Так было нужно. (2/2)

— Помню. Ты всегда была… недостаточно хороша.

Она усмехнулась.

— А сейчас ты мог бы мной гордиться.

Он промолчал. Не потому что не хотел — потому что не понял. Пока не понял.

— Я убила двадцать одного человека, — спокойно добавила она.

— Чисто. Технично. Некоторых — со сложных точек. С воды. С большой дистанции. Без второго выстрела.

Он не сдвинулся. Но подбородок стал чуть жёстче. Руки — чуть напряжённее.

Она смотрела прямо. Мягко. Почти спокойно.

— А ты? Скольких убил ты?

Он вскинул бровь, сжал челюсть.

— Что?

— Или ты убил только маму?

Он не ответил. Снова просто смотрел. Несколько долгих секунд. Впервые — не знал, что сказать. Или не решался.

Эвелин откинулась на спинку кресла, словно устав. Затем спокойно поднялась.

— Садись. Это твоё место в конце концов.

Он медленно подошёл, осторожно опустился в кресло. Увидел документы. Пальцы едва заметно напряглись.

Отец взял один лист. Второй.

Вчитался.

И в этот момент тишину разрезал её голос:

— Пистолета в ящике нет.

Он замер. Не поднял взгляд — но рука чуть дрогнула. Он действительно собирался схватить оружие. Инстинктивно. Как всегда.

— Как давно ты знаешь?

Эвелин опустилась в одно из кресел для гостей — напротив отца. Села так, как сел бы Джим: свободно, откинувшись на спинку.

— Сегодня я спрашиваю.

Закинула ногу на ногу.

— Зачем ты это сделал?

Он не ответил.

Моргнул. Положил бумаги на стол. Откинулся в кресле. Смотрел в сторону. Как будто думал, с какой стороны заходить. Затем резко потянулся к нижнему ящику.

Дёрнул — и… пусто.

Голос Эвелин был всё таким же спокойный. Почти вежливым:

— Я же сказала, что его там нет.

Он застыл, всё ещё с рукой в ящике.

— Думаешь, ты всё знаешь? — бросил он. — Думаешь, всё так просто?

— Мне не нужно знать всё. Достаточно одного.

— Это не то, что ты…

— Нет, папа. Это ровно то, что я думаю.

Он откинулся в кресле. Прикрыл глаза и слегка надавил на них пальцами, будто снимал напряжение.

Когда заговорил, голос был ровный. Почти усталый.

— Она знала. Про мои махинации с государственными контрактами. Догадалась давно, но молчала. А потом… потом решила, что должна «что-то сделать». Сначала — разговоры. Потом — документы. Я видел, как она собирает. Как записывает. Она плохо скрывала. И верила, что всё это правильно.

Он перевёл взгляд на Эвелин.

Не жёстко. Не умоляюще. И продолжил:

— А я не мог позволить. Ты не понимаешь. Это не про вину. Не про мораль. Это — про последствия. Если бы она пошла в полицию — завели бы дело. Потом пресса. Проверка связей. Мы бы все пошли ко дну. Я, партнёры, консультанты, ты. Нас бы сожрали.

Он медленно откинулся в кресле.

— Она просто верила, что так правильно. А я… я верил, что защищаю семью. Порядок. Тебя.

Я просчитывал всё. Риски, последствия. Решил, что так — лучше. Что это…

Он на секунду запнулся.

— Что это минимальный урон.

Эвелин молчала.

Он смотрел на неё — не со страхом. С ожиданием.

— Это не преступление, Эв. Это — решение.

— Я дождался, пока родится Эрик. Несмотря на риски.

Она замерла.

Не потому что испугалась — потому что часть её… поняла. Поняла, как можно дойти до такого решения. Как можно взвешивать жизнь и смерть. Как можно убедить себя, что всё во благо.

Это понимание оказалось хуже, чем ненависть. Хуже, чем шок. Потому что было похоже на неё. Они с отцом были похожи.

А потом она вспомнила — его руку в ящике. Резкий, точный жест.

Ты бы выстрелил в меня, если бы мог.

И не стал бы ничего мне объяснять.

Она выпрямилась.

Всё в теле снова стало точным, цельным.

— Спасибо, — сказала она.

— Теперь я знаю, что смерть — это слишком просто.

​​Он уже не звучал уверенно. Речь сбивалась. Интонации рушились.

