Глава 7. Дарованное пустыней синеглазое сокровище (2/2)

Ангел не принимал его за слабака, никогда не поддавался на тренировках, никогда не ставил на место и не говорил, мол, омеги себя так не ведут… Он принимал его.

В то же время внутри Дина росло чувство. Непривычное, очень тёплое. Как солнце. Как нагретый солнцем мягкий песок.

И породило его многое.

Запах грозы и хриплый бархат, непривычная бледность кожи и неповторимая синь глаз, растрёпанные вороные волосы и скромные улыбки на мягких устах… Долгие встречи и ожиданья. Разговоры ни о чём и краткие расставанья…

Дин что-то замечал и в себе, и в Ангеле.

Ангел спускал с рук всё. И смотрел такими глазами — такими… мягкими, чуть искрящимися и наполненными жизнью. Наполненными обожанием. Иногда хищным, но эта «хищность» никогда не казалась опасной. Не напрягала. Совсем. Она даже нравилась — так и хотелось лишний раз подразнить, вывести из себя, спровоцировать, покорить…

Дик и прочие альфы смотрели на него совсем иначе.

И каждый брошенный взгляд Ангела нравился ему. До мурашек. До сбившегося пульса.

До возрождённой веры в лучшее.

Конечно же, Дин понимал, что значили эти взгляды, которые тот, похоже, почти и не старался скрыть… Неужели не получалось?

Но самым страшным для него стало не то, что он в очередной раз стал объектом чьего-то обожания, а то, что…

Он испытывал нечто подобное.

Не зря же он вынуждал Чарли пыхтеть над рисунками хны? Но замечал ли их генерал — Дин так и не понял. Зато их заметил Бенни и несколько раз неплохо так поддел его, заставив Дина краснеть перед Ангелом, который становился невольным свидетелем таких сцен.

А однажды… Ангел слегка запоздал. Да настолько, что Дина после плотного обеда сморило в сон прямо на балконе. Зато сны на свежем воздухе снились потрясающие.

Он ни разу не видел подобных мест — разве что слышал и читал. Вместо родных песков — золотое море колосьев, море пшеницы, которой он когда-то пах, пока Дик не умер. Ветер играл травинками, перекатывал пушистые верхушки, окружавшие его со всех сторон. И нёс бурю. Небо, так напоминающее неожиданно ставший любимым цвет глаз, постепенно темнело.

Во сне Дин, распахнув объятия ветру, упал в золотое море. Но падал он медленно, словно тонул в чём-то плотном, а когда небо, пронзённое молнией, треснуло — неожиданно проснулся.

И проснулся ровно в тот момент, когда солнце, окрасив воды и немногочисленные облака в огненный, готовилось утонуть. Ангел склонился над ним, а сам он оказался укрыт от бриза плащом. Задержанный в груди вздох — чуть прохладные губы коснулись его макушки.

Ангел поцеловал его. И, судя по задержке в такой позе и глубоким вдохам и выдохам, дышал им. Слушал его запах.

И столь же быстро убежал, даже не заметив, что Дин проснулся и во все глаза уставился на него.

А потом Ангел пропал, чем посеял смятение в душе. Не появлялся весь день. Дин ждал его, ещё ждал, послал Джо проверить, где генерал, и…

Оказалось, что тот не покидал своих покоев.

Дин не понимал. Но хотя бы перестал метаться и залёг у себя в комнате вместе с плащом, насквозь пропахшим Его запахом.

К вечеру явился сокол, но, к сожалению, не его хозяин. И на следующий день тоже. И ещё два. После же Дину, который ходил мрачнее тучи и только в обществе Джека мог снова улыбаться, посчастливилось поймать генерала взглядом. Только тот отпрянул и ушёл.

Дин совсем не понимал.

Следующий день прошёл в задумчивости. Да настолько глубокой, что снова потянуло танцевать почти в открытую — в материнском саду.

Танец притупил мысли, оставил лишь звон колокольчиков и монет, фырчание Импалы под ногами, журчание воды из старого фонтана и шум собственного дыхания. Кружась под собственную песнь, Дин невольно вспоминал себе мать и её исполнение… Пожалуй, люди зря звали его Розой Пустыни. Ему было далеко до Мэри.

Солнце, прорывающееся сквозь купол, лишённый стекла, грело макушку, плечи, и в какой-то момент, приоткрыв глаза, Дин увидел Его.

Испуг прошиб стрелой.

Но чего же испугался? Да того, что выдал себя с головой! Выдал, что мог танцевать в трауре! Выдал, что… ничем не отличался от типичных омег.

Страх пробрался до костей, охладил тело и прошиб потом. Однако Ангел тоже испугался. И кто сильнее — Дин даже не сообразил.

