого беглого знакомства с членами группы и с материалами следствия хватило, чтобы понять — группа не имеет никакого отношения к иностранным разведкам и состоит из максималистски настроенных юнцов со своими представлениями о правильном и неправильном.
Шелленбергу было неприятно это задание — ему было жаль чистых воодушевленных студентов, которые виноваты были лишь в том, что испачкали несколько стен и разослали несколько бумажек.
Он быстро покончил с этим делом и отправил отчет Гиммлеру, в котором рекомендовал проявить к студентам снисхождение и усилить пропагандистски-воспитательную работу в университете.
И вновь поймал себя на мысли, что, отправляя подобный отчет, он сверился с моральной системой координат по имени «Макс Отто фон Штирлиц».
«А ведь Штирлиц здесь провел детство, — ударило вдруг Вальтера. — Где-то здесь он носился с фотоаппаратом по автосалонам и автомастерским…. Он рассказывал…».
Обуреваемый странными смешанными ощущениями предчувствия и ностальгии, причем чужой, пересказанной ностальгии, Вальтер не заметил, как оказался на пороге автосалона BMW. В общем-то, ничего удивительного в этом не было — в Мюнхене, собственно, и находилась штаб-квартира BMW и основные автосалоны. Тот же Майбах преимущественно располагался в Берлине — Шелленберг помнил, что Штирлиц был увлечен именно Майбахом. Повинуясь какому-то шестому чувству, Вальтер зашел в пахнущий резиной и кожей салон.
— Добрый день, разрешите представить вам наши модели? — растягивая губы в резиновой улыбке, подскочил к Вальтеру консультант салона.
–Да я, право… собственно, я так зашел, — вдруг смутился Вальтер, который никогда не смущался.
— Понимаю, — еще шире, насколько это возможно, улыбнулся консультант. — В такое сложное время хочется погрузиться в атмосферу, так сказать, «обыденной роскоши». Представить, что сможешь себе позволить когда-нибудь в будущем. Разрешите провести вам небольшую экскурсию по нашим моделям. Может, когда-нибудь, когда у вас появится возможность, вы вспомните и предпочтете нас, а не конкурентов?
У Вальтера был эксклюзивный роскошный Хорьх 850, и не просто 850, а модификация 853А.
Штирлицу, при всей своей любви к нему, Вальтер справил все-таки просто 850-й.
Вальтеру этот венец автомобильного искусства достался больше, чем за восемнадцать тысяч рейхсмарок, в то время, как предельная стоимость приближалась к двадцати одной тысяче, а базовую комплектацию можно было приобрести всего за четырнадцать. И это при том, что годовой доход Шелленберга составлял всего лишь семнадцать с половиной тысяч рейхсмарок.
В его усовершенствованной модели с индексом 853А мощность двигателя была доведена со ста лошадиных сил до ста двадцати. Вообще этот автомобиль создавался как автомобиль для Гитлера, но фюрер предпочел 770-й Мерседес. В комплектацию автомобиля Шелленберга были включены радиоприемник, бар, откидной столик, а также комплект из нескольких дорожных чемоданов и зонт с выгравированным на рукоятке фирменным логотипом из четырех колец. Если стандартная модификация была оснащена восьмицилиндровым двигателем рабочим объемом почти пять тысяч кубических сантиметров, то Хорьх Вальтера имел двенадцать цилиндров и двигатель объемом шесть тысяч кубов.
Вальтер окинул взглядом помещение и сдержал улыбку.
— Да, пожалуйста, проконсультируйте меня, — вежливо попросил он, пытаясь представить себя на месте юного Штирилца, увлеченного авторалли и мотоциклами.
Вышагивая за консультантом по гулким плитам автосалона, в прохладном зале, Шелленберг скользил взглядом по выставленным образцам, вежливо кивая на разъяснения консультанта.
— Подскажите, а ваша фирма, наверное, не имеет конкурентов в Мюнхене? Вряд ли еще кто-то может похвастаться таким выбором, — польстил консультанту в конце экскурсии Вальтер.
— Да, так сложилось, что Мерседес и Майбах в основном имеют свои торговые точки в Берлине, — довольно ответил консультант. — Хотя одно время мы имели в салоне образцы Майбаха, давно, еще до Первой мировой войны.
— Должно быть, эти монументальные образцы привлекали толпы сорванцов, желающих поглазеть, — задумчиво сказал Вальтер, разглядывая свое отражение в блестящем боку автомобиля.
— Я в то время не работал, — развел руками консультант. — Хотя, судя по вон той газетной вырезке, которую наш управляющий зачем-то вывесил на доске объявлений, вы недалеки от истины.
Вальтер проследил взглядом за движением руки консультанта и почувствовал, как пол уходит из-под ног.
До маленькой газетной вырезки было довольно далеко, фотография была мутная, смазанная, но Вальтер, еще не приблизившись к стенду, уже знал, что он сейчас увидит.
На стенде среди различных дипломов, наград и реклам, висела пожелтевшая газетная вырезка в рамочке.
«ВИЛЬГЕЛЬМ МАЙБАХ ПИШЕТ ШКОЛЬНИКУ».
На Шелленберга с мутной черно-белой зернистой фотографии смотрел юный Макс Отто фон Штирлиц. Почти ребенок. Гораздо моложе того, которого Вальтер встретил на Цюрихском озере. А подпись под фотографией гласила, что предприимчивого ребенка, вступившего в переписку с владельцем концерна Майбах, зовут совершенно непроизносимо — Wsewolod Wladimirow.
