Глава 21. Последний танец (1/2)

Дин устал.

Устал от времени, от жизни и солнца с песком. Устал от непомерной тяжести тоски и разрывающего сердце чувства. Устал от одиночества, с которым должен был срастись за прожитые годы и которое никто не мог побороть, и глупого ожидания, с которым жил. Устал от чужих запахов и взглядов. Устал от своего тела, которое временами таяло от слабости без альфы, и воспоминаний. Устал от невозможности пить вино родных краёв, от чьего вкуса выворачивало наизнанку, и заедать пустоту в груди локвой, которую приносила ему тётя в разных её видах. Устал от этой пустоты и своей «правильности», которая запретила быть счастливым с единственным человеком, подарившим ему это самое счастье.

Дин устал от себя. Устал беспокоиться за других и не давать жить ни себе, ни Касу.

Устал и ненавидел себя.

Жизнь была противна, и сам себе он был противен.

Дин задыхался.

Иногда даже не получалось пропустить через лёгкие этот жгучий воздух и приходилось перебираться через правильности-неправильности и пережитки прошлого, чтобы уткнуться носом в оставленную Касом одежду. Запах грозы успокаивал. Ласково приглаживал невидимую вздыбленную шерсть и привносил негу в тело, но в плату просил слёзы. И слёзы текли. Тихо, бесшумно. Солёная влага впитывалась в генеральскую одежду и бесследно исчезала в ней.

Дин скучал.

Скучал так, что сердце сводило, скучал так, что из-за неведомых жучков совести, которые на этот раз заняли его сторону, треща о неправильном выборе, расчёсывал предплечья едва ли не до крови, но всегда останавливался, помня о некой связи. Эти жучки твердили, что он должен был выбрать не народ Миражей, не будущее самих Миражей, а себя и их с Касом счастье. Вот только просыпалась и вторая сторона, которая не позволяла взять эгоизму верх и стереть символы, срисованные с потайных проходов.

Миражи с народом Каса заслуживали счастья. Дети Миражей заслуживали будущее, а их султан заслуживал быть любимым другим человеком, который сможет и осчастливить всех, и выносить в своём чреве то самое будущее.

Кастиэль заслуживал лучшего, заслуживал не лжи, а… Дин бы отдал всё, что когда-либо имел, лишь бы султан забыл о нём и зажил прежней жизнью. Дин бы отдал всё. Даже себя, свою душу — в этой жизни ему всё равно ничего не светит, и проживать её остаток с осознанием, что предал любимого человека… Дину было сложно.

Болела душа, излеченная его султаном, болело тело, когда-то с пят до макушки обласканное его султаном. Болело… Да всё болело!

Жизнь в Торрэно была мукой. Маска едва держалась на лице, но Дин старался. Пытался продержаться ту пару дней, которую потратил на перерисовку символов, пока Чарли с другими начала поспешные сборы. И переносил эти символы на одежду и вещи. Надумывал расстаться с подарком Каса здесь же, но не смог — хотел оставить побольше напоминаний. Тогда пришлось позади сапфира нарисовать символы против магии джиннов. Был и неприятный разговор с Сэмом, в котором Дину пришлось лгать брату пуще прежнего, твердя, убеждая и частично признаваясь, что у него были отношения с четвёртым генералом Киэло, в которых он искал выгоду и развлечение, предупреждая, что эти отношения закончились не на самой весёлой ноте и что генерал может вернуться по его душу. Дин просил защиты. Защиты от того, кого безумно любил и кого хотел спровадить в лучшую жизнь. Сэм злился, даже пару раз попрекнул его за такое распутство, но потом, видимо, что-то увидел в зелени глаз старшего, раз поутих и согласился встать на его сторону. Вот только сжатые кулаки и холод не совсем понравились Дину, но то было лучше мягкого разговора. Сэм должен был думать, что его брат ненавидит генерала, и тогда бы Кас поверил оставленной записке, давшейся не с первого раза.

