Часть 5 (1/2)
Германия, Бонн. Май 1933 года.
Макс Отто фон Штирлиц.
Кадровый офицер СС Макс Отто фон Штирлиц шел по ухоженным дорожкам, вдоль зеленеющих газонов, по территории кампуса крупнейшего из Рейнских университетов — Боннского.
Офицер был в штатском, что соответствовало его официальному статусу — представитель немецкой торговой миссии в Португалии, недавно переведшийся туда из немецкого консульства в Соединенных Штатах Америки, а ныне приехавший по делам миссии с кратковременным визитом в Германию, чтобы уже на следующий день вернуться в Лиссабон.
Принадлежность к когорте СС могла выдать лишь стандартная татуировка на руке, но она сейчас была скрыта под дорогой рубашкой и отлично сидящим пиджаком.
Принадлежность к неарийской расе и, тем более, к кадровой службе в ОГПУ при СНК СССР не выдавало ничто.
О том, что сотрудник немецкой торговой миссии в Португалии является членом НСДАП и офицером СС, знали единицы из его руководства в Берлине, в частности, штандартенфюрер СС Рейнхард Гейдрих.
О том, что высокий статный мужчина в дорогом костюме, шагающий по направлению к корпусу университета, на самом деле является не немецким аристократом Максом Отто фон Штирлицем, а советским разведчиком Максимом Максимовичем Исаевым, знали несколько человек в Центре, на самом верху.
А уж о том, что Максим Максимович Исаев является Всеволодом Владимировичем Владимировым, после смерти Дзержинского знал уже, наверное, только Глеб Иванович Бокий, и об этом порой забывал уже и сам Исаев.
Слишком много Максим Исаев, часами простаивая перед зеркалом и контролируя лицевые мышцы, отработал в свое время над жестами, мимикой, взглядом и осанкой, чтобы его хоть что-то теперь выдавало.
Как-то раз, на совещании у Дзержинского, будучи расстроенным полученным приказом, он позволил себе потереть указательным и большим пальцами переносицу, за что немедленно был награжден хмурой морщиной, собравшейся над бровью Дзержинского. И тогда он понял, что любые нервозные или типичные жесты в его работе недопустимы.
Постепенно, упорным трудом, он избавился от любых специфических жестов, оставив себе лишь речевую особенность оканчивать большинство своих спорных утверждений мягким вопросом «нет?», оставляя собеседнику мнимую возможность маневра, а на самом деле просто располагая к себе и притупляя бдительность.
Полностью спрятав свою личность под намертво сросшейся с ним маской, он научился и иному — читать секретные мысли по чужому лицу, ориентироваться в бездне чужих самолюбий и амбиций. Его отточенная интуиция позволяла почти автоматически считывать информацию, недоступную другим — в заломленных краешках манжет, скверно подобранных запонках, манере сглатывать слова, следах ссадин, обломанных ногтях, потертостях на браслете часов.
Перемещаясь в двадцать шестом году из Шанхая в Гонконг, а оттуда в Сидней, работая в Австралии на немецкого хостельера, сочувствующего нацистам, переезжая позже по его рекомендации в Нью-Йорк, работая в консульстве, налаживая контакты с немецкой социал-демократической рабочей партией, вступая в ее ряды, Штирлиц все больше отдалялся не только от Всеволода, но уже и от Максима, все больше чувствовал себя немцем, заражаясь их прагматичной злой энергией.
Прошло семь лет упорного труда по внедрению в ряды НСДАП, и вот — нынешний вызов в Бонн, переданный от имени Гейдриха, можно считать удачей. На первый взгляд, ничего особенного в этом вызове не было — ему было предписано явиться в Боннский университет для бесед с двумя офицерами СС. Кроме того, надлежало присутствовать на собрании, посвященном докладу одного из молодых выпускников университета, и составить по итогам доклада подробный отчет.
Его начали прощупывать на самом верху, понял Штирлиц (а он называл теперь себя так даже мысленно, чему уже перестал удивляться или ужасаться).
«И я даже не пойму, прошел я проверку или нет, — размышлял он, ступая по мягкой тропе мимо учебного корпуса, туда, где была назначена встреча. — Как переводу на зарубежную работу предшествует проверка в сфере внутренней безопасности, так и обратный путь такой же — прежде чем допустить меня к работе в Берлине, моя работа за рубежом должна быть тщательно проверена».
Господа, для встречи с которыми прибыл Штирлиц, уже ждали его в одной из узкопрофильных библиотек, в которую можно было временно ограничить доступ учащимся без ущерба учебному процессу — это были люди пожилого возраста, в простой эсэсовской форме. Они представились, и выяснилось, что это были два профессора, причем один из них был католик, бывший священник, а второй — специалист по санскриту.