— Жили тут политические эмигранты из России, — пояснил консультант, проследив за взглядом Шелленберга. — Мальчишка писал статьи об автомобилях, ну и связался с самим Вильгельмом Майбахом, а тот возьми, да и ответь ему. Местная легенда, по сути.
— А что потом с ним стало, — как можно равнодушнее Вальтер кивнул на газету.
— Да вроде перед началом войны уехали в Швейцарию, — пожал плечами консультант.
Шелленберг не помнил, как на негнущихся ногах покинул салон, как пошел по улице, как плюхнулся на какую-то лавку…
Мальчишка на фотографии совершенно не походил на нынешнего Макса Отто фон Штирлица. Любой другой, знавший Штирлица исключительно по работе в РСХА, не сопоставил бы эту фотографию с его нынешним обликом. Но Шелленберг, видевший его в семнадцатом году, знал каждую черточку запомнившегося лица — этот аристократический профиль, сросшиеся примечательные брови, проницательный взгляд серых глаз, жесткую линию подбородка… Все то, что он хранил в памяти много лет.
Всеволод Владимиров.
Вальтер не мог произнести это имя даже мысленно — не поддающаяся немецкой артикуляции транскрипция.
На Шелленберга свалилась лавина понимания — почему его так замыкает при виде славянских лиц, почему немецкий язык Штирлица такой чеканный и классический, почему нет никаких диалектических признаков — сам Вальтер болтал на дикой смеси французского и немецкого, а баварский диалект Мюллера понимали только такие же варвары, как и сам шеф гестапо — почему Штирлиц такой не структурированно-однозначный, а романтически-образный… Как прекрасно все эти «почему» сейчас перекликались с этим тяжелым, чужеродным именем — Всеволод Владимиров.
Господи, русский резидент, в сердце РСХА…
Вальтер уткнулся в ладони и простонал.
Не какой-то там немец-интеллигент, пытающийся бороться с Гитлером, а русский, агент Сталина, штатный сотрудник НКВД…
Он знал, что он должен сделать. Он должен дойти до местного отделения гестапо и попросить позвонить. И отдать по телефону приказ на арест Штирлица. А по приезду он должен допрашивать его, с применением любой степени устрашения. Когда Шелленберг давал цианид несчастному агенту-связнику, опознавшему Штирлица, он еще сохранял надежду, что Штирлиц — просто один из тех немецких запутавшихся интеллигентов, которые из идеологических соображений боролись с нацистским режимом Гитлера, и что его коллаборация с русскими — это вынужденная временная форма сотрудничества на благо Германии. Этих немецких интеллигентов гестапо арестовывало пачками. Их не интересовали деньги, они искренне верили в Германию без Гитлера.
Ведь Вальтер и сам стоял на этой позиции — мир для немцев любой ценой, и если надо избавиться от фюрера ради этого, что ж…
Но он не был готов к тому, что Макс окажется этническим русским… Это означало кардинальное расхождение их устремлений. Русского не могло интересовать благо Германии и немецкого народа. Он работает на диктатора Сталина, и его конечная цель — полный крах Германии. Такого человека Шелленберг не мог держать в окружении.
«Может, ошибка, показалось, обознался», — лихорадочно твердил себе Вальтер, шагая к Мюнхенскому отделению гестапо, ссутулившись, засунув сжатые в кулаки руки в карманы.
Левая рука сжалась в судороге, Вальтер перехватил ее пальцами правой руки, останавливаясь на крыльце местного отделения гестапо. Он буквально наяву почувствовал прикосновение сильных крупных горячих пальцев, бережно растирающих запястье… Густой тенор, выпевающий многократное Bessame mucho… Лихие виражи по зимней дороге… Плед, накинутый на плечи, заснеженные деревья по берегу озера…
«Я обещал ему пристрелить его лично», — обреченно подумал Шелленберг, разворачиваясь на крыльце гестапо.
Через три часа он уже был в самолете, направлявшемся в Цюрих, на встречу с английским консулом Кейблом… В кармане у него была газетная вырезка с фотографией, которую он преступно вырезал из подшивки в местной библиотеке.
…Кейбл принял Шелленберга настороженно. Шелленберг хотел, чтобы консул довел желание высокопоставленных чиновников Рейха начать сепаратные переговоры до Черчилля, однако трудность состояла в том, чтобы устранить подозрения англичан в том, что разведка Шелленберга, как и в деле Венло, якобы ведет «игру».
В целом встречу в итоге можно было расценивать как удачную — Кейбл, насколько Шелленберг мог думать, был хорошо проинформирован о его позиции и о нем лично и высказал готовность начать предварительные переговоры с уполномоченным представителем немецкой стороны. Перед отбытием Вальтера из Цюриха консул сообщил Шелленбергу, что получил от Черчилля полномочия на ведение таких неофициальных переговоров. Он был даже готов ради переговоров на уровне руководителей разведок отправиться, с соблюдением известных гарантий, в Германию.
Воодушевленный результатом, Шелленберг мог выдвигаться в Рейх, однако решил довести до конца дело со Штирлицем и полетел в Берлин через Берн.
В Бернский университет он входил уже официально, облеченный полномочиями, с удостоверением, с плотно сжатыми, изломанными печатью вечного недоверия и сарказма губами — руководитель шестого отдела РСХА, штандартенфюрер СС, полковник войск СС Вальтер Фридрих Шелленберг.
