Грань. (1/2)

Салон машины был наполнен приглушённой классической музыкой. Джим вёл уверенно одной рукой, другой лениво касался подрулевого переключателя. В зеркале отражались редкие прохожие и узкие улицы, залитые утренним светом. В Лондоне стояла непривычно ясная погода.

Майкл сидел на пассажирском.

— Она убрала цель очень чисто. Ни следа, ни паники. Честно говоря… я не ожидал. После всего — это отличная работа.

— Работа? — Джим повернул немного голову, мельком взглянув на Майкла. — Я ей даже не плачу.

Майкл моргнул, не сразу поняв.

— Она убивает просто так?

— Да, — кивнул Джим, почти весело. — Щедро, правда? Учитывая, что я даже не обещал ей ничего взамен.

Майкл усмехнулся.

Пару секунд в машине было тихо, затем Джим спокойно добавил:

— Кстати. Я скоро исчезну.

Майкл напрягся.

— Проблемы?

— Игры, — пожал плечами Джим. — Хочу побеседовать с Майкрофтом Холмсом. Вероятно, где-то в подвалах.

Майкл приподнял бровь:

— О чём?

— О его брате, конечно.

— Эвелин знает?

— Нет. — Джим покачал головой. — И ты ей не говори.

Ты же сойдёшь с ума без меня, правда, Эвелин? Будешь без конца открывать переписку со мной. Донимать Майкла вопросами. Будешь ненавидеть и продолжать искать.

— Снова испытываешь её?

— Просто хочу, чтобы она соскучилась, — усмехнулся Джим.

— А пока меня не будет, — продолжил он прежним тоном, — разберись с запланированными ограблениями.

— Конечно, — сухо ответил Майкл. — Но только потому что ты мне платишь.

— Ты ведь тоже скучаешь, когда всё спокойно, Майкл, — Джим скривился в полуулыбке.

Машина свернула на боковую улицу. Джим взглянул на часы.

— Чуть не опоздал на похороны.

Майкл оторвал взгляд от дороги:

— Похороны?

— Эвелин убила отца своей подруги. И пришла посмотреть, как его хоронят. — Джим усмехнулся. — Я не мог это пропустить.

— Она сумасшедшая.

— Просто у неё уже почти нет тормозов, — тихо ответил Джим.

Он припарковался у церкви.

— Если я исчезну слишком надолго — не спеши меня спасать. Они быстрее позовут тебя сами. С мольбой.

***Эвелин стояла перед зеркалом, застёгивая пуговицы на чёрном пальто.

Смешно. Абсурдно. Театрально.

Она сама его убила — практически хладнокровно. А теперь должна взглянуть на его лицо в гробу и выразить соболезнования. Сдержать взгляд, голос, мышцы щёк. И, вероятно, сказать Катарине, что всё будет хорошо. Что убийцу найдут и накажут.

Пальцы дрогнули на последней пуговице.

Какой идиотизм.

Она выбрала самое строгое, самое простое чёрное платье — ничего лишнего. Волосы убраны, макияж минимальный. Улыбаться всё равно не придётся. Надеяться — тоже.

В сумке лежала пачка бумажных платков — не для неё. Руки приятно пахли кремом, не оставляя и намёка на порох.

Идти туда казалось нелепым. Но она должна. Потому что роль ещё нужна. Или уже нет? Но Катарина точно заслуживала её лицемерного сочувствия.

Солнце било в глаза, отражаясь от полированных машин. Воздух был чистым, почти весенним, будто сегодняшний день решил поиздеваться. Никакого траура, никакой драмы — только чёрные силуэты на фоне голубого неба.

Внутри церкви было светло. Лучи пробивались сквозь узкие окна, окрашивая пол алтаря золотым. Орган молчал, только тихий шорох тканей и редкие всхлипы были слышны под высоким сводом. Всё выглядело торжественно.

Эвелин медленно прошла вглубь церкви, стараясь не смотреть ни на кого. Не слишком быстро, не слишком медленно. Просто — чужая. Уважительно тихая. Вежливо скорбящая.

В первых рядах сидела Катарина — в чёрном, с руками, сжатыми на коленях. Рядом — Эрик. Он держал её за плечи, шептал, вероятно, что-то успокаивающее. С другой стороны от подруги сидела её мать.

Через ряд сидел отец. Ричард не прислал ей ни одного сообщения на Рождество. Даже дежурного. Даже сухого.

А вот сюда — пришёл. На похороны к человеку, с которым в лучшем случае обменивался любезностями на приёмах.

Возможно, просто из приличия. Или чтобы быть замеченным.

Интересно, ты бы пришёл на мои похороны?

На алтаре стоял гроб. Открытый.

