Часть 4 (1/2)
Германия, Марбург — Бонн. 1931–1933 года.
Вальтер Фридрих Шелленберг.
Отец не вернулся ни тем летом, ни следующим, ни через год.
Уже давно победившие и потерпевшие стороны определили новые контуры мирового порядка в зеркальном зале Версальского дворца, прикрываясь лозунгами о всеобщем благе и имитируя намерение предотвратить будущие войны. Однако в новом мировом порядке не нашлось места немецкому народу, потерявшему свои земли, свои фабрики, свои войска и свой суверенитет. Про политических заключенных и вовсе забыли, вспомнив лишь через несколько лет.
Отец объявился в начале двадцать третьего года, незнакомый, молчаливый, весь какой-то тусклый.
От производства в Саарбрюккене, полностью перешедшем под юрисдикцию «лягушатников», не осталось даже следа, и спешный и скомканный переезд семейства Шелленбергов в Люксембург, где находился филиал фабрики отца, больше походил на бегство. Стало сытнее, стало теплее, стало безопаснее, но прежняя атмосфера большой счастливой семьи оказалась безвозвратно утрачена.
Все реже Вальтер оглядывался назад и все чаще смотрел в будущее, с головой погружаясь в учебу, лишь в образовании усматривая для себя возможность вырваться из душного затхлого мирка, в который превратилась его семья — с религиозной фанатичкой матерью, сломленным отцом и равнодушными братьями и сестрами. Вгрызаясь ли в науку в гимназии, получая ли бакалавра по искусствоведению, Вальтер лишь изредка позволял тоскливой ностальгии прокрасться в сознание и напомнить о семейных вечерах с рассказами матери о Джотто и Тициане, но в ту же секунду запрещал себе раскисать и вспоминать.
И в те редкие ностальгические минуты непременным спутником таких воспоминаний обязательно являлся швейцарский незнакомец. Он брал его холодную руку в свою горячую широкую ладонь, заглядывал ему в глаза, смеялся своим низким теплым смехом, и тоска перерождалась в спокойную легкую грусть о прошлом, сочетающуюся с твердой надеждой на радостное будущее.
Надежды на будущее имели под собой вполне материальную основу в виде отличного окончания гимназии и блестящих рекомендаций от преподавателей, что позволяло претендовать на стипендиальное обучение в любом из университетов Германии.
Вечно болеющий в детстве Вальтер рисовал себе в мечтах, как он выучится на врача, и даже проучился год в Марбургском университете имени Филиппа на медицинском факультете, но быстро охладел к этой затее и перевелся на юридический факультет.
С самого начала своего ученичества Вальтер начал искать чего-то большего, чем обычное юридическое образование — в течение пяти семестров в красочном университетском городке на реке Лан он также изучал церковное право, политологию, финансы, политическую экономию, особый упор делая на социализм и его представителей.
Несмотря на серьезную нехватку средств, уже в свой первый семестр в Марбурге Шелленберг решил присоединиться к традиционному студенческому братству «Корпус Гестфалия», пользующемуся высокой репутацией и принадлежащему к старейшей ассоциации студенческих братств Германии.
Выжав максимум из Марбурга, Шелленберг осенью тридцать первого года перевелся в Боннский университет, сочтя его более перспективным в плане будущей карьеры.
Казалось, не было такой отрасли науки, которая не давалась бы Вальтеру легко — учился он играючи, успевая не только показывать отличные результаты, но еще и крутить бесконечные романы, а также писать за деньги доклады менее способным однокурсникам.
Тонкий-звонкий синеглазый мальчишка отчаянно нравился не только однокурсницам, но и женщинам старше себя, несмотря на то, что умудрился подпортить смазливую мордашку: отдавая дань важнейшему ритуалу студенческого братства в Марбургском университете — фехтованию — Шелленберг заработал себе пару рваных шрамов через всю щеку и подбородок; и Шелленберг с удовольствием принимал женское внимание.
Однако каким-то чудом нравы Веймарской республики, которая стала местом абсолютной сексуальной раскрепощенности — когда не стало ничего, что считалось бы слишком и чересчур, — не коснулись молодого неугомонного Шелленберга.
Возможно, отчасти потому, что основная ночная жизнь была сосредоточена в Берлине, превратившемся в Вавилон, а не в провинции. Центрами ночной жизни Берлина стали кабаре, внутри которых бурлила дикая смесь алкоголя, наркотиков, секса и танцев. Были бары для гетеросексуальных мужчин и женщин, для гомосексуалистов и лесбиянок, для трансвеститов и пансексуалов, понятие пола потеряло свой смысл, и каждый танцор в кабаре мог быть того пола, какой пожелает в данную минуту заказчик. По Европе расползалась зараза венерических заболеваний — сифилиса и гонореи. Сутенеры предлагали всё — маленьких мальчиков, маленьких девочек, крепких мужчин, сладострастных женщин, животных. Можно было отрезать шею гуся в экстатическом порыве и получить всё в одном — содомию, зоофилию, гомосексуальность, некрофилию и садизм, а после перекусить этим гусем.
И, тем не менее, в этом Вавилоне Шелленберг умудрился сохранить эмоциональную свежесть, тяготея не к разгульной жизни, а к постоянству и семейному комфорту.
Как-то незаметно для себя Вальтер постепенно переселился к изящной и бойкой Кэтте Кортекамп — коротко стриженая, светловолосая, модная, она была старше него на восемь лет и имела собственную швейную мастерскую. Тем самым Вальтер решил проблему регулярного усиленного питания и комфортного ночлега, однако создал для себя проблему, как он их называл, «кухонных разговоров».