Принесенное ему дело на Макса Отто фон Штирлица ничего нового не сообщило — копия этого дела высылалась ему уже дважды, фотографии оно не содержало. Принесенное дело на Всеволода Владимирова также не продвинуло его в познании — в нем тоже не было фотографий. Всеволод Владимиров, 08.10.1900 года рождения, место рождения — Российская Империя, Енисейская губерния, Минусинский уезд. Отец — Владимиров Владимир Александрович, мать — Олеся Остаповна Прокопчук.
«Украинка», — мимоходом отметил для себя Вальтер.
— Подскажите, здесь остались преподаватели, другие сотрудники, да хотя бы сторожа, которые могли лично знать господина Владимирова? — без особой надежды спросил Шелленберг.
— Лично нет, здесь не осталось старейших сотрудников, но господин Владимиров заочно нам хорошо известен, — ответил его собеседник. — Я лично его тоже уже не застал, но знаю, что он был самым молодым нашим студентом, обычно мы не принимаем в университет в столь юном возрасте, но он продемонстрировал потрясающие знания, и мы приняли его в порядке исключения.
— А у вас есть его фотография? — спросил обнадеженный Шелленберг.
— У нас, к сожалению, нет, но он подрабатывал в одной из редакций, — и собеседник Шелленберга сообщил название и адрес издательства. — Там могут быть в старых подшивках его статьи и фотографии.
— Он кончил курс? — напоследок спросил Вальтер, поблагодарив своего собеседника.
— Нет, они с отцом вернулись в Россию, когда там произошла революция. Они вообще придерживались социалистических взглядов, это вы сможете увидеть и из статей Владимирова-младшего.
«Коммунисты не едят людей, они такие же люди, как ты и я…», — стучало у Вальтера в голове, когда он шел в редакцию…
…Статьи о швейцарском социал-демократическом движении, статьи о Марксе, статьи о русской революции, статьи о Плеханове… И несколько пожелтевших хрупких фотографий в архиве редакции…
В Берлин Шелленберг возвращался в каком-то оцепенении. Он продолжал двигаться еще по какой-то инерции — кропотливо, по крупицам, как трудолюбивый муравей, Шелленберг собирал информацию о Штирлице-Владимирове, но совершенно не знал, что он по итогу будет с ней делать.
Так, двигаясь словно во сне, он по прибытию в Рейх выяснил, кто из тогдашней разведки работал по Восточной Европе — Российской эмиграцией занимался некто Отто Нолмар, которого, в связи с крупным провалом в Эстонии, отозвали и дали ему какую-то синекуру в мелком экономическом ведомстве, а сейчас Нолмар находился в Австрии.
Так он, не помня как, обосновал перед Гиммлером необходимость срочной поездки в Австрию.
Так, будто в тумане, он шел на встречу с Отто Нолмаром, вооружившись фотографиями Штирлица в штатском и изъятыми в Берне фотографиями молодого Владимирова.
Отто Нолмар оказался неприятным, каким-то высохшим, белесым человечком, низкорослым и худым, с тонкими усиками, неприятно вторящими таким же тонким губам, со злыми пронзительными прозрачными глазами.
Фотографии Штирлица и Владимирова произвели на него гальваническое действие — лицо исказилось, руки затряслись, губы дернулись и искривились.
— Это он, гаденыш, — вырвалось у Нолмара.
— Кто? — сухо спросил Шелленберг. Он здесь так же был официально, облеченный полномочиями, и мог вести себя высокомерно, к тому же Нолмар был ему крайне неприятен.
— Исаев! — выкрикнул Нолмар.
— Исаев? Вы не ошибаетесь? — недоуменно спросил Вальтер. Он чувствовал, что запутался и поплыл.
Нолмар, не удостоив Шелленберга ответом, вышел в другую комнату — они беседовали у него в доме, небольшом частном коттедже на окраине Вены — и вернулся с папкой с завязками.
Бережно развязав веревочки, Нолмар стал доставать фотографии, письма, документы, протягивая все это Шелленбергу и комментируя.
— В девятнадцатом-двадцатом годах немецкая разведка работала с белогвардейской эмиграцией. Я работал тогда по Ревелю, в том числе, с группой графа Воронцова. Мы пытались сорвать сделку Советов с Западом, чтобы уморить красных голодом. И все шло как надо, но тут появляется этот хлыщ, этот прощелыга, Максим Максимович Исаев. С рекомендательными письмами, все чин чином, якобы ротмистр Колчака. Я писал тогда запросы Колчаку и везде, где только можно, отовсюду пришли положительные письма, дескать, действительно, Максим Исаев, участник белогвардейского движения, работал в пресс-службе Колчака, бежал из Советской России, там даже был выдан ордер на его арест, пробирался через границу без документов, в общем, обычная в таких случаях легенда. Но я печенкой чуял, что никакой он не белый, а самый что ни на есть красный, и не просто красный, а агент ВЧК.
— ВЧК — это предшественник НКВД? — уточнил на всякий случай Вальтер.
— Да, этот мерзавец — штатный чекист, работал под псевдонимом Максима Исаева, настоящее имя установить не удалось, впрочем, никаких материальных доказательств собрать так и не удалось, но по факту я совершенно твердо тогда знал, что Исаев — чекист.
— И что со сделкой в итоге? — поинтересовался Вальтер. Он почему-то сопереживал Исаеву, как герою детектива, который борется со злом. Злом в данном случае выступал Нолмар.
— Заключили, — с ненавистью ответил Нолмар. — А меня сослали сюда. Все, что я смог сделать, когда Исаев ускользнул, это убить его информатора в Ревеле, певичку, не помню уж, как ее звали…
— После того дела больше с ним не пересекались?