Лицо Томаса было странно спокойным. Плотно склеенные веки, чуть впалые щёки, ровно уложенные волосы. Как будто спал. Как будто сейчас откроет глаза и предложит вино с вечеринок, на которых она ему улыбалась.

Эвелин не приблизилась ни к гробу, ни к знакомым. Она опустилась на безлюдную скамью в последнем ряду.

Церковь медленно наполнялась. Тихо скрипели двери, слышались приглушённые шаги, шелест тканей. Кто-то перешёптывался об убийстве. Некоторые сжимали в руках зонты или букеты белых лилий, другие — мобильные, словно боялись остаться без связи с жизнью внутри этих стен.

Справа тихо загудел орган. Пробные аккорды, пока ещё не траурная мелодия — скорее ожидание. У двери появился священник. Указал кому-то жестом.

Церемония вот-вот начнётся.

Эвелин вдруг попыталась вспомнить. Похороны своей матери. Но в памяти — ничего. Только размытые пятна. Ей было два.

Слишком мало, чтобы запомнить. Но слишком больно, чтобы забыть.

Всё, что осталось, — ощущение.

Густой, сдавленный воздух. Чьи-то руки, которые держали её. Ткань платья, в которую зарывалась лицом.

Скамья тихо скрипнула — кто-то сел рядом.

Периферийным зрением Эвелин уловила знакомый силуэт. Трепет внутри вспыхнул моментально и всё же она закатила глаза.

— Наслаждаешься спектаклем? — прошептал Джим, усмехнувшись. — Ты стала совсем как я.

— В каком смысле — как ты?

— Тоже устроила шоу. Ради развлечения, — пояснил он почти интимно.

— Томас заслужил пулю, — тихо, но с нажимом произнесла она.

Джим наклонился ближе. Дыхание обжигающе коснулось уха.

— Может скажешь это его жене? Или Катарине? — мягко предложил он. Губы были так близко, что щекотали щёку.

Эвелин повернулась. Встретилась с ним взглядом.

В её глазах вспыхнул тот самый блеск — опасный, как перед выстрелом. Или перед поцелуем.

— Ты наслаждаешься этим, Джим?

Он чуть склонил голову, уменьшая расстояние между ними до нелепых миллиметров.

Чёрт, Джим, это же похороны!

Эвелин отвернулась первой. Закусила нижнюю губу — рефлекторно, чтобы не дать себе сорваться.

Но пульс уже сбился.

Он чувствовал это. Конечно, чувствовал.

Священник вышел к алтарю, опустил взгляд в Библию. Плавно зазвучал орган — теперь уже по-настоящему траурно, медленно и давяще. Голоса стихли, оставляя только горькие всхлипы и покашливания.

А Джим…

Его рука почти незаметно опустилась ей на колено. Тёплая, бесстыдная.

Потом медленно — слишком медленно, слишком волнующе — скользнула выше, по внутренней стороне бедра.

Эвелин вздрогнула. Не отпрянула. Не оттолкнула. Но резко повернулась к нему:

— Что ты делаешь? — прошептала, почти беззвучно, губами. — Прекрати.

Джим даже не взглянул. Глаза у него были направлены вперёд — туда, где был гроб.

Эвелин хотела сказать, что он сошёл с ума. Что это перебор. Что они на похоронах.

Но ничего не сказала.

Потому что внутри всё сжалось от желания. От предвкушения. От того, как легко он нарушал любые правила. И от того как приятно было следовать за ним.

Священник начал говорить. Его голос был ровным, глубоким — тот самый тембр, который используют на похоронах: достаточный, чтобы донести смысл, но не чувства. Он читал отрывки из Писания, говорил об утрате, о жизни и вечности.

А рука Джима двигалась. Почти незаметно. Его пальцы не торопились — только касались, дразнили, задавали ритм, противоестественно спокойный на фоне панихиды. Эвелин сидела, делая вид, что просто слушает. Только дыхание стало чуть прерывистым. Только бедра чуть дёрнулись.

Её пальцы вцепились в ткань его пальто.

Чёрт. Молчи.

Я — часть декорации. Я здесь просто, чтобы скорбеть.

Хотя бы внешне.

Джим продолжал. Ласково. Уверенно. Он не посмотрел на неё ни разу. Его лицо оставалось спокойным.

Эвелин практически не дышала. Потом — всё же вдохнула. Глубоко. Как перед выстрелом.

Священник говорил что-то о наследии, о добре, что оставил после себя человек. Катарина плакала — Эвелин слышала это.

А она…

Внутри неё всё сжималось и раскручивалось одновременно. Напряжение росло. Контроль был на грани. Ещё немного — и всё.

Орган заиграл финальный аккорд.

Голос священника затих.

