Часть 7 (2/2)

— Ну, теперь слушай, раз уж вляпался, — Нил прищурился и говорил уже почти без эмоций. — Ты теперь не просто омега. Ты — товар. Очень редкий и очень прибыльный. Твой энфир будут собирать, как молоко у коровы. Его потом продадут тем, кто хочет превратиться из дохлого недо-альфы в настоящего бешеного зверя.

Он говорил ровно, но каждое слово отдавало мертвечиной, будто Нил давно вывернул себя наизнанку и теперь произносил это просто по инерции.

— Это левое крыло, — он кивнул в сторону двери. — Тут редко бывает… то, что ты уже понял. — На его лице мелькнула тень, намёк на Грейсона, на его «вечерние визиты». — Так что можешь даже считать, что тебе повезло. Ну… настолько, насколько здесь вообще может повезти.

Жан уставился в каменный пол, несколько секунд пытаясь собрать в голове пазл из этих слов. Потом поднял взгляд и хрипло произнёс:

— Но… если у меня нет ошейника… значит ничего с меня не получили.

— Бинго, — усмехнулся он коротко, но без радости.

И эта усмешка прозвучала страшнее любой правды.

Внутри Жана что-то треснуло. Не резко, не громко, а так, будто медленно и мучительно лопалась тонкая стеклянная пластина. Он ощущал, как каждая мысль, каждый нерв отдаёт тупой, всепоглощающей болью. Мантра, которая долгие недели удерживала его от полного распада.

Я искупаю наши грехи.

Теперь превратилась в осколок, резавший его изнутри. Он начал дрожать. Сначала пальцы, потом плечи, затем всё тело. Губы сами по себе зашевелились, и в камере раздалось хриплое бормотание:

— Всё было зря… всё это зря… Я пережил это зря…

Жан не смотрел на Нила. Его глаза были направлены в пустоту, он видел там все свои кошмары разом.

Если всё это время он не выполнял условий, ради которых его сюда отправили… если с него ничего не собирали… значит, никаких грехов он не искупал.

Значит, всё, что он пережил, все крики, вся боль, каждое касание Грейсона — не было частью великой кары. Всё это было лишь насилием. Он не мученик. Не жертва ради очищения. Он просто поломанная игрушка, кинутая в грязные руки альфы, которому позволили делать с ним что угодно.

Грудь сжала такая паника, что дыхание стало коротким и судорожным, слёзы текли, не спрашивая его согласия. Он утыкался лбом в колени, раскачивался взад-вперёд, повторяя уже вслух, сипло, почти скрипом:

— Зря… зря… зря…

Нил быстро придвинулся ближе, протянул руку и почти приказал:

— Возьми.

Омега как загнанный зверёк, поднял влажные глаза, но не сразу понял. Нил снова повторил, твёрже:

— Возьми руку.

Жан послушно сжал его ладонь. В этот момент Нил начал дышать нарочито глубоко и громко, тянуще, почти демонстративно.

— Смотри на меня, — его голос был спокойным, отстранённым. — Вдох… выдох… ещё раз.

Жан попытался. Воздух рвался в горло неровно, но рядом с размеренным дыханием Нила его судороги постепенно сбавляли темп. Несколько минут — и дрожь стала слабее, бормотание затихло. Он просто сидел, уставший и выжатый, будто из него выкачали все силы.

Нил сжал его руку чуть сильнее и сказал, не отводя взгляда:

— Я разберусь с ним.

Как?

Зачем?

Кто ты?

Жан даже не был уверен, что правильно расслышал. Его разум плавал на грани сна и безумия, и фраза повисла пустым звуком. Ответить он не смог — только молча моргнул, позволяя этой мысли пройти сквозь себя, как сквозняку через разбитое окно.

Но после этого Грейсон действительно больше не заходил в его камеру, а вот Нила он видел всё чаще.

Жан

— Ну что, певчая пташка, как там горлышко? Не хрипишь? — бросил Дрейк, ухмыляясь так, будто у него сегодня день рождения.

Он копался в ящике, вытаскивая провода, шуршал ими, словно музыкант перебирал струны перед выступлением. На лице — восторг, в каждом движении — предвкушение. Эндрю видел это сияние садиста и оттого его нутро сжималось: Дрейк кайфовал уже от подготовки, ещё до того, как чья-то плоть почувствует металл.

Нил поднял голову, уголки губ изогнулись в холодной, насмешливой улыбке.