— Нет, а как? Меня из разведки выперли, хорошо, не ногами вперед, за прежние заслуги, — недовольно скривился Нолмар. — Да тогда и помягче было, сейчас бы точно отправили в печь… Или на фронт.
— Что ж, благодарю, вы мне очень помогли, — сказал, вставая, Вальтер.
— А что, вы на него вышли? — жадно спросил Нолмар.
— Нет, наводим порядок в старых делах. Скорее всего, он давно мертв, — отмахнулся Шелленберг, отчаянно надеясь, что старый лис не будет копать.
— Надеюсь, — мстительно заметил Нолмар.
«Ликвидировать бы его, да покажется странным вот так сразу, — подумал Шелленберг, улыбаясь и пожимая руку Нолмару. — Приставлю своих понаблюдать за старым мерзавцем пару недель. Если начнет ненужные телодвижения — прикажу убрать».
Всю следующую неделю Вальтер аккуратно, только через самых проверенных и самых удаленных агентов собирал сведения по Максиму Исаеву, ротмистру пресс-службы Колчака, и к концу недели знал о нем практически все. Паззл сложился полностью, включая передвижения из Шанхая в Сидней.
Папка со старыми документами, отобранными у Нолмара, газетными вырезками, изъятыми в Швейцарии, и донесениями агентов жгла руки, Вальтер даже боялся оставлять ее на работе и держал в домашнем сейфе, доставая ее только будучи один в доме, с наглухо опущенной светомаскировкой и задернутыми шторами.
Это была катастрофа.
Это его, Шелленберга, личный провал.
Это он позволил личной симпатии затмить разум, возобладать детским воспоминаниям над голосом рассудка, над интуицией.
Он халатно проверил дело Штирлица, проигнорировал пробелы в его биографии.
Он игнорировал многочисленные сигналы о рабочих неудачах Штирлица — когда дело складывалось в пользу Советов, но Штирлиц как-то мастерски отходил в сторону, да еще и получал повышение, как в деле с проклятым мессершмиттом, например — мессершмитт тогда угнали, а латышский журналист, участвующий в угоне, бесследно исчез, так Штирлиц после этого еще и в Берлин перебрался.
Это он, Шелленберг, был слишком самонадеян, когда думал, что может управлять Штирлицем и строить на нем свой расчет, и в итоге допустил врага в святая святых СС — к политической разведке.
И теперь, если все это всплывет, в гестапо окажутся они оба.
Я не стану отдавать вас Мюллеру…
Убьете лично?
«Что ж, нужно отвечать за свои ошибки…», — и Шелленберг набрал Штирлица.
При виде появившейся на пороге стройной фигуры, затянутой в форму СС и кожаную портупею, у Шелленберга привычно заломило в груди, но он решительно отогнал это чувство.
— Давно мы с вами никуда не выбирались, дружище, — приветливо сказал Шелленберг, застегивая пальто. — Не прогуляться ли нам?
Шелленберг натянул перчатки и слегка направил Штирлица к выходу, прикоснувшись к его руке — дотрагиваться до Штирлица, как обычно, до спины, до плеча, а тем более голой рукой, не хотелось, Вальтер чувствовал какое-то неимоверное напряжение, которое готово было прорваться.
— Я в вашем распоряжении, — тепло улыбнулся Штирлиц, повинуясь движению руки Шелленберга.
Шелленберг бросил на Штирлица короткий взгляд, но промолчал.
— Я часто вспоминаю нашу поездку на озеро, — сказал он, когда они уже вышли на улицу. — Тогда была зима, в том была своя прелесть, но сейчас, ранней осенью, я полагаю, прогулка могла быть еще более приятной.
— Я могу предложить вам прокатиться на другое озеро, — откликнулся Штирлиц, открывая перед Вальтером дверь своего Хорьха. — Я сам наткнулся на него случайно, но с тех пор меня туда тянет — это совершенно маленькое озерце, там желто-голубые сосны и белый песок, а само озерце глубокое, как омут, темное, а летом порастает зеленью…
— Черт, вы так поэтично рассказываете, что я туда уже хочу, еще не видя всего этого, — принудил себя рассмеяться Шелленберг, надеясь, что чуткий Штирлиц не слышит фальши.
— Правда, после посещения этого озера меня тянет выпить, — рассмеялся в ответ Штирлиц, демонстрируя бутылку вина, запутавшуюся в пледе, который, по обыкновению, валялся на заднем сиденье.
Шелленберг тоскливо вспомнил, как этим пледом Штирлиц укутывал его на озере после достопамятного пошлого вечера с пьяным Гейдрихом.
«А он ведь убил Гейдриха для меня, — ужаснулся Вальтер. — Для меня ли? Просто убил одного из врагов своей родины? И так же хладнокровно убьет меня, если потребуется?».
— У вас усталый вид, — участливо заметил Штирлиц, метнув на Шелленберга сочувственный взгляд. — Как здоровье фрау Шелленберг?
— Ждем со дня на день, — рассеянно невпопад ответил Вальтер, разглядывая серую ленту дороги, с шуршанием втягивающуюся в капот автомобиля.
Разговор не клеился, впрочем, Вальтер знал, что он мог не напрягаться, чтобы плести вязь беседы — за долгие годы они со Штирлицем привыкли к тому, что могут и молчать рядом, не стесняя друг друга.