Весь путь до Диросы, который пришлось пройти по воде на парусном судне и через все прелести морской болезни, о которой раньше только слышал, Дни провёл в каюте под присмотром Чарли. Подруга молчала, хмурилась и временами смотрела на него тяжёлым взглядом, от которого становилось тошно. Ещё хуже. Дин всё ждал крика, как в день, когда в последний раз видел Каса, но ничего не происходило. Никто ничего не говорил.

Одна лишь душа стенала ночами напролёт, да мучали сны, в которых его преследовало до последней реснички знакомое, родное сердцу лицо. Во сне Дин позволял себе сожалеть, что на этом всё, тосковать, что эти сны — последняя возможность взглянуть на Каса… И в каждом сне Кас рвался к нему, но розы сковывали тело султана и не давали сдвинуться ни на шаг.

И тогда Дин слышал его шёпот. Такой родной, чуть хрипловатый шёпот: «Не стоит печалиться, совсем скоро я заберу тебя и сделаю своим. Обещаю, Дин». И это было ужасно. Сны стали благословением и проклятием. Они терзали и рвали сердце на куски. Они…

Дин и ждал, и боялся ждать. И в то же время не мог ждать — был недостоин ждать чуда. Не был достоин спасения и возвращения.

Народ Диросы был спокоен, ленив и излишне учтив. Дироса была маленькой, но богатой страной, которая срослась с Торрэно в момент брака Джона и Мэри. Однако слава её произрастала не только из богатства, но и из того, что легло в суть названия: розы. Повсюду росли розы.

Фруктовые сады, наличие травы и обычной земли вместо песка. Резные каменные заборы, по которым ползли виноградные лозы, ограждали жилые участки с личными садами и низенькими каменными домами, хозяева которых соревновались в объёме своего кошелька. Чистые улочки, рынок есть только в порту. Ни одного бедняка — градоначальник, который приходится ему дядей, с каждой души на ежегодной основе взимал столько золота, что хватило бы прокормить всех людей Киэло. Однако золото тот не хранил, а вкладывал, и потому Дироса процветала год от года, а на её величественные сады многие приезжали с разных уголков света.

Дироса была красивой, богатой и жаркой страной, состоящей из одного города. Красные дома с золотыми вставками, прекрасный дворец на её окраине в окружении самого большого сада. Палящие солнце, немного пресной воды и фонтаны. Весь народ в шелках и золоте, омеги с веерами под боком у напыщенных альф, стражи патрулируют город верхом на красавцах-жеребцах, чей цокот копыт вливается в далёкий шум прибоя и шелест зелени. В садах разгуливают павлины, а в сердце того сада, что при дворце и куда не впускают посторонних, можно встретить их редкий белый окрас.

Семья со стороны матери встретила не слишком радушно, свысока окинув сына Мэри презренным взглядом, но в итоге последнее слово осталось за дядей — Дину разрешили «погостить». Возможно, расскажи Дин о поездке отцу и пошли тот весть в Диросу, было бы чуточку проще. Но так нельзя. Дин предпочёл оставить отца в неведении и Сэма попросил о том же.

Ему выделили самые дальние покои, где он почти не пересекался с семьёй, если его самого не звали на завтраки и ужины. Но зато был и плюс — тишина и балкон с видом на сад, в котором он любил подолгу плутать, ступая босиком по нагретому солнцем камню, а потом сидеть на бортике фонтана и рассматривать кружащиеся на воде лепестки роз и травинки с листочками.

Никто не задавал вопросов и не докучал. Почти. Была одна омега, которая тоже захаживала в сад. И если сначала та молча глядела на него издалека, то с каждой новой встречей начинала подходить всё ближе и ближе, пока в один день и вовсе не присела к нему, отзеркалив позу у фонтана. Однако та никогда не говорила, и имени её Дин не спрашивал, как и не начинал разговор. Было не до этой девчонки, которая заплетала светлые волосы в косы и босой ходила в дорогом наряде.