— Спасибо, что напомнил, — протянул он ядовито. — Не переживай. Твои кривые руки годятся только чтоб мусор по углам таскать. Завтра буду как новенький.

— Это вряд ли.

Эндрю заметил — пальцы Нила дёрнулись, сжались в кулак слишком резко, потом снова разжались, будто ничего и не было. Для обычного взгляда — пустяк. Но Эндрю знал: это и есть нервный срыв, запертый внутри, которому Нил не позволял вырваться наружу.

Две картинки сложились в одну, и мысли в голове Эндрю полетели со скоростью Боинга. Когда Дрейк вообще успел придушить Нила? Из-за чего? Хотя здесь вопрос риторический: Нил — это буквально повод его придушить. Но тогда снова возникает вопрос внутренней иерархии. Омегу одновременно предлагают понести на спине, пока он притворно хромает на обе ноги, и душат поутру, не боясь никакого наказания. Может, это особенные привилегии Дрейка? Тогда в голове всплывает первый день в Крысиной норе, когда сам альфа предостерегал Эндрю держаться от него подальше. Это что-то личное. Что-то, до чего докопаться слишком тяжело и опасно, поэтому лучше откинуть и оставить рассуждения на вечер.

Единственное, что постоянно оставалось на поверхности, — мысль простая и оттого более зудящая: Нил — проблема. Проблема, либо искренне верующая в свою косвенную неприкосновенность, либо тупо не умеющая держать язык за зубами. Почему-то Эндрю был уверен во втором варианте. И вот уже этим неприятно скребло изнутри грудную клетку.

Дрейк оскалился, блеснув зубами, и щёлкнул зажимом прямо перед лицом омеги.

— Сегодня я выжму из тебя всё, до последней капли. К вечеру будешь молить не о пощаде — о том, чтобы тебя добили.

Эти слова, резкие и скрежещущие, разрезали воздух, и по спине Эндрю прошёл неприятный холодок. Но Нил не дрогнул. Он только чуть сильнее откинулся на спину, скрестил ноги, будто сидел в кафе, а не в комнате, где каждый сантиметр пропитан ожиданием боли.

— Ну, наконец-то. Мне уже надоело смотреть на девственника перед выпускным. Столько обещаний, а на деле фуфло.

Эндрю смотрел на него и понимал: Нил даже не играл. Он был тем, кого вытаскивал на показ. Это не искренность, а оружие. Страха он не испытывал, но нервозность проходила по коже в мелких следах. Только вот какова вероятность того, что в конечном счёте собственные провокации не сыграют с ним злую шутку? Атмосфера вокруг подсказывала лёгкий ответ.

То, что омега не испытывал чувства страха, было его диковинкой, но и наказанием. Особенно в этом месте. Самое уродливое осознание, которое прострелило череп Эндрю насквозь, — Нил не боится смерти. Он каждый раз подвергает себя мучительным пыткам, даже не опасаясь летального исхода. И если в сессиях с Мэттом всё было под контролем, то там, за пределами кабинета, жизнь омеги буквально висела на волоске. А здесь, в кабине, но с Дрейком, ситуация была не сильно лучше. Круговорот суицидального безумия.

С каждым новым витком мысли Нил казался всё сильнее дробящей мозг головоломкой.

Эндрю перевёл взгляд на Мэтта. Тот стоял, облокотившись поясницей на край стола, и выглядел до омерзения расслабленным. Руки в карманах, плечи чуть опущены, но глаза… глаза были приклеены к Дрейку так, словно он уже прикидывал расстояние и угол удара. Абсолютное спокойствие снаружи, а внутри — тугая натянутая пружина.

Альфа-доминант.

Эндрю знал, что это значит. Ему достаточно было вспомнить парочку лекций на медицинском курсе: обычный альфа — это, по сути, дрессированная зверушка. Голос внутри, который подстраивается под хозяина и помогает рулить гормонами, силой, выносливостью. Домашний хищник, больше инструмент, чем партнёр. Удобно. Управляемо.

Но доминанты… это уже другой разговор. У них есть своя воля. Они не лежат у ног хозяина, а сидят рядом и глядят прямо в глаза. Могут навязать решение. Могут перетянуть контроль. И если ты недостаточно крепко держишь поводок, если не выстроил симбиоз, в один момент всё идёт к чёрту.

ДРОП.