Со стороны их общение могло показаться ничего не значащей светской беседой, в которой, однако, таилось множество подводных камней. Как это ни странно, эсэсовцы обошли главный подводный камень — аристократическое происхождение фон Штирлица, о чем свидетельствовала приставка «фон».
Изначально, на стадии легендировки, выбор имени вызывал некоторые сомнения.
С одной стороны, немецкая аристократия представляла собой крайне немногочисленную и закрытую касту, где все представители были прекрасно информированы друг о друге. Всех офицеров СС подвергали обстоятельной проверке, и малейшее расхождение в фактах означало немедленный и мучительный провал.
С другой стороны, документы были настоящими и принадлежали молодому немецкому курсанту, на три года старше, а дата рождения и вовсе была приближена к собственной дате рождения Всеволода Владимирова. Правда, юный аристократ никогда не учился на физико-математическом факультете в Бернском университете, а погиб в русском плену в семнадцатом году, о чем не осталось никаких свидетельств, как и о судьбе сотен других молодых курсантов, унесенных войной. В Бернском университете как раз-таки учился русский эмигрант Всеволод Владимиров, однако в университетский архив удалось поместить нужные документы на Штирлица. По документам юный аристократ проучился с семнадцатого по двадцать второй год, и тогда же в Мюнхене умер его отец, фон Штирлиц-старший, после чего Штирлиц-младший сперва вернулся в Мюнхен, а через четыре года уехал на работу в Сидней к неблизкому знакомому отца, вооружившись рекомендательными письмами. Внешне нынешний Штирлиц, который выглядел старше своих лет, был даже больше похож на настоящего Штирлица-младшего, чем на юного Всеволода Владимирова, если показывать две фотографии. Различить мог только человек, лично встречавший молодого Владимирова.
Плюсом выбора аристократической личины было и то, что аристократ фон Штирлиц мог не объяснять жизнь не по средствам, да и в целом Исаев был больше похож на представителя старинного дворянского рода, нежели на добропорядочного бюргера-мещанина, с его блестящим образованием и свободным владением всеми западноевропейскими языками и немного японским.
К тому же немецкая аристократия относилась с презрением к рабочей партии, и то, что представитель аристократии возжелал пополнить ряды НСДАП, льстило самолюбию партийных бонз, ибо означало победу новой идеологии над старыми традициями, а такие простые человеческие чувства, да и вообще любые чувства в политике никогда нельзя было сбрасывать со счетов.
Штирлиц давно уже для себя установил, что в подоплеке разведки обязана быть женственность, то есть примат чувственного; лишь потом в дело входит холодная, безжалостно-скальпельная логика. Он и расчет свой строил на чувственности — при разработке любой комбинации сперва надо «рассупонить» себя, ничем не связывая, и фантазировать, как в детстве, — безудержно и сладко. А уж потом проверять фантазию логикой шахматного игрока. Исаев научился этому у Дзержинского, Штирлиц отточил это мастерство и использовал в фундаменте своих построений не только разум, но и чувства, позиционируя сам себя как «чувственный логик».
Вот и сейчас, отпивая кофе, склоняя голову во внимании, улыбаясь, парируя остроумными репликами, Штирлиц безошибочной ощупью пробирался сквозь разнородные вопросы, одномоментно составляя портреты своих интервьюеров и откладывая их себе в громадную картотеку в сознании. И если специалист по санскриту был довольно блеклым персонажем, запутавшимся в нацистской идеологии и явно мечтающим проводить как можно больше времени среди своих пыльных манускриптов, то католик являл собой довольно выпуклую фигуру типичного функционера от религии, обладателя гибкой морали, совмещающей христианские заповеди и светские устремления.
К концу беседы Штирлиц уже знал, что по итогам беседы Гейдриху ляжет на стол положительное резюме по его личности, и в ближайшем будущем его начнут привлекать к решению серьезных задач за рубежом, а при благоприятном их исходе можно рассчитывать и на кабинет на Принц-Альбрехтштрассе в Берлине.
Теперь следующая часть его задания — подготовка резюме по предстоящему докладу неизвестного молодого перспективного студента, имени которого Штирлицу не назвали, видимо, для чистоты эксперимента: в задачу Штирлица входила оценка объекта не по биографии, а по ситуации, такие вещи практиковались в СС.
Штирлиц заметил, что интервьюировавшие его господа также прошествовали в лекционный зал, но в отличие от Штирлица, который, и так будучи в неброском штатском, еще и выбрал наименее заметное место и слился с толпой, господа в форме СС уселись на самое приметное место. Штирлиц ранее установил, что в больших лекториях, где передние ряды подходят близко к трибуне, а задние простираются далеко назад и вверх, действует простая схема для разных целей: хочешь максимально разглядеть лектора, но остаться вне внимания самому — садись как можно ближе и чуть с края, а хочешь привлечь к себе внимание — садись во вторую половину зала в центр, именно по этой траектории поднимается взгляд взволнованного лектора, отрывающегося от бумаг.