И всё же Дин упал в колючий куст, расцарапав спину и руки. Больно, но та боль была где-то далеко. Не замечалась. Совсем.

Ангел поднял его и на миг прижал к себе. Запах любимой грозы впился в лёгкие.

Через несколько дней, Дин, пускай и напился, пытаясь найти в себе смелость, но всё же — не без помощи Чарли — пригласил генерала на балкон и поцеловал его под хлопки фейерверков. Так Дин заполучил второй плащ — наутро поймал Чарли, пришедшую проведать их, и попросил поскорее забрать и спрятать вещицу.

Ангел ни о чём не спросил.

Вместо этого попытался поцеловать его, но у Дина сработал некий рефлекс, и он перекрыл путь к своим губам пальцами.

Он не смог дать приблизиться к себе. Желал об этом, но боялся. Боялся повторения тех лет и отношений с мужем.

Боялся, что им воспользуются и причинят боль. Боялся вновь оказаться сломанным. Однако Ангел — мужчина, который прославился на весь восток своими походами и завоеваниями, мужчина, который не должен был испытывать страха… Боялся.

Дин увидел страх в сини глаз.

И сердце кольнуло от сожаления, что он не мог сделать этого человека счастливым. Не мог дать ему счастья, будучи сломанным другим.

Будучи сломанным самой судьбой.

— Ангел, я совсем бездушный человек, который не подпустит к себе, — приподняв один уголок губ, глухо прошептал Дин, не понимая, чем заслужил ответный интерес со стороны этого потрясающего мужчины. — Так что, если захочешь сбежать, буду только рад твоему благоразумию.

Дин надеялся, что Ангел сбежит. Молил об этом. Он не хотел красть поцелуи в одностороннем порядке, зная, что, если тот попытается надавить на него силой, попросту ударит и оборвёт общение.

Вырвет росточки из сердца и прогонит генерала прочь.

Вот только у Ангела были свои планы. И совсем другие думы.

— Я не уйду, — хрипловатым голосом, который каждый раз пробирал до мурашек, прошептал Ангел, улыбаясь одними глазами.

Округлив глаза, Дин едва сдержал судорожный вздох. Но чтобы не выказать своей слабости, нахмурился и отнял руку от прекрасного лица.

Он верил и в то же время боялся верить.

— И душа у вас красивая, — слегка прищурившись, продолжил Ангел. — Я вижу.

Дин совсем растерялся.

Приоткрыв рот, он желал возразить, но в итоге закрыл обратно и, насупившись, отвёл взгляд.

— Я же просил звать по имени и на «ты», Ангел… — едва слышно прошептал он, чувствуя панику в запахе грозы.

Так и начались… самые желанные и весьма странные отношения.

Ангел позволял ему всё. Абсолютно. Дин мог и целовать его, всегда получая ответ, и просто быть ближе — гораздо ближе, — чем обычно. Мог зачаровывать синий взгляд походкой, лёгким покачиванием бёдер и прочими уловками, на которые велись все: и женщины, и мужчины; и альфы, и омеги, и беты. Однако любой другой альфа на месте Ангела давно бы пригвоздил его к стенке и взял то, что хотел, но только не Он.

И как так? Он же явно привлекал генерала, и тот сам шептал ему нежности. Редко, но шептал.

Позже Дин осознал, что выдержка генерала невероятна. И стал лишь больше играться с ним. Зачем? Боязно, но играться с огнём весьма интересно. Забавно. Да и вдруг Ангел однажды устанет от подобного обращения и уйдёт? Так было бы лучше.

Вот только тот не уходил, а Дин прикипал к нему всё больше и больше.

Как-то раз Ангел совершил невероятное и уснул под деревом в части сада, отведённой под его западный дворец. Найдя его в таком состоянии, Дин испытал нечто настолько умилительное при виде спящего мужчины, что едва ли не замурчал от нахлынувших чувств. И всё-таки тихонько замурчал песнь матери, когда сел рядом и уложил Ангела головой к себе на колени.

Тот день, когда Дин заполучил поцелуй от генерала, который был желанен, и третий плащ, прошёл замечательно. Почти. Если не считать вечера и пропажи Ангела.

На второй день тоже царила тишина. Джо и Гарт повторяли одно и то же: генерал в своих покоях, ни с кем не говорит и не реагирует.

Сердце болезненно сжалось от дурного предчувствия.

Дин никак не решался пойти к нему. По двум причинам: не хотел, чтобы из-за связи с ним на такого прекрасного человека смотрели косо, и боялся своего предчувствия. То ни разу не солгало. В итоге Дин залёг в комнате вместе с Импалой. Пристроившись к тёплому и мягкому боку кошки, он окружил себя Его плащами. Запахами.