К концу первой недели пребывания в Диросе сердце утонуло в боли. Оно разрывалось, вырывало жгучие слёзы и протяжный скулёж, приглушённый подушкой, и билось так быстро, что могло в любой момент споткнуться и остановиться, попросту уставши биться. Тогда он больше суток провёл взаперти, пока к нему с балкона не пролезла Чарли. Только ради подруги Дин притворился, что всё нормально, а слёзы, текущие по щекам, — это… так. Глазам сухо вне Миражей, но скоро он привыкнет, как заново привыкнет и к народу, и к духоте. Чарли, конечно же, ничему не поверила и просто сидела рядом. И тем самым выгнала его в сад.

Желая успокоиться в одиночестве и разобраться, что могло породить такую боль, он проходил мимо высоких подстриженных кустов и оглаживал их бархатные бока ладонью. И в один момент почувствовал острую боль. Поперёк левой ладони появилась красная полоса, словно бы его полоснули кинжалом, но не ранив, а только окрасив. Однако след ни в какую не желал смываться в тёплой воде фонтана, а ещё позже ту же руку вновь обожгло, но гораздо сильнее — и сам след, расплывшись вширь, потерял ровные очертания, тем самым напомнив пламя.

Шипя и держа руку в воде, Дин в какой-то степени даже радовался, что боль была физической и внешней — мог отвлечься от внутренней.

— Что это? — удивлённо протянул чей-то звонкий и незнакомый голосок. — Что с твоей рукой, вдовец?

Не ожидав, Дин дёрнулся и обернулся. За спиной стояла та самая босая девчонка в ярком оранжевом одеянии и с парой светлых косичек, что свисали с тонких плеч.

— Тактичности тебе не занимать, мелкая, — зло фыркнул Дин и сжал дрожащую ладонь в кулак, тем самым пряча странный след.

— Вообще-то я твоя тётя, пускай и младше лет на десять, — лениво протянула та и, обойдя его, присела на каменный бортик, закидывая ногу на ногу. — Меня зовут Тиана.

— Тиана, — пробормотал сквозь зубы Дин, но не припомнил такого имени. Да и в целом семью матери знал плохо — те вели скрытную жизнь, но, видимо, дед везде преуспел, взяв пример с султана Киэло. Хотя эта девчонка имела почти тот же набор черт, что и Мэри, и правящая семья Диросы: солнечные локоны волос и серо-зелёные глаза. — Ладно, поверю.

— Так что с твоей рукой, вдовец?

— Будто моего имени не знаешь! — поморщивший, огрызнулся принц с новой порции боли.

— А ты назовись, соблюди приличия! — съязвила та и по-детски высунула язычок, утроившись подбородком на раскрытых ладонях.

— Дин я! — в той же манере процедил Дин и резко замолк.

Оскал пропал с лица, как спавшая маска, и сердце окутал страх. Эта рана на руке… Это ведь не его рана, но тогда…

«Что с тобой, Кас?» — шевельнул губами Дин, но не издал ни звука. Нельзя было произносить любимое имя — тот услышит и точно явится за ним. А этого было нельзя допустить, это бы порушило все старания Дина, и сделало бы его муки напрасными.

И всё же сердце начало тревожиться за султана.

Что с Касом? Понял ли он, что Дин ушёл? Прибыл ли в Торрэно и нашёл ли записку? Как отреагировал? Возненавидел ли его? И вчера его ли то боль была? Правильно ли он поступил, выбрав Миражи и их народ, а не себя рядом с Касом?

Что с его Касом?..

С того дня лицо принца стало ещё мрачнее, голос его не звучал, глаза были пусты. Воздух сжигал изнутри, розы не радовали глаза, боль напоминала яд, который отравлял и медленно убивал. Вино, которое всегда помогало приглушить чувства, не лезло в горло — его тошнило от одного только запаха. То вино было не из Миражей. Есть не мог — аппетита не было, но приходилось что-то жевать под пристальным и иногда жалостливым взглядом Чарли, которая лишь разок осмелилась на просьбу: «Позволь помочь вернуть всё на круги своя». И получила в ответ отрицательный кивок.

