Сентиментальность. (1/2)
Прошёл месяц с тех пор, как он исчез.
Эвелин не пересчитывала дни специально — просто знала. Как знают, когда сломали ребро: каждый вдох напоминает. Каждое утро, когда экран телефона оставался пустым. Каждую ночь, когда она держала ключи в ладони, но не решалась поехать к нему.
Джим ушёл. Без объяснений. Без обещанных инструкций по новой цели. Без прощальных слов или хотя бы сообщения.
Сначала она злилась. Потом — надеялась. Потом — просто ждала.
Через неделю она написала:
«Джим?»
Удалить не успела — сообщение ушло.
Через полторы:
«Ты жив?»
Через две:
«Я думала, мы уже прошли ту стадию, когда ты исчезаешь.»
Ответа не было.
Она начала писать черновики. Без отправки.
«Ты скучаешь? Нет, конечно. Ты же всё просчитал.»
«Я ненавижу тебя. И да, я всё ещё смотрю на эти чёртовы ключи.»
«Ты знаешь, что я всё делаю ради тебя. Даже сейчас. Особенно сейчас.»
Эвелин часто тренировалась в одиночестве.
Пустой полигон. Сырая погода. Тишина. Только выстрелы, отдача в плечо и собственное дыхание под наушниками. Иногда — до тошноты. До того, как в глазах темнело, а пальцы едва держали оружие.
Майкл появлялся изредка. Проверить, посмотреть, как она справляется.
— Где он? — спросила Эвелин однажды. Не выдержала.
Майкл даже не взглянул.
— Не знаю.
— Правда?
— А если бы знал — что бы ты сделала?
Она не ответила. Только сжала винтовку сильнее.
— Тренируйся, Эвелин. — Голос был поразительно безразличным. — Всё остальное — вторично.
Тренировки стали тяжелее. Не только физически — ментально.
Майкл продолжал загонять её на стрельбище, где было шумно: работал генератор, кто-то громко спорил вдалеке, по бетонным стенам гулко разносились шаги или выстрелы.
Она стреляла даже там. Под шум, под раздражители, под напряжение. И попадала.
— Раньше ты срывалась в таких условиях, — сказал он. — Сейчас — нет.
Эвелин ничего не ответила.
Временами, когда попадание было особенно точным, когда винтовка ложилась в плечо будто родная, а выстрел звучал ровно так, как он бы хотел — её охватывало странное ощущение.
Она чувствовала, как внутри всё напрягается.
Точно так же, как тогда — когда он скользил ладонью по её бедру. Когда ловил за подбородок и смотрел в глаза слишком долго.
Когда касался так, что казалось: можно умереть и не заметить.
Когда его голос был ниже обычного — и опаснее.
Каждый её выстрел становился признанием. Каждая тренировка — попыткой дотянуться.
Не до него. До той версии себя, которая ему бы понравилась.
Той, которую он мог бы называть «восхитительно опасной».
Светская жизнь отступила сама собой. Приглашения приходили — она не отвечала. Друзья писали — она игнорировала. Один раз позвонил Эрик, но она сбросила вызов и только через час написала:
«Извини. Всё нормально.»
Ложь.
Нормального не было. Была — тишина. Была — тень. Тень от человека, которого не было рядом.
Иногда она играла в шахматы сама с собой. Поздно вечером, когда казалось, что сил нет ни на что, кроме как сесть за стол, расставить фигуры — и представить, что он рядом.
Ты бы не молчал. Никогда. Ты бы комментировал каждый мой ход: язвительно, точно, без пощады.
Слишком предсказуемо, Эвелин. Я думал, ты умнее.
Она двигала фигуру, он — тоже. Его воображаемый конь всегда перескакивал невозможное. Его ладья появлялась там, где по правилам быть не могла. Джим играл вне логики — и выигрывал.
Иногда она даже злилась. Молча, по-настоящему. От его слов. От того, как легко он побеждал, даже не присутствуя.
А иногда — ловила себя на улыбке.
Если хочешь меня победить — перестань играть навязанными вариантами.
Она бы посмотрела на него. А потом двигала фигуру. Нарушала шаблон. И делала ход, который мог бы его удивить.
Хотя бы в её голове.
Однажды ночью она подошла к двери. Ключи от его квартиры были крепко сжаты в ладони.
Эвелин вставила ключ в замок — и не повернула. Просто стояла. Минуту. Десять. Час?
Потом вытащила ключ. Вернулась в свою пустую квартиру.
Жизнь продолжалась.
Она надеялась, что когда Джим вернётся, он не увидит в её глазах ничего, кроме контроля.
Что не заметит как она засыпала, стискивая ключи так, что на ладони остаются следы. Не заметит как она перестала отвечать, когда её зовут по имени — потому что ждёт совсем другой голос.
Она стала точнее. Сильнее. Выносливее. Но тишина в ней — тоже стала глубже.
Иногда ей казалось: она просто учится выживать в мире, где Джима нет.
А иногда — что всё это он продумал заранее.
И она просто исполняет свою роль.