Так в молчании они доехали до места, Штирлиц остановил машину. С этого места озера еще не было видно, но Штирлиц сказал, что оно начинается за соснами.
«Вот будет смешно, если он понял, что я его раскрыл, и привез меня сюда за тем же, за чем и я его — убить», — вяло подумал Вальтер, выходя из машины. Штирлиц взял плед и вино и шел чуть впереди, а Вальтер поплелся сзади, переложив незарегистрированное и нигде неучтенное оружие со спиленным номером из заплечной кобуры в карман плаща. Табельный «вальтер» он оставил в сейфе.
— Знаете, есть много мест в окрестностях Берлина, куда я люблю приезжать — и дубовые перелески возле Науэна, и громадные леса возле Заксенхаузена, которые кажутся синими, особенно весной, когда тает снег и обнажается бурая земля, — говорил Штирлиц куда-то вперед, не поворачиваясь к Шелленбергу. — Но сюда меня особенно тянет. Люблю сюда летом приезжать, когда воздух такой густой, смоляной и весь расчерчен желтыми стволами и солнечными лучами…
— А говорите, не поэт, — уныло скривился Шелленберг. — Описываете мне тут русских художников, корабельную рощу…
— Вы не перестаете меня удивлять. Я думал, ваш интерес большей частью сосредоточен на Эпохе Возрождения.
— Мой интерес весьма обширен, — сухо ответил Шелленберг, поравнявшись со Штирлицем. — А вот вы явно тяготеете к русской культуре. Довелось видеть «Корабельную рощу»?
— Так же, как и всем, наверное, — на открытках.
— А живьем?
— Не помню, чтобы при моей жизни ее выставляли вне России. Вряд ли вам неизвестно, что она хранится в Ленинграде в Русском музее. И если известно, то тогда ваш вопрос мне не вполне понятен, — Штирлиц остановился и повернулся к Шелленбергу, заглядывая ему в глаза.
— Простите, не подумал, — развел руками Шелленберг и пошел вперед, обойдя Штирлица.
Они вышли на берег озера, Штирлиц расстелил плед и присел на песок у кромки воды, жестом приглашая Вальтера последовать его примеру.
«А почему нет, — с болью подумал Шелленберг. — Выжиму напоследок все, что можно».
И он тяжело опустился рядом со Штирлицем.
В другое время он бы уже болтал без умолку, вызывая у Штирлица негромкий, низкий смех; прикасался бы к нему, легко, мимолетно, но порой задерживая мягкую ладонь на микросекунду дольше дозволенного, заглядывал бы в глаза, видя в них что-то такое… завораживающее… Вальтер никогда не мог понять, что Штирлиц выглядывает у него самого в глазах, но то, что Макс достает взглядом до самого дна, это Вальтер ощущал несомненно. Иногда после общения с Максом Шелленберг смотрел в зеркало и не мог понять, почему тот считает, что у него синие глаза — обычные, самые заурядные серые глаза. Ирене всегда рисовала его с серыми глазами.
В другое время — но не сейчас, ощущая правым боком тяжесть пистолета.
— Стаканов нет, — услышал Вальтер, вздрогнув. Пока он предавался воспоминаниям, Штирлиц открыл бутылку и протягивал ее Шелленбергу.
Шелленберг взял бутылку и сделал большой глоток. Вино было его любимое — один раз Штирлиц узнал, какое он предпочитает, и с тех пор брал только его. Сам Штирлиц пил преимущественно коньяк.
Шелленберг вернул бутылку Штирлицу, и тот отхлебнул из нее.
«Сижу в лесу и пью алкоголь из одной бутылки с русским резидентом, врагом Рейха», — Шелленбергу вдруг стало смешно, он хмыкнул.
— Ваше настроение меняется, как погода в Англии, — усмехнулся Штирлиц. — Может, расскажете все-таки, в чем дело.
— Лучше вы мне расскажите… Например, как вы видите будущее Германии… И как вообще вы себя ощущаете — немцем ли? Вы же так мало жили в Германии, судя по вашему личному делу… Можно ли сохранить любовь к родине, бывая в своей стране лишь наездами?
— Несомненно, — твердо ответил Штирлиц. — На последний вопрос — категорическое и несомненное да. А знаете, — усмехнулся он, — у меня иногда закрадывается подозрение, что чем дальше от родины, тем крепче ее любишь.
Шелленберг вздрогнул — уж теперь-то ему эти высказывания стали, наконец-то, предельно ясны: отвечая так, Штирлиц явно держал в уме не Германию, а Россию — ведь за всю свою жизнь он провел в России в совокупности лет десять, включая младенчество.
— Будущее Германии… — тяжело вздохнул тем временем Штирлиц, — будущее Германии мне видится устрашающим. Война на два фронта с последующим лишением собственной государственности — вот каким мне видится будущее Германии под управлением фюрера.
Шелленберг изумленно повернулся к Штирлицу. Он не ждал такого быстрого раскрытия карт.
— Ну что вы на меня смотрите, как будто ждали от меня чего-то другого, — с вызовом дернул подбородком Штирлиц. — Это не вы разве мечетесь по всему Рейху в попытке договориться то русскими, то с западом, нет? Вы это просто так делаете, от избытка свободного времени? Не думаю. Вы раньше всех поняли, что фюрер ведет Германию к катастрофе.
— Вы вообще соображаете… — по инерции начал Шелленберг.