Одно лишь стало утешением — локва. То, что любил Кас, и то, что по неизвестной причине приноровился есть Дин ещё в Миражах.

На завтраке длинный стол, за которым собиралась семья, всегда имел местечко для нескольких широких подносов с разнообразными фруктами, к которыми тянулась рука, а спустя пару дней наблюдательная Тиана заранее выхватывала самые яркие плоды, собирала их на небольшом блюдце и совала ему.

— На, Дин, — тихонько произнесла девчонка, — тебе же нравится.

В любое другое бы время и в другой жизни Дин бы обязательно улыбнулся ей, но его хватило только на приподнятый уголок рта. Другие жеста не заметили, как и не обратили внимания на их парочку в самом конце стола — были увлечены собственными разговорами, от величия которых тоже тошнило.

— В Миражах локва слаще, — тихонько вздохнул Дин, откусывая выращенный в Диросе фрукт.

— О, ты, торрэнец, пробовал локву Миражей? — удивлённо вскинула брови Тиана и откусила от пышной булочки. — И как она? Жаба не задушила твоего отца? Или умерший муж баловал?

Глубоко вздохнув, Дин на миг прикрыл глаза и сжал челюсти так, что желваки заходили.

— Ты больно язвительна для омеги, — пророкотал Дин, бросая прищуренный взгляд на Тиану. Пшеница гневно колыхалась, но никто её не слышал.

Девушка звонко фыркнула и тем самым привлекла на них взгляды старших, которые посыпались на принца. И тут же притихла вместе с воцарившейся тишиной, опустив голову и немного скатившись по стулу вниз. Дин лишь вскинул бровь.

И что? Где вся бравада? Всё, истаяла?

Люди продолжили есть, и тогда Тиана вновь села ровно и расправила плечи. Снова на юном лице показушная важность и заносчивость.

— Язвительна? Есть с кого пример брать! — прошипела Тиана, спрятав рот за очередной булочкой и покосившись на него. — Будто не слышал слухов, которые о тебе ходят!

Вздохнув в очередной раз, Дин увёл последнюю булочку из-под носа мелкой и, молча выйдя из-за стола, направился к выходу, как всегда и делал. В спину впился негодующий взгляд, и принадлежал тот — Дин был уверен, как и уверен в том, кем являлся, — Тиане.

Весь его завтрак состоял из нескольких локв и булочки, которую увёл. Чарли точно привяжет его и будет кормить насильно…

Однако стоило по дороге в покои надкусить румяную булочку, как оказалось, что и в той есть локва, но в виде сладкой кашицы. Прямо как те, которые он ел в Миражах. Не совсем то, что подавали во дворце Миражей и что просила душа с телом, но сойдёт. Да и это — чуть более питательное, чем обыкновенное заедание болезненных чувств фруктами.

Ступив на порог своей комнаты и удостоверившись, что никого нет, Дин позволил себе выдохнуть и прижать руку к груди, накрепко сжав зубы.

Снова ныло сердце. Снова душа томилась в тоске. И снова он, поддавшись своей слабости, достал из тайничка одежду Каса и его подарок. И всё ради того, чтобы до вечера, пока не явится Чарли, пролежать в ворохе одеял с подушками и одежде возлюбленного. Снова свить гнездо, наполненное двумя так подходящими друг другу ароматами. Это гнездо должно было являться предвестником запаздывающей течки, которая, вполне вероятно, без его альфы не начнётся.

Омежья сущность снова притихла. Наверное, даже ослабла. И то, возможно, к лучшему — не будет в разгар течки звать и умолять Каса вернуться, как делал это в первый раз в Торрэно после долгого «отдыха организма».

Так Дин и пролежал до самого вечера, частично дремля и теряясь в безликих тёмных снах, из которых раз за разом его вытаскивал хрипловатый болезненный шёпот. Когда стемнело и Дин в очередной раз вырвался из пут сна, в комнату пробрался свежий запах сырости. Дождь и гроза.