Впервые за свою жизнь соорудил нормальное гнездо, хоть течка и не ожидалась, а сам он навряд ли мог ждать ребёнка. Да и Ангел не был его альфой.

Зато именно такое гнёздышко приглушило чувство плохого и даровало размытое ощущение объятий с Ангелом.

На следующий день ничего не изменилось. Никаких новостей от Джо, которая постоянно проведывала генерала. И сам Дин не мог подняться из сооружённого гнезда и нацепить маску «Всё замечательно».

Хотелось скулить. Так, как скулит животное в миг боли и отчаяния.

Давно Дин не чувствовал себя настолько разбито. Он пропустил всё, что только можно. Даже не смог подпустить родного брата, Сэма, к себе, запретив пускать во дворец всех. Кроме одного.

В начале третьего дня в голову закралась мысль.

А что, если Ангелу надоела эта игра? Что, если альфа устал терпеть выходки омеги? Что, если устал чувствовать себя во второй роли? Устал быть… куклой?

Чёрт.

А ведь верно. Дин настолько затерялся в своих чувствах и страхах, что совсем не заметил той грани, когда влечение стало не выражением чувств, а попыткой прогнать Ангела. Использовать его. Получить ту кроху тепла, о которой раньше и мечтать не смел.

Но ведь Дин боялся потерять Ангела.

Боялся потерять человека, который позволил взглянуть на мир с другой стороны. Который показал, что, когда любят, это прекрасно, а не страшно. Не опасно до синяков на теле. До удуший. Избиений.

Дин не был готов потерять дарованное пустыней синеглазое сокровище.

И в тот момент, когда солнце третьего дня только поднималось над песками, он решил для себя. Решил всё. Если нужно будет — отдастся. Бархатный голос с хрипотцой скажет — утонет в сини глаз. Прикажет — станет таким, каким его хотят видеть. Слабым, немощным. Покорным. Нуждающимся в поддержке и защите.

Станет любым, лишь бы синеглазый ангел был с ним.

Стена, которую он возводил вокруг себя долгие годы, дала трещину. Его панцирь и маска уверенности были готовы спать. Точнее, они уже спали, разбившись на тысячи тысяч осколков.

Желая встретиться, объясниться и сказать, что готов измениться… Желая хоть как-то привлечь к себе внимание, Дин передал Чарли плащ — тот самый, которым Ангел впервые укрыл его, который был с ним, Дином, дольше всего и успел пропитаться… хоть каким-то запахом. И, услышав, что генерал ничего не ел, попросил принести тому локвы. После переместился в дальний зал с выходом на балкон, где впервые поцеловал Ангела, и принялся ждать.

Ждал долго. Мучительно. Сердце изнывало, предчувствуя какую-то беду. И она случилась.

Ангел явился к нему. На устах улыбка, но в глазах печаль. Он явился к нему… Не ушёл… Никуда не сбежал…

Явился…

Чтобы сообщить, что покинет его.

Холод проник в тело, сковал каждую клеточку, каждую частичку его естества. Казалось, его с головой опустили в ледяную воду. В воду, что на деле являла собой страх. Панику. Липкое предчувствие беды.

Дин верил этому предчувствию. Верил, что случится нечто хуже ухода Ангела.

И тогда он начал молить. Отказываться от какого-то непонятного подарка, который был совершенно не нужен без дарителя. Он твердил, что пустыня опасна. Для всех. И в душе плевать хотел, что перед ним генерал, прошедший через сотни сражений.

Ангел не слушал его.

И тогда Дин явил ему свою слабость, явил себя, который не мог справиться с ситуацией. И получил в ответ ласковые слова.

Ангел ушёл.

И с тех пор Дин возненавидел каждый день своей жизни. А жизнь будто ненавидела в ответ, посылая кошмары и внезапные синяки с ссадинами. Дин не знал и не понимал, откуда они брались, но, чтобы никого не волновать, стал ходить в более закрытой одежде. Вот только Чарли, знающая его с малых лет, сразу заподозрила неладное. Пришлось признаться в своей неуклюжести.

И получить сочувствующий взгляд.

С Сэмом Дин почти не виделся. Ну, точнее, виделся разок, поговорил с ним немного о том о сём, а потом речь зашла об Ангеле…

Ангел не нравился Сэму. Дин же не хотел слушать ничьих советов и предостережений, получать сочувствие и… порицание.

Что-то запоздали. Лет так на десять.

Сейчас же всё было прекрасно! Просто немного тосковал. Или много. Возможно, чуточку переусердствовал с тоской…

Но он не мог иначе!