— Да соображаю я, лучше многих. Ни у вас, ни у меня нет записывающей аппаратуры — в вашем левом кармане точно нет, а правый, насколько я могу судить, сильно отягощен оружием, и это не ваше табельное оружие, нет? Так что вы в полной безопасности, пристрелите меня и в озеро — уверяю вас, оно очень глубокое. Так что можете говорить свободно, да и мне тоже нечего опасаться.
Шелленберг звонко расхохотался и откинулся на спину на плед. Он лежал на земле и смотрел в темнеющее сумеречное небо, и ему стало так легко, так свободно… Небесную панораму загородило лицо Штирлица — он оперся руками около головы Вальтера и навис над ним.
— По поводу немцев — да, я не так много прожил среди немцев: до начала Первой мировой в Мюнхене с отцом, а потом уже в Берлине, когда — вы знаете. Да, я полжизни скитался по разным странам. Но, будучи воспитанным на Гете, Гейне, Канте и живя среди немцев уже достаточно много времени, я не мог не прикипеть к соплеменникам. Знаете, меня всегда поражала способность нас, немцев, мгновенно обживаться: приедет семья на выходной день к озеру, глядишь, через полчаса уже палатка, у входа на раскладном шезлонге папа читает газету, мама варит на походной бензиновой печурке суп, дети таскают из озера воду, а дедушка ловит рыбу на ужин. Так ведь это умение обретать себя в любых условиях сохранялось и в наших тюрьмах, где сидели и немецкие коммунисты, и немецкие социал-демократы, и католики с лютеранами — немцы оставались немцами в самых страшных застенках. А Гитлер изолировал, в первую очередь, тех, кто умел бороться за свою правду. Он варварски сделал весь немецкий народ однозначным. Завет старокитайской философии — «чем слабее нация, тем сильнее государство» — вот что он взял на вооружение в каждодневной практике национал-социализма. Оттуда же, из старокитайской мудрости, он заимствовал и другой важный принцип: «Чиновник должен постоянно чувствовать себя так, как чувствует себя человек, забравшийся по лестнице вверх, после того, как лестницу убрали: он должен любыми средствами удержаться там, где очутился», нет, не согласны?
— Продолжайте, — хрипло сказал Шелленберг, глядя в нависшее над ним лицо.
— Чиновники Гитлера в науке и на производстве — да и мы с вами, положа руку на сердце — мы все удерживаемся там, где очутились, любыми средствами… Мысль обживалась так же быстро, как и люди на озере в воскресный день. И вот уже техническая и научная мысль служит фюреру везде — мы уже готовим оружие массового поражения для диктатора, нет? Заводы с тяжелой водой в Норвегии какой цели служат? Мысль не смогла «обжиться» лишь в сфере культуры… Так там ее убивали или изгоняли из Рейха. Вспомните вашу выставку дегенеративного искусства. На предательство, на восхваление маньяка, на «вживание в бред» никто из серьезных немецких художников не пошел, только бездари, подстроившиеся ко вкусам лавочников. А вы — вы не выкупали за свои деньги «дегенеративное искусство»? А не для вас я исколесил оккупированную Польшу, пытаясь изъять из разбомбленных музеев и домов искусство «неполноценных»?
Штирлиц еще раз пристально всмотрелся Вальтеру в лицо и отодвинулся, повернувшись к озеру.
— Вот эта быстрота вживаемости немцев и была использована Гитлером злодейски. Народу сказали: «Вы самые-самые! Во всем и везде! Вы центр и начало, вам и владеть миром!» Европейская срединность Германии вместо того, чтобы стать качеством разума и перспективного добрососедства, сделалась инструментом агрессии, которому придали к тому же дух национальной исключительности. Знаете, я стоял у истоков СС и сейчас наблюдаю практику нашего РСХА изнутри — все строится по принципу вождизма. Как там в «Майн Кампф»? — «Все определяет вождь. Остальные звенья должны следовать его предписаниям беспрекословно, ибо вождь принял на себя главную меру ответственности и несет это тяжкое бремя, отчитываясь лишь перед провидением в своих поступках», так, да? Ставка делается только на людей смелых, сильных и до конца преданных «идее» фюрера. Категория «умных» у нас в СД не учитывается: раз ты верен идее фюрера, значит, ты умный; не верят Гитлеру изменники или клинические дураки. Вот я вам сейчас все это говорю — кто я, по-вашему, клинический дурак или изменник? Ну, раз пистолет прихвачен, значит, изменник… Ну убьете меня, а дальше? Даже слепой фанатизм — живем-то не в замкнутом пространстве — прозреет, потому что в человеке с рождения заложена способность сравнивать. Не будь этого качества, нельзя было бы отличить березу от сосны, ворону от попугая, зиму от лета и, наконец, правду от лжи…
Шелленберг лежал, совершенно ошеломленный. Штирлиц открыто транслировал сейчас его собственные выстраданные потаенные мысли. Было странно слышать эти мысли не от немца, а от человека совершенно другой ментальности, и тем не менее, он говорил то, что думал Вальтер. И несмотря на то, что Шелленберг знал, что Штирлиц русский резидент, он абсолютно точно чувствовал, что Штирлиц сейчас искренен в своей боли за немцев и так же, как и Вальтер, отчаянно ищет выход из сложившейся ситуации, только для Штирлица это отчаянье отягощается тем, что основная его боль — это боль за русских.
Шелленберг всей кожей почувствовал это глухое безвыходное отчаянье, когда человек находится между молотом и наковальней, между долгом службы и живым чувством, между любовью к далекой родине и любовью к народу, среди которого так долго прожил. Он представлял, сколько раз бессонными ночам мысль Штирлица ходила по кругу, снова и снова, в попытке найти какой-то приемлемый выход.