Сперва, ещё ничего не понимая, Дин задержал дыхание, боясь пошевелиться и тем самым развеять родной аромат. Но сердце радостно ускорило шаг.

На целый миг Дин поверил, что Кастиэль, вопреки всему и всем символам, старательно выведенным рукой принца, нашёл его. Целый миг надежды. Дин даже успел поверить, что этот кошмар закончится, Кас простит его и заберёт обратно.

И эта надежда разбилась, когда Дин медленно обернулся к выходу на балкон.

То был не его любимый, а погода. Обычная погода. Настоящая гроза, заслонившее небо брюхастыми сизыми тучами.

Неспешно поднявшись, Дин накинул на плечи плащ Каса, но тут же убрал его, как и остальные вещи, в сундук. Если он выйдет и попадёт под дождь — а он собирался дождаться скорби неба, — то запах Каса сотрётся с вещей. А так нельзя. Так Дин точно умрёт — что-то в подсознании твердило об этом.

В итоге поверх лёгкого траурного одеяния, с которым перестал носить всякие украшения, Дин накинул вышитый розами плед и босиком ступил на балкон, вдыхая наипрекраснейший аромат полной грудью. Этот вздох был первым глубоким за всё то время, проведённое вне земель Каса. И был он ошибкой — перед дождём стало ещё более душно, чем обычно, и Дин невольно закашлялся, сжимая пальцы на краях пледа и другой рукой вытирая испарину со лба.

Громыхнуло.

Солнечные земли попали в мохнатые лапы мрака, тучи громоздились друг на друга, красуясь оттенками серого, сизого и местами тёмно-фиолетового. Плодовые деревья вдалеке громко шелестели листвой под переменчивым ветром, павлины испуганно вскрикнули и сложили хвосты. Одни лишь алые бутоны роз подняли свои тяжёлые головы и раскрыли лепестки навстречу первым каплям.

И Дин тоже подошёл поближе и, устроив одну руку на перилах, подставил лицо небу и дождю.

Непогода бушевала, вила вихри из сорванной листвы и дождевых капель, число которых увеличивалось с каждой секундой. Ветер путался в отросших пшеничных волосах, заставлял ресницы трепетать. Светло-коричневый плед на плечах покрылся россыпью тёмных точек, которые соединялись, сливались и налегали друг на друга, постепенно меняя основной цвет пледа на более тёмный, но никак не влияя на золотые нити роз. Волосы промокли, по лицу скатывались холодные пресные капли, мешаясь с горячими солёными.

Дробь дождя, музыка буйных ветров и дрожь человеческих губ. Чужая гроза и одинокая мокрая пшеница. Холод и боль, которую не может смыть дождь. Буря внутри и избавление от излишка чувств.

И пускай Дин был один в ледяных объятиях природы, чувство одиночества не посещало его. Со временем стало спокойно, не так тяжело, но не одиноко. Хотя принц и был уверен, и проверял, что поблизости никого нет. Совсем. Прислушавшись не к окружающему миру, а к внутреннему, Дин заметил одну странность.

Он стремился остаться один и оставить прошлое в прошлом для благополучия любимого человека, однако это самое прошлое не желало оставлять его. Дину казалось, что Кас где-то рядом. Не в той зияющей дыре в груди, которую Дин не знал, как заштопать, а где-то… Рядом. Будто бы одновременно и в нём, и нет. Будто бы…

Дин не находил слов странному ощущению. Оно было далёким и знакомым.

И потерялось столь же внезапно, как и пришло к нему, когда его схватили за шиворот и затянули внутрь, как щенка.

— Эй! — возмутился Дин, потирая глаза и глядя на друга детства. — Чего пришёл, Бенни?

— Хорошее же у тебя «спасибо», Высочество, — фыркнул друг, складывая руки на груди. — Ты пропустил ужин и снова заставил Чарли волноваться. Дин, зачем так страдать по предателю?