Эндрю почти слышал, как звучит это слово в его голове. У обычных альф ДРОП — редкость, скорее исключение. Но у доминантов? Слишком часто. И последствия всегда одинаковые: внутренний разлом, где собственное «я» грызётся с хищником до крови. Снаружи — человек падает в бездну. Теряет человеческую оболочку. Остаётся только инстинкт.

Эндрю видел фотографии. Сводки из новостей, которые лучше было не открывать на полный экран. Разодранные тела медиков и госслужащих, съехавшиеся на красное дело с пометкой: «Деструктивное Расстройство Опасного Психоза». Слишком яркие картинки, чтобы их забыть. Слишком реальные.

Он снова глянул на Мэтта. Абсолютное спокойствие. Эндрю подумал, что, скорее всего, тот прекрасно понимает, чем рискует. Отдаёт себе отчёт в последствиях.

По крайней мере, он не полный идиот. В отличие от Жана.

Если Мэтт поймает ДРОП…

Кто окажется первым под ударом?

Наивно было бы сказать — Дрейк. Логично, да. Дрейк силён, и из всех здесь только он может составить Мэтту достойную конкуренцию, если всё превратится в рукопашку. Но ДРОП — не про логику. Это не про честный бой. Не зря состояние называют психозом.

В этот момент у альфы ломается сама способность отличать врага от случайного дыхания рядом. Каждая тень превращается в цель. Каждый шорох — в угрозу. И тогда уже неважно, кто сильнее. Врагом становится любой, кто попал в поле зрения.

Эндрю слишком ясно видел развитие картины: паника, все разбегаются, а в комнате остаётся только один, кто не может пошевелиться. Прикованный к месту. Без права на бегство.

Нил.

И если у Мэтта сорвёт крышу, если инстинкт возьмёт верх и все остальные спасут свою шкуру, именно Нил станет единственной мишенью.

Эта мысль отдалась горечью на языке. Эндрю сам не заметил, как его дыхание стало тяжелее, грубее. Лёгкие будто отказывались работать спокойно, хотя он по-прежнему стоял неподвижно.

Нил, разумеется, выбрал остаться в клетке сам. Конечно. Закрыл Жана, чтобы тот не сорвался, и теперь сидит здесь, как на серебряном подносе. Для Дрейка, для Мэтта, для любого, кто сорвётся.

И плевать, что будет дальше.

Главное — спасти другого.

Блядь.

Металлический щелчок резанул по ушам — Нил сам щёлкнул застёжкой на своих ногах. Лицо при этом оставалось тем же насмешливо-ленивым, и только мышцы на скулах чуть дрогнули, выдавая усилие.

Мэтт шагнул вперёд и без слова наклонился над ним. Его пальцы уверенно сжали ремни на запястьях, приковывая Нила к креслу. Кожа натянулась, ремни скрипнули, но Нил даже не повёл бровью. Всё выглядело так, будто он сам отдал руки.

— Ну что, — голос Дрейка скользнул по комнате, наполнив воздух неприятным предвкушением, — пора начинать.

— Давно пора, — лениво отозвался Нил, чуть приподняв подбородок. Словно он сам заказывал это шоу, а не сидел прикованный к железу.

Эндрю молча перевёл взгляд на Дрейка. Что-то здесь не сходилось. Если Мэтт спросил о Жане, значит, по протоколу должна быть парная сессия. Значит, Дрейк обязан знать. И всё же… ни слова. Ни намёка. Будто Жана вообще не существовало.

Мысль колючей занозой ударила по сознанию, но тут же сгорела в реве звука.

Вспышка.

Громкое, трещащее электричество разорвало тишину и вонзилось прямо в стены. Комната наполнилась запахом металла и озона, воздух сам раскалился и начал плавиться.

Эндрю почувствовал, как на секунду дрогнули мышцы на затылке, и в груди что-то нехотя напряглось.

Началось.

Мэтт молча достал из кармана свернутый кожаный ремень. Взгляд у него был спокойный, даже чуть сосредоточенный, как у человека, выполняющего привычный ритуал. Он подошёл ближе и поднёс ремень к лицу Нила.

— Открой рот, — коротко бросил.

Нил ухмыльнулся, собираясь что-то сказать, но Мэтт не дал ему времени. Пальцы грубо сжали челюсть, и ремень оказался между зубов.

