Так было нужно. (1/2)
— Ты совсем пропала, — голос Эрика был глуховатый, как будто он говорил не в трубку, а в подушку. — Я уже не знаю, мне волноваться или оставить тебя в покое.
— Всё нормально, — сказала она.
— Ты так говоришь уже два месяца. А за это время ни одной встречи, ни одного нормального разговора. Ты вообще с кем-то, кроме него, говоришь?
— А нужно?
— Понятно.
Он выдохнул.
— Ты помешалась на Джулиане, Эв. И это… стрёмно.
Её пальцы машинально крутили пистолет.
— Ничего я на нём не помешалась.
— Ты теперь сидишь в каком-то логове, не появляешься, на сообщения не отвечаешь. У мамы был бы сердечный приступ, если бы она видела, что ты творишь.
Пистолет практически выпал из рук. Она сжала его крепче, как будто это был не металл, а воздух — что-то, без чего невозможно жить.
— Её давно нет.
— А я есть. Пока ты не решила, что и меня надо вычеркнуть.
Она молчала.
Эрик не выдержал первым:
— Просто… если тебе что-то нужно — позвони. Даже если ты вляпалась по уши. Ладно?
— Ладно.
— Береги себя.
— И ты себя.
Он повесил первым. На экране мигнуло уведомление о дате слушания.
Эвелин опустила руку, сжимающую телефон, и с усталостью бросила его на диван.
Рука всё ещё держала пистолет. Она провела большим пальцем по корпусу — машинально. Затем перезарядила его.
Ни к чему. Просто — чтобы не злиться.
Взгляд сам собой скользнул в сторону — Джим сидел в своём кресле с ноутбуком, как всегда. Спокойный. Поглощённый чем-то. И всё равно — опасный. Даже в этой тишине.
Она подняла руку. Медленно. Уверенно. Навела пистолет ему в лоб.
Он перевёл взгляд с ноутбука.
— Думаешь, это поможет справиться с помешательством? — спросил он.
Спокойно. Почти лениво.
Она чуть прищурилась.
— Это не помешательство.
Это единственное настоящее чувство, которое у меня было.
И если оно исчезнет — тогда смысла нет.
Он кивнул, будто отметил что-то в уме. Закрыл ноутбук. Отложил на журнальный столик. Встал.
— Если тебе скучно, — сказал он, — можешь поехать пострелять. Мишени, неподвижное лежание в грязи. Всё как ты любишь.
Он подошёл ближе, небрежно, даже не глядя на дуло.
— Стреляй уже. Или займись чем-то.
Она медленно отвела оружие в сторону.
— Я не хочу на мишени.
— Тогда выбери кого-нибудь. У тебя весь Лондон в запасе.
Пистолет опустился, но она всё ещё держала его.
— Как продвигается с документами? — спросила спокойно. — Теми, о которых я просила.
Он чуть приподнял бровь, как будто ей удалось его удивить.
— Почти готово. Оставил только факты. Без заказчика, без имён. Как ты просила.
— Спасибо.
Джим кивнул, чуть задумчиво.
— Удивительно. Ты убьёшь его — и одновременно спасёшь его образ.
— Я просто не хочу, чтобы брат запомнил отца чудовищем.
Он подошёл ближе, не спрашивая, забрал пистолет у неё из рук и вернулся к ноутбуку. Щёлкнул пару клавиш, будто ничего не произошло.
Эвелин отошла к окну. Взгляд ни за что не цеплялся — только отражение стекла и тусклое небо. Она смотрела в никуда, вновь погружаясь в мысли.
Отец не сдастся. Никогда. Не испугается, не извинится. Всё, что я получу — это сухие формулировки. «Так было нужно». «Ты не поймёшь». Может, даже «тебя бы это погубило». Как будто убить мать — это меньшее зло.
Она знала, как начнёт этот разговор. И что разговор не должен закончиться словами.
В комнате становилось темнее. Солнце опускалось за крыши, оставляя в окне только расплывшееся отражение. Где-то позади щёлкнул выключатель.
Она развернулась и направилась в спальню.
Одежда уже лежала на кровати — привычная, подготовленная заранее.
Чёрные леггинсы. Тёмно-серая толстовка. Пальто. Ботинки с прорезиненной подошвой для бесшумного передвижения. И чёрная кепка Джима, предназначенная скрыть лицо.
С каждой надетой вещью дыхание становилось глубже. Движения — проще. Сомнений — меньше.
Она вернулась в гостиную с ощущением, будто все эмоции остались внутри, под одеждой. Прижатые. Контролируемые.
Джим не оторвал взгляда от телефона, но, конечно, видел.
— Может забронировать столик в ресторане на вечер? — спокойно спросил он.
Она остановилась.
— Что?
— Чтобы отметить. Такое событие.