Он скучал по Ангелу. Боялся за него. Не находил себе места и ждал. Даже танцевать перестал, как и видеться с Джеком — пришлось пожертвовать племянником, вокруг которого вовсю крутился брат, жаждущий прочистить мозги старшему.

И скучал настолько, что смастерил на кровати очередное гнездо из чёрных плащей и мягких подушек, в котором спал вместе с Импалой.

Ближе к концу месяца, прошедшего без Ангела, Дин обнаружил себя в купальне. Не сказать, что произошло нечто новое — последнее время он и так пропадал в тревожных мыслях, — но всё равно такая растерянность и потерянность удивляла. Куда же делась его дерзость, вольность и самодостаточность? Куда же делся тот Дин, который справлялся со всем в одиночку? Который нёс всё в себе и виртуозно менял маски?

Неужто ушёл вслед за Ангелом, оставив пустую оболочку, тело, позади?

Тихий вздох отразился от гладких стен купальни и пробежался по водной глади бассейна за спиной. Сидя на низком табурете с одной накинутой тряпкой на бёдрах, Дин поднял глаза на бронзовое зеркало, когда тонкие ручки обвили шею и тёплая грудь в шелках прижалась к его спине. Чарли.

Усмехнувшись озабоченной мордашке в отражении, Дин завёл руку за спину и потрепал причёску подруги. Чарли фыркнула и ущипнула его за плечо — чуть ниже синяка.

— Ауч… — болезненно шикнул Дин, тут же прогнав аккуратные пальчики своими и потерев продольный синяк. — За что?

— Я над этой причёской пыхтела, а ты!.. — возмутилась Чарли, но Дин знал, что то — лишь игра. И через секунду подруга улыбнулась и примирительно хохотнула. — Ладно, Растерянное Высочество, кого опять сшиб?

Дин опустил взгляд и выдохнул:

— Самому интересно.

Очередной вздох прокатился по пустой комнате, и вместе с ним открытую влажную кожу обдул забежавший через широкие окна ветер. Дин слегка повёл плечами. Зелёный взгляд вновь поднялся вверх, пробежался по оголённому торсу, длинному тонкому шраму на правом боку, что располагался ближе к тазобедренным косточкам, и остановился на шее. Там, повыше ключицы, располагался старый след от человеческих зубов. Зубов альфы. Дика.

Именно эта отметка однажды сковала его настоящий запах, а смерть Дика навсегда стёрла его. Сейчас же он пах чем-то своим. Обычным, человеческим. Не так, как раньше.

К сожалению.

Прошлый запах нравился многим, но из-за него эти многие принимали его за альфу.

Пальцы с чуть грубоватыми вследствие тренировок подушечками задумчиво огладили старый след зубов. Чарли поймала его движение взглядом.

Дин подавил вздох.

Вот бы на этом свете существовало нечто, что было бы способно избавить его от метки… Тогда бы он, наверное, стал более привлекательным для Ангела.

Но, к огорчению всех и вся, на свете подобных чудес не существовало. Разве что иногда кому-то везло — новый укус перекрывал старый. Вот только то, пожалуй, напоминало миф.

Миф…

Дин хмыкнул со слабой улыбкой.

— М? Что вспомнил, Дин? — тут же отозвалась Чарли, продолжая липнуть к нему.

— Да так, — прошептал он. — Одна из маминых историй.

Чарли задумчиво промычала.

— А! — внезапно воскликнула она. — Неужели про Миражи? Да, у генерала глаза и правда необычны. Глядя на них, постоянно пугалась и вспоминала те сказки госпожи.

— А мне нравятся, — шепнул Дин и наклонил голову вбок, прижавшись к подруге. Окинув взглядом блуждающую улыбку, которая появилась на его лице благодаря одной лишь мысли об Ангеле, Дин на выдохе неверяще прошептал: — Неужели и правда влюбился?

В ответ — вздох. Долгий. Наполненный терпением.

— Мы же это выяснили месяца так… два назад, Дин?

Спрятав улыбку за кашлем, Дин снова потрепал огненную макушку.

— Хочу увидеть его, — в которой раз признался Дин. Подобный разговор был не из первых. Только он никогда не произносил следующего: — И открыться.

На этот раз Чарли замерла. Ни смеха, ни хмыка.

— Уверен? Ты бы мог никогда не делиться этим. Ты даже Сэму не говорил!

Дин сжал губы.

Да, то было правдой. И ложь с недомолвками были во спасение. Дин спасал самого себя, разделившись надвое: вдовца, который просиживал дни взаперти и позволил себе влюбиться, и простого человека, следующего своему делу, привитому матерью, и… тоже влюбившемуся.

Дин хотел станцевать для Ангела.