Эндрю наблюдал, не мигая. Внутри будто холодный автомат включился: он перебирал факты:

— мышцы сокращаются хаотично, иногда рвутся сухожилия;

— дыхание может сбиться, возможна остановка сердца;

— ожоги — от легких красных следов до глубоких ран;

— зубы ломаются, если не удержать челюсть;

— сознание вылетает, возвращается, снова вылетает — и каждое падение глубже.

Все это Эндрю знал слишком хорошо. Он уже в уме составлял список — что ему понадобится, когда всё закончится. Лед для ожогов. Стерильные бинты. Возможно, капельница, если Нил потеряет слишком много жидкости с потом.

Мэтт наклонился снова. Он застегнул вокруг шеи Нила широкий ошейник. Он был больше обычных стандартных ошейников, которые Эндрю видел до этого. Сзади на нём было закреплено три ампулы вместо одной. Щелчок замка прозвучал особенно громко в тишине.

Эндрю почувствовал, как в комнате сгустился воздух. Ему даже не нужно было проверять стол с препаратами, чтобы понять — сегодня никакой сыворотки для снижения болевого порога не будет. Она и не нужна.

Нилу и так будет достаточно.

Дрейк, наслаждаясь каждой мелочью, медленно провёл пальцами по панели, щёлкнул тумблером и выставил переключатель децибел на самый минимум.

Эндрю понял сразу: это не милосердие. Это стратегия. Тварь собиралась растянуть удовольствие. Начать с лёгкого покалывания, а потом шаг за шагом повышать напряжение, вытягивая каждый звук, каждую судорогу, каждое дыхание.

Нил уловил его взгляд. Повернул голову, уголки губ привычно дёрнулись в ухмылке — как будто собирался сказать что-то саркастическое, бросить через зубы ту же дурацкую фразу, которой он подбадривал Жана. Но едва встретился с глазами Эндрю — и улыбка потухла. Энтузиазм растаял. Он молча закусил ремень и отвёл глаза.

Хотел сказать что-то из серии «всё под контролем» или «не парься, я выдержу». Такой же идиотизм, который он вечно швыряет Жану, будто от этих слов что-то изменится. Но передумал. И правильно сделал.

Дрейк нажал кнопку.

Первый удар прошёл по комнате гулом электричества. Воздух наполнился сухим треском, запах озона ударил в нос. Тело Нила дёрнуло так, будто его резко дёрнули на невидимой верёвке. Мышцы выгнулись, плечи и ноги напряглись до предела, пальцы, прикованные к подлокотникам, побелели.

Эндрю видел, как по венам вздулся рельеф, как на секунду вылетело дыхание. Ни крика. Только глухое рычание в ремень, из которого вырвался запах кожи и слюны.

Секунда — и импульс закончился. Тело снова осело в кресло, голова свесилась вперёд. Но ремень был всё ещё в зубах, и он, выдохнул сквозь стиснутые челюсти короткий смешок.

— Может, попросить у Лидера тебе этот кляп пришить? — с мерзкой усмешкой протянул Дрейк, прищуриваясь, будто сам наслаждался собственным остроумием.

Нил глубоко и тяжело дышал, грудная клетка рвано поднималась и опадала. Его то и дело мелко трясло от остаточных разрядов, будто в теле застряли крошечные искры, не желающие отпускать кожу. Пот блестел на висках, сползал тонкими дорожками вниз.

Он поднял взгляд. Рука, зажатая под ремнём, пошевелилась. Пальцы извернулись, костяшки побелели — и в воздухе показался кривой, напряжённый фак.

На секунду в комнате стало тихо.

Улыбка Дрейка сползла.

Щёлк.

Переключатель.

Тумблер двинулся вверх. Звук стал выше, треск — гуще, воздух загудел.

Эндрю перевёл взгляд на Мэтта. Тот не двигался: всё так же стоял, облокотившись на край стола, с каменным лицом. Но глаза его — сосредоточенные, прижатые к мелкой детали.

Эндрю проследил направление взгляда. Ампулы на шее Нила.

С его ракурса не было видно, сколько жидкости там собралось. Но хватило одного выражения на лице Мэтта — чуть напряжённого, нехарактерно заострённого, чтобы понять: немного. Слишком немного.

Эндрю сжал челюсти.

Хуже не придумаешь.

Щёлк.

Разряд ударил. На этот раз не тихим треском — а хищным, рвущим уши гулом, будто сама проводка в стенах захрипела.