Она смотрела на него, как на трещину в реальности.
Отметить. Как день рождения. Или повышение. Почему бы и смерть не отметить — особенно если она разыграна на твой вкус.
— Ты психопат.
Он поднял глаза и спокойно ответил:
— Как и ты.
Эвелин не ответила. Вышла на улицу и поймала кэб.
Улицы Лондона плыли за стеклом.
Может, лучше просто застрелить его. Один выстрел — и всё. А не эта пытка. И для него. И для меня.
Белгравия приближалась — с её вычищенными фасадами, идеально подстриженными газонами, ощущением стерильной неприкасаемости.
Но я хочу знать. Хочу, чтобы он сказал это сам. Чтобы слова разрезали горло, а не пуля.
Эвелин сидела расслабленно. Контролировала дыхание. Но мысли были как рой.
А если я сорвусь и убью его при первой же фразе?
Машина свернула на знакомую улицу. Особняк отца возвышался за строгим чугунным забором. Дом был большим, даже по меркам района. В нём не было ничего показного — и в этом-то и читалась демонстрация статуса: мы можем позволить себе сдержанность. Большая территория. Каменные дорожки без единой трещины. Фонари во дворе. Автоматические жалюзи на окнах. Вечнозелёные растения, выстриженные по шаблону.
Здесь Эвелин училась стрелять — не на полигоне, а в дальнем конце сада. Отец объяснял, как дышать. Как прицеливаться. Как подавлять эмоции.
Дом не менялся. Всё тот же. Роскошный — но неуютный.
Машина замедлилась и остановилась у главного входа.
Эвелин вышла. Шагнула на камень дорожки, как когда-то — в подростковом возрасте, когда возвращалась с уроков.
Что, если он убедит меня? Что, если всё окажется логичным?
Или скажет, что сделал это ради меня и Эрика… что тогда?
Она знала, что дом пуст. Отец возвращался с работы позже.
Ключ всё ещё подходил к замку. Сигнализация отключилась после короткого сигнала — код не изменился. Всё было под контролем. Всегда.
Она прошла по холлу, даже не включая свет — здесь всё хранилось в мышечной памяти. Подъём на второй этаж. Кабинет отца — третья дверь слева.
Руки были в перчатках, чтобы не оставлять следов, но она знала, что ручка была холодная. Замка нет. Он всегда был уверен, что здесь никто не осмелится копаться.
Внутри ничего не изменилось: массивный письменный стол, кожаное кресло, кресла для гостей, высокие стеллажи с книгами, за которыми скрывались личные дела клиентов.
Она подошла к столу, открыла нижний ящик. Пистолет был на месте.
Эвелин взяла его. Быстро разрядила. Магазин положила в карман, сам пистолет — в другой.
Она разложила подготовленные Джимом листы на столе.
Этого достаточно, чтобы начать сомневаться. Достаточно, чтобы не спать.
Достаточно, чтобы выстрелить в себя.
И села в кресло отца, так, чтобы видеть вход. Чтобы видеть его лицо — когда он откроет дверь.
Тишина казалась ощутимой, плотной, как в звукозаписывающей студии. Ни одного скрипа. Ни вздоха. Только время.
17 минут.
Столько прошло с момента, как она разложила бумаги.
Эвелин не смотрела на часы. Просто знала.
Где-то внизу послышался глухой звук тормозов. Затем — тишина. Несколько долгих секунд. Щелчок ключа во входной двери. Два оборота. Хлопок двери.
Она не шевельнулась.
Снизу донёсся щелчок сигнализации.
Одиннадцать секунд — и шаги.
Она считала их. Не для того, чтобы успокоиться — чтобы не сорваться. На девятом шаге он поднялся на первую ступень. Шёл по лестнице уверенно, не торопясь. Как всегда. Он не ожидал.
Сейчас он увидит дверь. Она приоткрыта.
А он всегда закрывал её. Всегда.
Шаги затихли. Он остановился.
Увидел.
Последние движения были быстрее.
Она сжала подлокотники, но не двинулась.
Дверь распахнулась.
— Здравствуй, папа. — спокойно произнесла Эвелин.
Он остановился в проёме.
Несколько секунд молчал, как будто прикидывал вероятность, что это сон. Или ошибка.
Потом шагнул внутрь.
— Эвелин? Что ты здесь делаешь?
Голос был ниже, чем обычно. Он нервничал — старался не показывать, но это слышалось.
— Сижу в твоём кресле. Жду тебя.
Он продолжал смотреть на неё, но всё ещё не понимал, что это за разговор.
Эвелин чуть наклонила голову, почти ласково спросила:
— Ты помнишь, как учил меня стрелять?
Он замер. Пару раз моргнул.
— Почему ты спрашиваешь?
— Просто ответь. — коротко бросила она. В голосе дрогнуло раздражение.