Раздражение. (1/2)

Эвелин лежала на кровати, укрывшись с головой. Глаза болезненно реагировали даже на тусклый свет Лондонского солнца, скрытого плотными тучами.

Каждая мышца болела — не от тренировок, не от удара. От чего-то глубже.

Пульс ощущался в шве на руке. Хотелось содрать повязку, разодрать кожу, чтобы боль стала простой, понятной. Не этой — ноющей, чужой, туманной.

Она не встала. Не пошла на тренировку. Зелёный чай остался в шкафу.

Может стоило попытаться вынести таблетки? Было бы легче.

Она пролежала так несколько часов. В полудрёме. В пустоте.

Никаких мыслей — не потому что всё в порядке, а потому что было всё равно.

К полудню раздался звонок. Громкий, противный.

Экран мигал именем брата.

— Да?

— Ты звучишь так, будто сбила кого-то машиной, — сказал Эрик с натянутой попыткой пошутить.

— Почти, — хрипло отозвалась она. — Себя. Несколько раз.

— Неудачный день?

— Нет.

Эрик на секунду опешил от раздражительности сестры. Она никогда не была такой резкой и грубой с ним.

— Ты придёшь на Рождество? — осторожно спросил он.

— Я что, получила приглашение от отца, и забыла об этом?

— Мы с Катариной будем рады твоей компании.

— Что за дурацкая манипуляция, Эрик.

— Эвелин…

— Я не приду, — жёстко сказала она. — Потому что отец меня не звал. Потому что я себя чувствую как после драки с поездом. И потому что мне не нужно притворяться, будто всё в порядке. Особенно под Рождество.

— Мы не просим притворяться. Мы просто хотим, чтобы ты была с нами.

— Тогда вы оба можете прийти ко мне и смотреть, как я не двигаюсь и не отвечаю.

Эрик тихо выдохнул.

— Если передумаешь…

— Я не передумаю.

Она отключила вызов.

И осталась лежать.

Снова — без мыслей.

Часа через два всё же пришлось встать. Физиологические потребности давали о себе знать.

Тело отзывалось болью, виски неприятно сдавило, глаза слезились.

День тянулся неимоверно долго.

Вечером стало легче. Она не включала свет, наслаждалась темнотой. Села в кресло, закинув ноги на подлокотник. Взяла в руки телефон. Новых сообщений не было.

Свет фар от проезжающей машины неприятно ударил в глаза. Эвелин нехотя подошла к окну. Гирлянды на соседних домах ослепляли, люди, спешащие за подарками, за теплом, за нормальной жизнью раздражающе маячили.

Она не спешила ни за чем.

У неё было только одно место, куда хотелось.

К нему.

И это было…

Невыносимо.

Эвелин резко зашторила окно.

Она не помнила, когда уснула. Кажется, просто… отключилась. Как будто организм решил: хватит. Снилось что-то мутное. Голоса, лица, снег, чьи-то руки — тёплые, но не те.

Проснулась от резкого звука. Не будильник. Не телефон.

Звонок в дверь. Эвелин сначала просто лежала. Мозг не включался. Звонок раздался снова.

Она со стоном откинула одеяло, встала. Поплелась босиком к двери прямо в пижаме. Открыла. На пороге стоял курьер. Молодой, в чёрной куртке, с шарфом до носа.

— Эвелин Девере?

— Угу.

— Подпись, пожалуйста.

Она нацарапала что-то на экране. Он вручил ей большую коробку — чёрную, с бордовым бантом. И быстро ушёл.

Эвелин занесла коробку в квартиру и захлопнула входную дверь.

Ни открытки. Ни имени. Только чёртов бордовый бант.

Коробка стояла на столе, ожидая, когда получательница решится её открыть. Эвелин села напротив. Несколько секунд просто смотрела. Потом — потянула за ленточку. Бант развязался легко. Крышка мягко приподнялась, под ней — чёрная бархатистая ткань. Она отогнула её — аккуратно.

Винтовка.

Совершенно новая. Элегантная, не тактическая, не военная. Скорее — коллекционная. Для охоты. Или для демонстрации.

Матовый корпус. Лёгкий приклад. А на прикладе — гравировка. «Mori» — выведено тонко, почти как тень. Почти как подпись.

Смерть.

Эвелин обхватила приклад ладонью. Металл был холодным. Очень. Как будто хранился на морозе.

Конечно, это от тебя.

Её накрыло резко. Сначала — отвращение. К себе. К нему. К тому, что в ней есть трепет, когда она касается этого оружия.

Отвращение сменилось болью, боль  — желанием.