— Я не монстр, Эв. Я… Я всё делал ради вас. Ради вас с Эриком.

Её взгляд не дрогнул.

— Ты делал это ради себя.

— И ты бы выстрелил в меня. Если бы я мешала.

Он молчал.

Эвелин подошла к отцу, встала позади. Достала пистолет из кармана. Вставила патрон.

— Ты всегда говорил, что человек должен нести ответственность. — голос был ровный. — Что у каждого есть выбор. Что кто-то должен делать трудные вещи.

Она вложила оружие в его правую руку. Сжала пальцы отца своими — крепко.

Он не сопротивлялся. Даже не вздрогнул.

— У тебя есть два выхода.

Она склонилась ближе к уху.

— Первый — застрелить меня. Но я оставила следы. В случае моей смерти всё станет публичным, как и хотела мама.

Она едва усмехнулась.

— Второй — закончить это самостоятельно. Быстро. Достойно. Без расследований. Без огласки. Ради Эрика, если хочешь.

И сделала шаг назад.

Он не смотрел на неё. Глаза были прикрыты. Лоб напряжён. Он держал оружие, но не подносил к голове.

— Ответь мне только на одно, — хрипло сказал он. — Почему ты такая?

Эвелин обошла стол, встретилась взглядом с отцом.

— Потому что ты сам сделал меня такой.

— Потому что ты не дал мне любви.

— Потому что ты убил ту, которая могла её дать.

— Потому что ты считал чувства слабостью.

— Потому что ты растил не дочь — инструмент.

Она произносила это ровно, почти бесцветно. Но в глазах — что-то дрогнуло.

Ричард увидел это.

Нечто, от чего невозможно было отвести взгляд. Не обида. Не злость.

Горечь. Глухая. Слишком взрослая, чтобы плакать — и всё равно на грани.

На секунду — только на одну — в ней снова была дочь. Та, которую он знал, но никогда не слушал.

Он закрыл глаза. Слеза скользнула по щеке. Одна. Беззвучная.

— Мне жаль, — прошептал он.

И выстрелил.

Комната словно съёжилась.

Пистолет выпал из руки, глухо ударившись о пол. Голова отца откинулась назад. Плечи — опустились. Тело обмякло в кресле, будто из него выпустили воздух.

Кровь хлынула, заливая висок, щёку, воротник рубашки. Одна струя стекала по подбородку, капала с него на пол. Рядом с креслом медленно расползалось пятно.

Эвелин не двинулась. Как будто снова оказалась в той самой кабинке Лондонского глаза, отделяющей её от реального мира.

Он ушёл достойно.

А я осталась.

С его кровью на полу — и с выбором, который сделала.

Она не закрыла отцу глаза. Ничего не тронула.

Её здесь не было. Он сделал это сам, в одиночестве. Не выдержав правду из подкинутых документов.

Эвелин развернулась и вышла. Дверь за ней закрылась бесшумно.

Она не помнила, как поймала кэб. Наверное, шла пешком минут десять — или двадцать. Не имело значения. На перекрёстке подняла руку — машинально. Водителю назвала адрес, которого давно не произносила вслух.

Старое здание у Темзы не выше пяти этажей. Заброшенное, выжженное временем. С крыши, покрытой ржавым гравием, когда-то хорошо было видно мост. И фигуру на балконе. Она стреляла отсюда.

Воздух был влажный, пах плесенью. Где-то внизу шумела река. Прохожих не было слышно.

Эвелин села у самого края. Ветер бил в лицо — резкий не по-весеннему ледяной. Только кепка Джима прикрывала глаза, не давая им слезиться.

Небо над ней было чёрным. Без единой звезды.

Она достала телефон. Открыла контакты. Провела пальцем по списку.

Остановилась на имени брата. Всего на пару секунд. Не потому что собиралась звонить. А потому что представила, как он узнает. Представила, как скажет: «Он был неидеален, но он был нашим отцом». Представила, как боль сомкнёт ему горло.

Она пролистала дальше.

Джим.

Она нажала вызов.

Один гудок. Второй. Третий. Он не ответил.

Эвелин смотрела в экран, пока тот не погас сам.

Он не обязан отвечать.

Он не обещал этого.

Он не приходил, чтобы поддержать.

Она положила телефон рядом. Вернула взгляд в небо.

Оно по-прежнему было пустым.