Эвелин ворочалась в постели. Складки на простыне врезались в кожу. Подушка была слишком тёплой, даже если она её переворачивала. Одеяло было тяжёлым, но оно не помогало уснуть. Время не двигалось. Стрелки на настенных часах будто застыли между двумя секундами.
Она перевернулась на спину, уставилась в потолок. Потом закрыла глаза. И сразу вспомнила.
Постель Джима.
Приятную, холодную ткань наволочки. Как подушка пахла им. Как матрас немного прогибался под его весом. Как он редко, но точно, касался её в полусне: ладонью по спине, тыльной стороной пальцев — по щеке. Или ей это только приснилось.
Она накрылась одеялом с головой. Пальцы вцепились в край — крепко, почти болезненно. Лежала так минуту. Слушала собственное сердцебиение.
А потом резко сбросила его и села.
Хватит. Я так больше не могу.
Эвелин встала. Натянула джинсы, свитер, шерстяное пальто. Волосы не заплела — просто заправила за уши. На ноги — ботинки. На шею — шарф. Ключи. Телефон. Наушники.
Часы показывали без десяти три.
Улица была тихой. Лишь в одном окне горел свет. Пара фонарей моргала, как будто раздумывая, стоит ли включиться. Воздух был прохладным, но не колким. Скорее — влажным, густым.
Она шла медленно. Хотела насладиться этой тишиной. Ощутить каждый шаг, каждый переход. Как будто сама ночь двигалась вместе с ней.
Улицы Пимлико были как на открытке: узкие дома, ровные фасады, черные двери. Один раз мимо проехал кэб. Без пассажира.
Иногда она думала, что Джим исчез специально. Ради контроля. Ради игры. Чтобы посмотреть, как она выдержит. И выдержит ли.
А иногда — что он не исчез, а его убрали. Похитили. Что он в подвале. Что кто-то вырвал его из сети, как паука из паутины. И тогда начинало колоть под рёбрами — но не от страха. От ярости. Потому что Джим — не тот, кого вырывают. Он вырывает сам.
Что я хочу там увидеть?
Записку? Его самого? Кровь?
Она не знала. Просто шла.
Южный Кенсингтон встречал тишиной. Камень под ногами был чище, стекло в витринах — прозрачнее. Как будто район вылизывали даже ночью. Её шаги звучали громче.
Она подошла к нужному дому. Не сразу. Постояла немного на углу. Просто смотрела.
Его окна были тёмными.
Эвелин поднялась по лестнице. Вытащила ключи. Один — тот самый. Тяжёлый, отполированный. Как будто знал, что вернётся в замочную скважину.
Она вставила его. Повернула.
Дверь поддалась без усилия. Щелчок замка, лёгкий скрип петель.
Темно.
И… тихо.
А если ты просто спишь?
Эвелин сделала шаг внутрь. Потом ещё один.
Ночь обволакивала. Сердце стучало в висках.
Она медленно коснулась пальцами своего запястья, нащупала пульс.
118.
119.
120.
Слишком высокий.
Для снайпера — это катастрофа. Так не стреляют. Так не живут.
Она закрыла глаза. Стиснула зубы. Попыталась выровнять дыхание: вдох, выдох. Медленно. По тактам.
Не помогло.
Жар расплылся по телу. Или это был озноб. В груди щемило. Чувства оглушали. Все сразу: тревога, злость, отчаяние, что она здесь, одна.
Тебя здесь нет.
Чёрт.
Она сделала ещё шаг. Прислонилась к стене. Ладонь дрожала.
Голова закружилась.
Не от страха. От бессилия. От сдерживаемой неделю за неделей болью. От того, что даже сейчас — после месяца молчания, после тысячи ненаписанных слов — она пришла.
Не выдержала.
Я же не должна была приходить.
Я же сильнее.
Но всё это — ложь. Потому что пульс 130. Потому что пальцы дрожат. Потому что в горле — ком, а тело вот-вот перестанет слушаться.
Она прошла в гостиную.
Его ноутбук всё ещё лежал на кресле.
И это стало последней каплей.
Эвелин накрыла голову руками, опустилась на корточки прямо в гостиной. Сделала глубокий вдох. Потом второй. Потом… сдалась.
Прошло минут десять. Она всё ещё сидела на полу, пальцы сжимали виски, дыхание — поверхностное, будто лёгкие за ночь стали меньше. Но постепенно ритм выравнивался. Тело отпускало. Мысли возвращались.
Нельзя вот так. Не с ним. Не в его пространстве. Джим ненавидит слабость. Особенно ту, которая просачивается в действия.
Эвелин поднялась. Медленно, по-снайперски точно. Вернулась в прихожую. Наконец-то сняла пальто, разулась. Включила свет. Затем прошла в гостиную и осмотрелась. Сначала — пыль. Она была. Тонкий, почти незаметный налёт на столе у дивана. На полу. На подлокотнике, где обычно лежала его рука. На ноутбуке. Очевидно, его никто не трогал. Как лежал — так и остался: чуть повернут вбок, крышка не до конца закрыта.
Эвелин прошла в ванную. Там было чище — меньше открытых поверхностей, выше влажность, меньше пыли. Корзина для грязного белья была пустой. Полотенцо на сушителе — сухое.