А еще, памятуя, как в РСХА потешались над сталинскими репрессиями, когда отзывали и расстреливали резидентов и дипломатов, Шелленберг сейчас попытался представить все эти растоптанные чувства преданности долгу и верности идеалам. Находясь в чужой стране и понимая, что творится на родине, Штирлиц, тем не менее, продолжал свою одинокую борьбу за правду, зная, что в любой момент его могут отозвать и расстрелять свои же.
Штирлиц уже давно молчал, периодически делая из бутылки глоток. Шелленберг отобрал у него бутылку и тоже сделал несколько глотков.
Штирлиц вдруг вольготно откинулся спиной на плед и беззаботно сказал, улыбаясь:
— Ну, можете делать то, зачем вы меня сюда привели. Я помню, вы сказали, что если я вас предам, вы меня пристрелите лично. Если мои мысли равносильны для вас предательству — я готов. Если уж мне на вас в управлении невозможно опираться, то вынужден признать свое дальнейшее функционирование бесполезным.
Шелленберг смотрел на Штирлица — тот лежал, закинув руки за голову, и смотрел в небо.
Мучительное сострадание и голодная, жадная привязанность к Максу вдруг поднялись куда-то к горлу, вперемешку с тотальным облегчением от того, что они все еще могут иметь общие цели и ради их достижения сохранять status quo.
Шелленберг скопировал недавнюю позу Штирлица — оперся рукой рядом с его головой и слегка навис над ним.
— Я вам верю. Мы не будем никогда говорить о сегодняшнем дне. Действовать будем сообразно ситуации на благо… людям. Но я прошу вас кое-что услышать сейчас: догадываться и знать — это разные вещи, Макс. Не спрашивайте, что я имею в виду, не надо. Просто работайте чище и не ставьте меня в безвыходное положение, я ясно выражаюсь?
Штирлиц продолжил молча смотреть на Вальтера, и тот вдруг провалился в какое-то безвременье — он просто смотрел в это лицо, серые глаза, сросшиеся брови, твердый подбородок, и будто увязал в чем-то плотном, физически ощутимом…
— Мне все ясно… — губы Штирлица дрогнули в улыбке, — штандартенфюрер.
Морок исчез, Шелленберг расхохотался и откинулся на плед рядом со Штирлицем — его окончательно отпустило.
— Значит, вы тут пьете в одиночестве, — задумчиво протянул он.
— Нет, тут я просто сижу или брожу в одиночестве, — ответил Штирлиц. — Пью я потом дома.
— Не пейте в одиночестве, говорят, это не полезно.
— Ну вы же не пьете, а больше мне не с кем…
Штирлиц сказал это буднично, но Шелленберга вдруг снова резануло его всеобъемлющее одиночество.
«А ведь он мог оставить дома кого-то… Жену, детей…», — Шелленбергу нестерпимо захотелось сказать Штирлицу что-то простое и теплое, но он не мог найти слов — все слова казались нелепыми, пафосными и пустыми, не способными отразить те искренние чувства, которые Вальтер хотел донести до Макса.
Поэтому он просто вложил свою ладонь в руку Штирлица, как тогда на Цюрихском озере, и аккуратно потянул его за собой наверх, вставая.
— Идемте, уже темнеет, — как можно бережнее сказал Шелленберг, не выпуская чужой руки из своей прохладной мягкой ладони.
***
Шелленберг, обладая довольно гибкой моралью и подвижным умом, быстро смирился с двойственностью своих отношений со Штирлицем — он просто принял как данность то, что Штирлиц вовсе не Штирлиц, а русский резидент Всеволод Владимиров, работавший под псевдонимом Максима Исаева.
Он просто стал тщательнее следить за попадавшей в руки Штирлица информацией — то, что не должно было стать известным русским, тщательно охранялось от Штирлица, а то, что, напротив, нужно было невзначай сообщить Сталину — Шелленберг поручал Штирлицу в работу. В конце концов, это было даже удобно. Единственное, на что он не решился — это на то, чтобы гнать через Штирлица дезинформацию, поскольку это означало незамедлительный отзыв Штирлица и расстрел на родине после мучительных пыток.
После того разговора на озере они просто продолжили жить, как жили, и играть свои роли.
На короткий период Шелленберг вообще выпал из работы — двадцать первого сентября Ирене родила девочку, и домашних хлопот прибавилось. Раньше Шелленберг по шаблону считал, что мужчину может осчастливить только рождение сына, но после рождения Ильке он понял, что был неправ — по-настоящему ошалеть от счастья можно, только став отцом девчонки. Он, как дурак, мог часами таскать ее на руках и нести всякую косноязычную чушь, ловя на себе сокрушенный взгляд жены, которая смотрела на своего высокопоставленного мужа, как на клинического идиота.
Вся эта суета с кадровыми интригами казалась ему утомительной и пустой, он мечтал о полноценном отпуске, чтобы можно было поехать с семьей к морю и сутки напролет предаваться безделью.
Ирене перенесла вторые роды тяжелее, чем первые, и никак не могла прийти в себя, иногда Шелленберг не мог ее оставить и ему приходилось работать из дома, вследствие чего Штирлиц стал еще более частым гостем у них дома, неизменно появляясь на пороге с папками с делами. И — не спешил покинуть их гостеприимный дом, оставаясь повозиться с Инго или подержать на руках Ильке…
Шелленберг, глядя, как Штирлиц собирает с мальчиком кубики или возит машинку, пока он сам судорожно раскидывает резолюции на делах, задавал себе вопрос, а не повредился ли он в уме от усталости и — чего греха таить — от спорадического приема первитина, раз доверяет своих детей русскому шпиону?