Тело Нила выгнуло так резко, что ремни натянулись до скрипа. Звук, который он издал, заглушил кожаный кляп — глухой, захлёбывающийся, больше похожий на рычание. Мышцы под кожей враз закостенели, словно каждое сухожилие стянули железными проволоками.

Эндрю отметил это почти машинально. Судороги — непроизвольные. Сердце — работает с перегрузкой, отсюда перебои дыхания. Капилляры на руках — лопаются, кровь проступает под кожей.

Он смотрел, как ремень сдерживает челюсть, и в голове автоматически прокручивал: Понадобятся компрессы. Мазь для ожогов. Проверить внутренние повреждения, обязательно сердце и дыхание. Плюс — травма мышц, они будут рваться при повторных импульсах.

Ещё одна судорога прошла по телу Нила, но он, словно назло, вскинул голову. Пот заливал глаза, губы под кляпом порвались в кровь.

Дрейк засмеялся. Высоким, рваным смехом, полным восторга, как будто его собственное счастье только что усилили раз в десять. Эндрю едва заметно вдохнул глубже, чем хотел. Внутри с привкусом металла снова скользнула мысль:

Если Мэтт сорвётся в ДРОП — первый, кто окажется под ударом, будет именно Нил.

Ему нужно быть рядом.

Нужно…

Третий разряд вошёл в тело Нила как тонкий гвоздь в дерево — сухой треск, искра, запах палёного. Тело содрогнулось, вырвав из горла новый звук — странный, слишком тихий для боли, но тянущийся, глухой, будто скулёж, в котором вибрировала каждая связка.

У Эндрю внутри что-то сдвинулось.

Тонкий барьер, выстроенный блокаторами, дрогнул. Альфа под кожей рванулся — не сломался, но зарычал. Глухо, настойчиво, с той угрозой, которая шла прямо в грудь, заставляя сердце биться тяжелее.

Пальцы машинально сжались в кулаки. На секунду захотелось просто закрыть уши, выкинуть этот звук из головы, задушить его тишиной. Но он не мог. Если сорвётся Мэтт — всё пойдёт к чёрту, и он должен это заметить первым.

За всю свою жизнь Эндрю лишь пару раз ощущал, как его собственное «я» проваливается под тяжестью альфы.

Первый — когда Дрейк живописно, с мерзкой подробностью, описывал, что сделает с Аароном, если Эндрю не согласится.

Второй — здесь, в этой же комнате, на первой пытке, когда от криков Нила мозг сам собой менял картинку: рыжие волосы становились белыми, а на месте лица Нила появлялось лицо брата.

Но сейчас было иначе. Сейчас альфа не пытался перекроить действительность, не путал его сознание. Наоборот — был до обидного ясен. Он показывал ровно то, что было. И давал понять Эндрю предельно чётко:

Этого омегу надо защитить.

Нил.

Эндрю тяжело вдохнул, едва удерживая собственное дыхание под контролем, чувствуя, как рычание внутри становится всё громче, будто готово прорезаться через горло в любой момент.

Он знал, что должен заземлиться.

Счёт — один, два, три… Мелкие детали — холод металла под пальцами, сухость воздуха в комнате, треск лампы над головой. Всё это должно было вернуть его в реальность.

Нил снова содрогнулся, ремень в зубах приглушил крик, и Эндрю почувствовал, как барьеры внутри прогибаются. Альфа давил, требовал:

Довольно. Хватит. Защищай.

И в этот момент щёлкнул переключатель.

Треск электричества заполнил комнату.

Запах палёной кожи ударил сильнее, будто воздух прогоркл и стал едким. Нила дернуло так резко, что стул скрипнул. Его дыхание сорвалось, звук прошёл сквозь ремень глухим стоном.

Он поймал взгляд Мэтта. Тот всё ещё стоял спокойно, но мышцы на челюсти подрагивали — он тоже чувствовал.

Тело Нила дергалось рывками, как будто в нем завели сломанный механизм. Мышцы сводило до такой степени, что суставы выламывало назад, а кожа на руках натянулась, побелела, проступили синие прожилки. Казалось, что ещё чуть-чуть, и сухожилия хрустнут.

Запах палёной кожи и волос пропитал всё помещение. Волосы на руках и висках обуглились тонкими клочьями, оставляя сероватые подгоревшие следы. На коже уже виднелись пятна — неровные, темно-красные ожоги, которые при каждом новом ударе током трескались и сочились влажным блеском, словно кровь и пот смешались.