Зелень на миг припала к левой ладони с красным следом поперёк неё. Непроизвольный, наполненный недовольством рык вырвался из груди, пшеница стала колкой, но уколоть и подчинить никого не смогла. Дин резким движением скинул насквозь промокший плед на пол и, глядя исподлобья, шагнул к Бенджамину. Тот чуть вскинул подбородок, чего раньше не происходило, но прибегать к феромонам не спешил. Рычание сплелось с дождём, верхняя губа приподнялась в оскале, оголив клыки, не присущие омеге.

— Не смей, — прорычал Дин, глядя в спокойные глаза альфы. — Моё терпение…

Горячая — по сравнению с ним — ладонь прошлась по лбу, убрав прилипшие пряди в сторону, и остановилась на щеке. Рык сошёл на нет, но оскал никуда не делся. Пламя многочисленных свечей, освещавшее покои, неспокойно качалось на тонких фитилях.

— Знаешь, Дин, а тебе с длинными идёт куда больше, чем Сэму.

Оскал сполз с лица, Дин непонимающе нахмурился. Однако не успел он понять чувства, поселившегося в глазах приятеля, как отвращение подступило к горлу и кулак встретился со скулой Бенни. Тот сразу же охнул и согнулся, накрывая пострадавшее лицо ладонью и наконец-то отцепляясь от него.

Дин отступил назад, прикрывая рот ладонью и пытаясь глубоко дышать, чтобы утихомирить пустой желудок, который рвался наружу. Но стоило ему отвлечься и встать полубоком, как сначала раздалась пара шаркающих шагов, плечо с силой сжали пальцы, а уже после его самым хамским образом припечатали к стене, накрепко схватив за лицо и надавив двумя пальцами на щёки так, что рот непроизвольно приоткрылся.

И тогда пришёл страх.

Пока на нём метка Дика, Бенджамин, как незначимый альфа, не мог сильно влиять на него феромонами. И принц вполне мог сам за себя постоять — когда-то он почти что одолел самого Кастиэля, генерала Киэло и султана Миражей, — но сейчас, будучи в потрясении, оцепенении, из-за которого руки повисли вдоль тела, и без толики силы из-за постоянного недоедания, Дин испытал страх перед чужой силой.

Ему вспомнился Дик. Вспомнилось то время мучений, боли и унижений. Вспомнилась сила, которая задавливала любые его порывы сопротивления и душила.

Но у страха было два корня. И схожесть Бенджамина с Диком — второй. Первый же был…

Дин не хотел, чтобы его трогал кто-то, кроме Каса. Не хотел принадлежать ещё кому-то. Не хотел предать того, к кому не собирался возвращаться.

Взгляд альфы потемнел, воздух наполнился тяжестью чужих, отторгающих феромонов, в которых Дин не собирался разбираться. Сердце забилось чаще, и с губ должно было сорваться имя любимого, который бы обязательно — Дин не просто верил, а знал это, — появился бы, но шёпот заткнули грубым поцелуем. Губы опалило предательство.

И тогда оцепенение спало.

Кровь вскипела в жилах, кончики пальцев закололо от ярости, и кулак во второй раз встретился с лицом наглеца, разрывая поцелуй. Однако на этом Дин не остановился. Не успел Бенджамин выпрямиться, как второй удар пришёлся на другую часть лица. Звериный рык и озлобленный скулёж сплелись воедино неровными стежками.

Дин не слушал здравый смысл, не внимал пропущенным ударом. Просто выплёскивал накопившиеся эмоции и лишь неведомым чудом, заложенным в инстинктах, успевал увернуться либо отразить удары, нацеленные на живот. Принц прекрасно понимал, что в утробе никого нет и уже не будет, но сама сущность брала над ним контроль, запоздало восполняя то, что однажды не смогла.