Но — продолжал доверять.
Шелленбергу вообще все вокруг начали казаться сумасшедшими, не только он сам. В первую очередь, он стал сомневаться в адекватности Гиммлера.
Поговорив тогда в Цюрихе предварительно с Кейблом, Шелленберг немедленно решил заручиться поддержкой Гиммлера, но его реакция была более чем причудливой. Он мялся, не говорил ни «да», ни «нет» и, в конце концов, заявил, не лучше было бы сначала обсудить все это предприятие с Риббентропом.
Деликатного Вальтера тогда сильно взорвало.
— Весь наш план основан именно на условии полного отстранения Риббентропа! — повысил он голос, не отдавая себе отчета в нарушении субординации. — Ваше предложение приведет к краху задуманного!
— С меня хватит, я не желаю больше действовать против фюрера, — нетерпеливо возразил Гиммлер. — Это мое окончательное решение, которым вам придется удовлетвориться.
Это был полный крах — перед Шелленбергом вновь был Гиммлер, целиком подчинившийся воле своего господина и повелителя — приказ Гитлера был законом для него, все, что бы он ни сказал, было почти религиозным табу, вплоть до кошмаров массового уничтожения евреев.
С ужасом Шелленберг узнал, что Гиммлер доложил о беседе с Кейблом Риббентропу, не раскрывая, правда, при этом подоплеки.
Однако этого хватило, чтобы через некоторое время Шелленберг получил ноту Риббентропа, в которой, в частности, приводилось следующее указание Гитлера: «Я запрещаю зарубежной разведке раз и навсегда устанавливать подобного рода связи с гражданами враждебных государств, так как я рассматриваю это как пораженчество и в будущем буду наказывать за это. Если англичане захотят говорить с нами, то сначала пусть заявят о прекращении сопротивления».
При новой встрече с Гиммлером Шелленберг отбросил уже всякие интриги и двусмысленности и прямо умолял санкционировать новые попытки переговоров — на фронте дела шли все хуже и хуже, хотя никто еще этого не осознавал.
— Может быть, вы допустили ошибку, — промямлил Гиммлер. — Может быть, было неразумно обращаться непосредственно к англичанам. Может быть, вам следовало использовать кого-нибудь из нейтралов в качестве буфера.
— Хорошо, — уцепился за шанс Вальтер. — Впредь я попытаюсь использовать нейтральные каналы.
Ему было важно, по крайней мере, не дать Гиммлеру возможности отказаться от согласия, данного в Житомире, и Гиммлер с явным облегчением согласился. По всей видимости, он чувствовал себя, таким образом, избавленным от дальнейших угрызений совести.
— Только поймите меня правильно, своеобразие деятельности разведки не позволяет полностью избежать контактов между моим ведомством и гражданами враждебных государств, как того требует нота Риббентропа, — уклончиво сказал напоследок Шелленберг, пытаясь таким образом донести до Гиммлера, что исполнять этот бред сумасшедшего он не намерен.
— Мелочи меня не интересуют, — парировал Гиммлер. — За это отвечаете вы.
«Да я давно уже тут за все отвечаю, — устало подумал Шелленберг. — Пора уже кричать Хайль Шелленберг».
***
Сорок второй год подходил к концу, в управлении праздновали рождество. Штирлиц и Шелленберг собирались на мероприятие в рейхсканцелярии по этому поводу.
— Не в службу, а в дружбу, закиньте эти дела в архив в понедельник, — сказал Шелленберг, швырнув Штирлицу через стол папки с делами.
— Позволите? — спросил Штирлиц, подразумевая разрешение открыть дела: чтобы их правильно оформить к сдаче, ему необходимо было ознакомиться с ними.
— Разумеется, — ответил Шелленберг, не отводя взгляд от Штирлица, готовясь фиксировать малейшие изменения.
Это был итоговый отчет об операции «Красная капелла» — данные по судам и приговорам.
Первый судебный процесс был открыт пятнадцатого декабря. Первые одиннадцать смертных приговоров за «Высшую измену» и два наказания за «пассивное участие в государственной измене» (шесть и десять лет каторжных работ) были вынесены неделю назад. Для одиннадцати случаев со смертным приговором был задан план казней. Три дня назад с интервалом в четыре минуты были повешены: Рудольф фон Шелига, Харро Шульце-Бойзен, Арвид Харнак, Курт Шумахер, Джон Груденц, с интервалом в три минуты были обезглавлены: Хорст Хайльман, Ганс Коппи, Курт Шульце, Ильза Штёбе, Либертас Шульце-Бойзен, Элизабет Шумахер.
Шелленберг наблюдал за лицом Штирлица, пока тот читал дело о разгроме Красной капеллы — не всей, конечно, но ее существенной части в Берлине, — и ничего не отмечал, никаких эмоций. Абсолютно бесстрастное лицо. Штирлиц закрыл папки и поднял на Шелленберга спокойный взгляд.
— Я понял, в понедельник оформлю это к остальным материалам. Мы идем?
— Да, дружище, пора, — Шелленберг встал, обошел стол и взял Штирлица под руку, сопровождая к двери.
— Работайте чище, — еле слышно бросил Шелленберг в дверях в спину Штирлицу и вышел вслед за ним из кабинета.