Ремень во рту скрипел от силы сжатия. Челюсти так сильно давили на кожу, что казалось — зубы вот-вот раскрошатся. Из уголка губ уже вытекала тонкая струйка крови, размазываясь по подбородку и капая на ворот рубашки.

Омега захлебывался дыханием. Каждый вдох был хриплым, неровным, как будто лёгкие забыли, как работать. Грудь поднималась судорожно, рывками. Иногда дыхание и вовсе сбивалось, и в эти короткие секунды лицо серело, губы чуть темнели, прежде чем организм снова срывался на резкий вдох, такой глубокий, что казалось — он проткнёт лёгкие изнутри.

Глаза…

Вот что было хуже всего. Они блуждали, будто он больше не видел ни Дрейка, ни остальных. Белки налились красным от лопнувших сосудов, зрачки то расширялись, то сжимались, как у зверя, загнанного в клетку и рвущегося наружу.

Слюна и кровь перемешались в кашу, сочась из-под ремня. Запах металла, гари и пота слипался в один тошнотворный ком, от которого хотелось отвернуться, но взгляд всё равно прикован к нему.

После каждого импульса Нила трясло — не просто дрожь, а полное отсутствие контроля над телом. Его мышцы продолжали подрагивать даже в паузах, словно ток ещё гулял под кожей, не желая отпускать. Он казался сломанным куском плоти, который всё ещё цепляется за жизнь лишь потому, что упрямо отказывается сдаться.

Самое мерзкое было то, что даже через весь этот ад Нил пытался держать уголки губ в изломанной ухмылке. Дрожащей, слабой, искажённой до уродства, но ухмылке — будто сам факт того, что он может издеваться над Дрейком, стоил больше, чем дыхание.

Сессия тянулась бесконечно. Запах гари стал густым, тяжелым, въевшимся в кожу и волосы, и Эндрю начал ненавидеть сам факт дыхания.

Он поймал себя на том, что блокаторы сработали не сразу. В первые минуты альфа внутри выл и рвался наружу, и только когда тело уже налилось тяжестью, как будто его бросили в вязкую смолу, Эндрю понял — действие началось. Резко. Словно изнутри что-то оборвалось, утащив за собой напряжение. Стало тише. Но тишина эта была гулкой, мертвой, не дающей облегчения.

Снаружи почти ничего не изменилось. Его лицо оставалось спокойным, каменным, но ноги выдавали. Эндрю замечал, что в момент, когда Дрейк вжимал тумблер глубже, мышцы сами собирались для рывка. Он напрягал бедра, готовый сорваться, но всякий раз — останавливал себя. Резко. С усилием. Словно сам вколачивал гвоздь в собственные кости.

Это не его мир.

Не его правила.

Он не должен вмешиваться.

Нил сам...

Мэтт держался молодцом. Спокойная поза, облокоченный корпус, но правая рука вцепилась в собственное предплечье — крепко, до белизны костяшек. И только этот маленький жест выдавал, насколько напряжен он внутри.

Эндрю понял — Мэтт взвалил на себя слишком много. Он контролировал всё сразу. Состояние Нила, которого трясло на стуле так, что ремни визжали. Садизм Дрейка, утопающего в своей эйфории, жадно смакуя каждое движение. И ещё — самого Эндрю.

Слишком малоизвестная переменная. Слишком опасная. Мэтт не мог знать, откуда именно прилетит. Что сорвётся первым: Нил, Дрейк или он сам.

Эндрю чувствовал это. И от осознания становилось только хуже.

Альфа чётко поймал тот момент, когда что-то внутри окончательно сломалось. Вопли Нила, резкие, хриплые, отскакивали от стен и перемешивались со звоном электричества. Комната наполнилась искрами и запахом горелой кожи, всё напряжение сгустилось до состояния, когда любой лишний вдох мог спровоцировать взрыв.

И именно в этот момент дверь распахнулась. В помещение ворвался Жан.

Дрейк не задал вопрос о Жане.

Дрейк изначально знал замысел Нила.

Альфа повернулся на звук, его глаза загорелись жадным весельем, и голос прозвучал так, будто он ждал этого:

— А вот и вторая пташка. Эндрю, пристегни его.

Время будто разорвалось на части.