И, наконец, оправдав, что четвёртый генерал никогда не поддавался ему, Дин припечатал альфу к стене и сжал его шею, перекрыв дыхательные пути.

Ярость застила глаза, сделав из юной зелени вязкое болото. Врождённое превосходство и первичное воспитание отца, который ждал сына-альфу, взяли своё и возвысили его над сыном советника.

Лицо Бенджамина стремительно багровело, сильные пальцы безуспешно пытались отцепить от себя принца, царапая его кожу. И тогда самодовольный альфа наконец-то испугался.

Дин чуть ослабил хватку, позволив вдохнуть человеку, с которым рос и которого считал надёжным другом, и приблизился лицом к лицу, не переставая рычать. Он довольствовался своим превосходством, которое вернулось в порыве эмоций. Довольствовался силой своего тела.

Но большее довольство доставлял тот, кто видимым только ему миражом стоял за спиной и кто смог бы ещё более изощрённо отомстить за каждый синяк и насильный поцелуй.

— Ты хоть знаешь, Бенни, — с издёвкой выдохнул Дин, совсем не соображая, — на чьего омегу поднял руку? А, Бенни? Знаешь, кому я…

Дин заткнулся.

Он никому не принадлежал, и никто не стоял за его спиной. И теперь единственный, кто постоит за него, — это он сам.

В груди разлилось кислое, как не самая спелая локва, чувство. Дин потёр грудь в попытке притупить его, но ничего не вышло. Он не стал терять голову тогда, в Торрэно, и его сердце было принудительно оставлено при нём.

— Пошёл прочь, Бенни, — в итоге прошипел Дин, отпуская и отходя на безопасное расстояние. Альфа упал на колени и прижал ладонь к шее. — Прямо в Торрэно, Бенджамин! — вновь начав раздражаться, воскликнул Дин и отошёл ещё немного, опуская взгляд на ладонь со следом и произнося уже тише, негодующе и непонимающе: — Да что вам всем надо от меня?! Неужели других омег нет?! Почему именно я, а не кто-то нормальный и подходящий?! — в смятении перешёл он на шёпот и даже не стал обращать внимания на то, как Бенджамин побитым псом покинул покои и как Чарли тихонько подошла к нему со спины.

Хрупкая ладонь легла на плечо. Зелёный взгляд бросился в сторону подруги, поджавшей губы и вновь смотрящей на него с какой-то материнской тоской и сожалением. И этот взгляд никогда не нравился ему. Словно он права выбора — пускай и глупого — не имел.

— И как давно ты тут? — безэмоционально бросил Дин.

— Зашла, когда ты начал душить его, — на миг опустив взгляд произнесла та. Однако Дин бы не сказал, что та сочувствовала Бенни. — Я приготовила всё для купания, пойдём? — слабо улыбнувшись, вопросила та и, не дожидаясь ответа, потянула в сторону выхода.

Полумрак коридора разрезала одинокая свеча. Чарли, как и в детстве, когда они шли пакостить, держала его за руку и уверенно вела вперёд. Однако Дин смотрел под ноги и пытался побороть дрожь в теле, которую не заметил ещё в покоях, когда смог дать отпор приятелю.

— Вот и пришли, — тихо оповестила Чарли, когда они спустились на первый этаж и прошли чуть дальше, затем свернув. — Мне так нравятся эти крошечные купальни в Диросе — и воды не так много надо натаскать, и выглядят странновато… славно. Ну, что скажешь?

— Ага, — равнодушно бросил Дин, не следя за языком, — для двоих тесно.

Проигнорировав вздох подруги, Дин стянул промокшую длинную рубаху и по привычке передал её ожидавшей Чарли, как и прочие немногочисленные вещи с себя. Вполне обыденные действия, в которых не было чего-то необычного и из ряда вон выходящего — откуда во дворце взяться личной жизни со всей этой прислугой? Да и к царской немощности его приучили, но в более старшем возрасте, стоило стать вдовцом, отбился от этого. Почти. Кроме тех случаев, когда был в полнейшей сумятице.