Вот и сейчас Вальтер решил поделиться с Кэтте радостью, объявив, что успешно сдал первый государственный экзамен на звание юриста в окружном суде, допущен к прохождению юридической практики и начинает работать в Дюссельдорфе в качестве старшего помощника окружного суда, ну и заодно сдуру уведомил, что собирается вступить в ряды НСДАП — и прекрасный ростбиф, поданный хозяйкой к ужину, сразу же был сдобрен изрядной порцией ее же безапелляционных рассуждений о том, что это безумие, недальновидность и вообще очевидная глупость.
— Ты же сам при каждом удобном случае издевался над их идеями, а твоим любимым преподавателем, насколько я помню, был еврей, — мгновенно завелась Кэтте, едва услышала про партию нацистов.
— И дальше что? Во-первых, сейчас это единственный способ получить государственное пособие. Прежде, чем практика начнет приносить стабильный доход, предлагаешь мне и дальше сидеть на твоей шее? Я, между прочим, забочусь и о тебе тоже, — Вальтер раздраженно отодвинул тарелку с недоеденным ростбифом, аппетит пропал. — В университете тоже не зацепиться без членства в партии — автономии университета жить осталось меньше года. Да будет тебе известно, уже на рассмотрении проект о переподчинении его министерству образования, в котором, знаешь ли, нет сотрудников, не состоящих в НСДАП, и в следующем году здесь не будет ни евреев, ни противников нацистов. Предлагаешь морально их поддержать и остаться на улице вместе с ними?
Раздражение Вальтера, и он это вынужден был признать, отчасти было вызвано тем, что «высокие» идеи национал-социализма он и впрямь считал скорее комичными и не упускал случая пошутить и над ними, и над фюрером.
Но в то же время он не мог не признать, что НСДАП становится той реальной силой, которая способна объединить разнородные политические силы Германии и вызволить Германию из тисков экономического кризиса, превратившего в безработных почти пять миллионов человек.
— Все наши добрые знакомые состоят в немецкой демократической партии, как мы будем смотреть им в глаза, — не унималась Кэтте, убирая со стола и громыхая посудой в мойке.
— Что-то демократические силы Веймарской республики не преуспели в диалоге с зарубежными странами по части ликвидации последствий Версальского договора, но такие высокие материи тебя вряд ли волнуют, я понимаю. Зато, наверное, тебя волнует, что вот этот ростбиф, который ты сейчас выкинула недоеденным, наверняка стоил половину твоего месячного дохода, — отчего-то жестоко ударил Вальтер, зная, что Кэтте просто хотела его порадовать в честь сдачи экзамена, и тут же пожалел об этом, увидев, как поникли худые плечи.
Он виновато вздохнул, подошел к ней, обхватив ее сзади и уткнувшись подбородком ей в макушку.
— Да не волнуйся ты, котенок… Вот увидишь, в конце концов сама жизнь все сгладит. Ну, сама подумай — Гитлер сейчас привлекает в свои ряды такие разнородные силы, что в итоге он просто вынужден будет подстроиться под всех. Все утрясется, как только их теории столкнутся с реальностью. И вообще не забивай свою хорошенькую головку такими глобальными проблемами.
Попытку продолжить политический дискурс со стороны маленькой швеи Вальтер решил радикально — заткнул ей рот поцелуем, и она обхватила его шею мокрыми от мытья посуды руками, забыв о политике. Несмотря на уверенность в своей правоте, Вальтер все же решил умолчать о том, что предстоящее вступление в НСДАП по части получения государственного пособия было сопряжено с уже состоявшимся вступлением в СС. Привлекательная черная форма почему-то на неискушенные умы оказывала странное пугающее воздействие, хотя никакой подоплеки, кроме как выполнение функций охраны фюрера, войска СС не имели.
К сожалению, Кэтте была не единственная, кому не нравилось новое политическое окрашивание Вальтера.
Прежде всего, определенное разочарование постигло вскоре и его самого — монотонная казарменная служба, в ходе которой каждый кандидат в СС проходил курс военной муштры, очень быстро стала тяготить его, тем более, что учебный план предусматривал все более продолжительные пешие походы даже в выходные дни. Приложив некоторые дипломатические усилия, он сумел освободиться от военных занятий в обмен на подготовку докладов для студентов — в основном на исторические темы, — чтобы учащиеся Боннского университета, члены СС, могли получить некоторую духовную разрядку и отдых от монотонной учебы. Эти доклады вскоре стали пользоваться большой популярностью — Вальтер собирал полные залы, почище, чем какой-нибудь популярный музыкант или актер.
В один из дней Вальтер перед докладом зашел поприветствовать своего любимого преподавателя истории, еврея по национальности, и был неприятно поражен холодным приемом. Если обывательские разговоры о политике с Кэтте вызывали у Шелленберга чаще насмешку, чем глухое раздражение, которого он, впрочем, практически никогда не показывал, то нелепая обида в его сторону от образованного человека, которого он, к тому же, глубоко уважал, резанула чувствительно остро.
Большинство людей политически не подготовлены, хотя каждый бакалейщик, отложив провинциальную газету, где напечатаны последние новости, считает себя вправе делать прогнозы развития мировых событий, ругать тех или иных премьеров и президентов и, наоборот, хвалить других. Люди почему-то считают, что их житейского опыта достаточно, чтобы судить о политике. Все согласны, что искусству врача надо учиться, таинственную мудрость математики нужно постигать в стенах университетов, но вот политиком отчего-то мнит себя каждый второй на земле.