Эндрю поймал взгляд Нила. Рыжий, сгорбленный на стуле, весь в конвульсиях, но глаза горели диким синим пламенем. Сначала метнулись на Жана — остекленевший ужас, смешанный с бешенством, — а потом резко вцепились в Эндрю. Он прочитал в них так ясно, будто слова были вырезаны на коже:

Только попробуй.

Слушаться Дрейка было самым правильным, самым очевидным решением. Но его ноги сами сорвались с места. Резко. С молниеносной скоростью, с той, которую он всегда держал при себе, никогда не демонстрируя полностью. В ушах всё заглохло. Даже яростный рёв Нила, сорвавшийся за его спиной, не пробился сквозь этот звон в голове.

Эндрю вылетел к Жану, схватил его за грудки, рванул на себя и с силой вытолкнул за порог. Дверь захлопнулась с металлическим гулом.

Он вдавил его в стену, прижимая так, будто хотел пробить Жаном бетон. Омега дернулся, попытался что-то сказать, но встретился с холодным, обжигающим взглядом Эндрю — и замер.

Альфа держал его без труда. Худое тело Жана билось в хватке, но под пальцами ощущалась только кость, натянутая тонкой, как бумага, кожей. Слишком лёгкий, слишком слабый, чтобы на самом деле что-то противопоставить — и от этого его яростное сопротивление выглядело ещё более жалким и упрямым.

— Как ты вообще выжил? — сквозь зубы процедил Эндрю, раздражаясь не столько на сопротивление, сколько на глупую, безумную настойчивость.

— Отпусти меня! — Жан рванулся, глаза сверкали бешенством. — Я перегрызу тебе глотку, если не отпустишь!

Эндрю даже не ответил. Игнорировал.

Он знал: за дверью омегу не ждало ничего, кроме боли. Его присутствие только всё усугубит — и всё же тот рвался туда с отчаянием самоубийцы.

— Клянусь, я найду способ и убью тебя и твоего гнилого братца! — голос Жана надрывался, он почти сорвался на хрип. — Пусти меня!

Рвался, царапался. Острые ногти, сбившиеся до крови, оставили на руках Эндрю рваные, красные полосы.

— Ты жалкий… дрянной пес, цепной зверь, пустая оболочка. Я тебя ненавижу! Чтоб ты сдох! — Запах железа поднялся в воздух, смешиваясь с гулкими отголосками криков Нила, пробивавшихся сквозь дверь. И вот на этих звуках Жан осел. Словно в один миг в нём что-то сломалось. Тело повисло в чужой хватке, и гневная, хлесткая тирада перелилась в мольбу. Слезы вырвались из глаз, потекли по скулам, выжигая на лице дорожки, — Нил… — голос сорвался на хриплый шёпот. — Там Нил… Ты слышишь его, ублюдок? Пусти меня. Он его убьёт…

Эндрю почувствовал, как что-то внутри хрустнуло, будто тонкая перегородка под давлением. Эти слова пробили. Заставили резче вслушаться. За дверью — всё тот же звук электричества, искажённые, рваные вопли Нила, пробирающие до костей.

Жан вцепился в его руку зубами и пальцами, сам не зная, рвёт ли он его, или цепляется, чтобы не рухнуть на пол. Тело омеги дрожало, дыхание сбилось в истеричный кашель, а из глаз текли слёзы, уже не скрываемые злостью.

/ Сделай так, чтобы Жана сегодня никто не достал /

Эндрю схватил его, почувствовав, как во второй волне ярости Жан превращается в зверя, рвущегося наружу. Локтем тот задел ему челюсть — резкий удар, моментально пронзивший все нервные окончания, но не остановивший. Сердце забилось быстрее, кровь в венах заиграла адреналином, но руки оставались твердыми, точными.

И вдруг взгляд Эндрю поймал блеск металла — ключ от камеры Жана. Он торчал в скважине с внешней стороны, словно специально для него. Мысли о том, как это произошло, моментально отрезались. Это тоже оставим на вечер.

Не теряй ни секунды, альфа схватил Жана поперед живота и потащил к камере. Закинул его в помещение, как особо буйный мешок с картошкой. Захлопнул дверь, замок щёлкнул, и на мгновение он позволил себе выдохнуть. Жан внутри продолжал биться, драться, кричать, но теперь был заперт. Эндрю чувствовал напряжение, сжавшее всё вокруг, но хотя бы здесь, хотя бы на мгновение, ситуация была под контролем.