— Ты скован, — верно подметила Чарли, стоило ему забраться в ароматную из-за масел и горячеватую воду по самый нос. — Неужели думаешь, что я не успела чего-то разглядеть за эти годы, а?

Принц фыркнул и тем самым пустил пару пузырей на поверхность. Прикрыв глаза, он вдохнул поглубже и на несколько долгих мгновений ушёл под воду. Вода мягко обняла, забрала дрожь и напомнила то ли кокон, в котором прячется гусеница до своего обращения, то ли материнскую утробу, в которой царит безопасность.

Вот только в этом мирке спокойствия нет воздуха. И то ли оно к лучшему — он сможет задохнуться и навсегда покинуть этот отвратный мир, в котором нет Его, — то ли к худшему. И если бы не Чарли, хлопнувшая его по макушке, Дин бы остался там, в воде.

— Кха, Чарли! — возмутился он, по-собачьи встряхиваясь и кидая прищуренный взгляд на подругу.

— Что? — как ни в чём не бывало смотрела на него Чарли, сложив руки на груди. — Не припомню, чтобы у тебя имелись жабры для долгих сидений в воде. Чего ты…

Подруга не закончила, но взгляд стал холоден. Однако светлые глаза приковались не к зелени принца, а к его рукам на бортиках. Дин проследил за её взглядом, и тот опустел. Рука, частично покрытая неприглядная расцветающими синяками, скрылась в воде. И через миг появилась обратно, чтобы зачесать мокрые волосы назад.

— Подстрижёшь меня?

— Что, так противны комплименты нашего Бенни? — пробормотала Чарли, проведя мягкой тряпицей по широким плечам.

Дин нахмурился и вскинул голову.

— Ты же сказала, что видела совсем немного! — подловил Дин. — И сколько ты успела увидеть?

Чарли пожевала губу, посвятив всю себя делу. Причём весьма усердно. Вон, даже щёки, чуть припорошенные веснушками, покраснели до цвета сочных персиков, а брови сошлись к переносице. Однако то не было смущением. Злость.

— Достаточно, чтобы завтра самолично спровадить его, — пробурчала та и запустила руку в отросшие русые волосы, чуть оттягивая их. — Так что, Дин, хочешь лишиться длины волос? Наверняка они нравились Ка… Ему и такими, — запнувшись, быстро исправилась подруга.

— Режь, — остался на своём Дин.

Смиренный вздох окутал заднюю часть шеи. Тонкие пальцы оставили его волосы, раздались лёгкие удаляющиеся и после приближающиеся шаги. Дин чуть скатился вниз, коснувшись подбородком воды, и наклонил голову, пряча глаза. Первые пряди упали на воду, колосьями распушаясь на её глади.

Кастиэль любил его всяким и каждую его часть.

Но то, кажется, было так давно, что поверить сложно и нельзя — всё в прошлом, погребённом под тяжёлыми песками сожаления, отравленными им самим песками, что должны были породить гнев в глазах цвета неба, в глазах цвета моря, в глазах, в которых вилась магия. В глазах, которые смотрели с настоящей любовью, а теперь взглянут с противоположным чувством. С ненавистью.

Дни летели цветочными семечкам по небу, вили на небесном полотне колючий узор из стеблей роз. Узор был прекрасен и в тот же момент уродлив. След не сходил с ладони, огонь костра посреди песков, куда они сбежали с Чарли на одну ночь, сожрал вещи генерала. Дин отпустил. Но не смог лишиться подарка и носил его, как и полагается, на шее, спрятав за лентой белого шёлка от любопытных глаз.

Однако одни глаза всё же раскрыли его тайну. Та, кто ежедневно баловала его локвой в разном виде, и та, из-за кого он начал переедать, заедая тоску. Тиана. Мелкая баловала его, но причину Дин понял гораздо позже.

— У тебя глаза пустые, когда ты один, Дин, — однажды произнесла она, когда они сидели ясным днём в тиши сада на траве.