— Аминь, — прошептал кто-то впереди.

Эвелин не издала ни звука. Только чуть запрокинула голову, как будто сдерживала слёзы. Пальцы сильнее сжали край его пальто. Дыхание стало тяжёлым. Она с трудом заставила себя остаться неподвижной. И всё же — внутри прошла волна. Горячая. Осторожная. Разрушительная.

Джим чуть отстранился. Убрал руку. Как будто ничего не было.

Эвелин не посмотрела на него. Она знала: если встретится с ним взглядом — сорвётся. Поэтому просто сидела.

Её лицо было спокойным. Даже слишком.

Как будто она действительно молилась. Или прощала. Или наконец-то почувствовала покой.

Церемония закончилась. Люди начали вставать. Кто-то направился к выходу, кто-то — к гробу. Священник отступил в сторону, давая близким попрощаться.

​​Я кончила на похоронах.

На похоронах человека, которого убила сама.

И теперь я сжимаю зубы, чтобы не рассмеяться. Потому что хуже меня уже никого не будет.

Эвелин медленно поднялась. Почувствовала, как дрожат колени. Она выровняла спину. Взяла себя в руки.

Джим встал рядом, как будто они действительно пришли вместе.

— Тебе нужно подойти и быть вежливой, — тихо сказал он, не глядя. Голос был противно благожелательный. — Преступление не должно остаться безнаказанным. Разве не так?

Она бросила на него презрительный взгляд. Джим чуть приподнял бровь, словно проверяя: насколько далеко она ещё готова зайти.

Катарина стояла возле гроба с той натянутой, взрослой сдержанностью, которая всегда выдаёт людей на грани. Плечи ровные. Подбородок поднят. Но пальцы — побелевшие от напряжения, сжимали платок так, будто от этого зависела её жизнь.

Она кивала, отвечала на соболезнования. Иногда не слышала — просто машинально повторяла «спасибо». Один раз чуть не уронила цветы — и, вместо того чтобы заплакать, тихо выругалась, едва слышно.

Жена Томаса стояла рядом с дочерью — в чёрном костюме, с собранными волосами, с тем же лицом, которое Эвелин видела сквозь оптику. Только тогда — искажённое ужасом, с вырванным из горла криком. Сейчас — застывшее, тихое, почти безжизненное. Она не всхлипывала, не шептала слов. Просто стояла рядом с дочерью — как будто боялась, что если даст волю эмоциям, то они обе развалятся на части.

В стороне стоял Эрик, готовый поддержать Катарину в любую секунду. Отца она не заметила.

Видимо, уже общается с кем-то важным для него. Как всегда.

Когда подошли Эвелин и Джим, Катарина на мгновение застыла. Посмотрела в глаза. Но не как подруга — как человек, который на секунду потерял опору. И снова собрался.

— Мне очень жаль, — внезапно сказал Джим. Голос мягкий, уместно сочувственный. — Надеюсь, полиция найдёт виновного. Такие люди не должны оставаться безнаказанными.

Он посмотрел прямо в глаза Эвелин, как бы между делом.

Катарина кивнула, едва удерживая лицо.

— Спасибо… что пришёл, Джулиан, — сказала она тихо. Голос дрожал.

— Он был хорошим человеком, — добавила Эвелин. Уловила, как дрогнул подбородок подруги. — Если тебе вдруг что-то понадобится… я рядом.

Катарина кивнула. Не заплакала — уже не было сил.

— Эвелин умеет облегчать боль. Иногда даже — навсегда, — также сочувственно произнёс Джим.

На долю секунды у Эвелин зазвенело в ушах.

Ты что, хочешь, чтобы я и тебя застрелила?

— Эв помогла тебе пережить утрату? — спросила Катарина.

Она даже не подозревала. Даже не догадывалась.

Эвелин чуть наклонила голову, не позволяя себе моргнуть. Ни дрожи. Ни тени на лице.

Джим улыбнулся теплее, взгляд скользнул по лицу Эвелин.

— Можно и так сказать, — сказал он. — И, знаешь, я бы, пожалуй, обратился к ней снова.

Разожми кулак. Сделай вдох. Не ударь его.

Ещё одно слово — и я забуду, что ты мне нужен, Джим.

Эвелин повернулась к Катарине, держась за формальную маску, которая усилиями Джима трещала по швам.

— Мне правда жаль, — сказала она тихо. — Я соболезную.

Катарина обняла подругу. Джим продолжал стоять рядом, будто невинный спутник, с вежливым выражением лица.

Они вышли из церкви в полном молчании. Солнечный свет больно ударил в глаза, слишком яркий после тусклого света внутри здания. Эвелин сделала пару шагов, затем резко остановилась.