Я не должна ехать.

Я хочу поехать.

Она встала. Отошла от винтовки. Прошлась по комнате. Потом снова вернулась. Коснулась приклада. Провела пальцем по гравировке.

Или ты вырезал своё имя, Джим?

Эвелин нарезала круги по квартире забыв переодеться. Иногда ложилась на пол. Иногда сидела в ванной, уткнувшись лбом в колени.

Тело всё ещё болело. Шов тянул. Мысли были спутанными. И при этом — кристально ясными.

Он снова всё устроил. Молча. Подарком. Гравировкой. Признанием без слов.

И всё равно — ты поедешь, Эвелин. Потому что не можешь не поехать.

С наступлением сумерек она окончательно сдалась. Натянула тёмные лосины. Чёрную толстовку с капюшоном. Ботинки. Пальто. Накинула капюшон, чтобы скрыть бледное лицо и красные глаза.

Взяла шахматы. Красиво упакованные, в тёмной бархатной коробке, перевязанной лентой. Единственный подарок, который она купила в этом году.

Открыла дверь. Вышла. Прошла два квартала. И вернулась.

Прошла к новой винтовке. Взяла её — аккуратно, как будто та была хрустальной. Разобрала. Уложила в мягкий чехол. Спрятала в рюкзак.

И ушла. На этот раз — окончательно.

Через полчаса Эвелин подошла к подъезду жилого дома почти одновременно с курьером — парень в жёлтой куртке, с подарочным пакетом.

— О, спасибо, — улыбнулась она, чуть запыхавшись. — С дверью, как назло…

Он придержал дверь.

— Не за что. С Рождеством.

— И вас, — отозвалась Эвелин.

Они вместе вошли в лифт. Она нажала на последний этаж, он — на девятый.

Пока поднимались, стояли в молчании. У каждого — свои причины быть в этом доме в такой вечер.

Коридор на последнем этаже был тёмным. Праздничные венки на дверях, лёгкий запах ёлки и корицы. Отголоски счастливых голосов из квартир.

Техническая дверь в углу тускло освещалась лампой. Замок простой. Один поворот отмычки — и Эвелин услышала заветный щелчок.

На крыше было ветрено. Город шумел внизу далёким, равномерным фоном. Перед ней — панорамные окна квартиры Джима. И чёрное небо, без звёзд. Она сделала шаг к краю.

Теперь ты рядом.

Эвелин опустилась на корточки, достала из рюкзака чехол. Сборка заняла больше времени, ей хотелось насладиться новым оружием. Винтовка была непривычной. Очень лёгкая. Баланс был смещён вперёд, но не раздражающе.

Оптика — безупречная. Не тактический монстр, а инструмент хищника. Чистый, чёткий прицел. С лёгкой корректировкой под слабый ветер. Для ближних и средних дистанций — идеальный.

Она прислонилась щекой к прикладу. И впервые ощутила не оружие. Продолжение себя.

Ты знал, что дарил. Знал, что я это почувствую.

Эвелин навела оптику.

Регулировка, фокус — и вот: окна квартиры напротив заполнили прицел.

Он был дома.

Сидел в кресле. На журнальном столике стоял стакан с водой. На коленях — ноутбук.

Он что-то печатал. Сосредоточенно, быстро.

Пишешь очередную программу для взлома?

Лицо было напряжено. Лоб чуть нахмурен. Губы расслаблены. Глаза блестели от света экрана.

Живой. Невозмутимый. Занятый своим миром.

Эвелин не убрала палец с курка. Но и не нажала. Она просто смотрела.

На мужчину, который её изменил. Которому она отдала себя — без контрактов.

Эвелин потянулась к телефону. Напечатала короткое сообщение:

«Вид в прицеле — отличный.»

Отправила.

И снова — прицел.

Через мгновение уже Джим потянулся к телефону. Посмотрел на экран. Прочитал. Ухмыльнулся. Не удивлённо — с удовольствием.

Как будто знал, что она там. Как будто ждал.

Он плавно закрыл ноутбук. Положил его на кресло. Подошёл к окну. И весело, почти по-дружески, махнул ей. Как будто они оба просто дети, играющие через улицу. Как будто это — их обычное Рождество. Только вместо ёлки — винтовка.

Эвелин ещё мгновение смотрела на него через оптику. Его жест — дразнящий, нелепый и восхитительно бессмысленный — оставил после себя горечь. И тепло.

Она выдохнула. Медленно опустила винтовку. Разобрала её с той же точностью, с которой собирала.

Через пять минут она стояла перед его дверью с подарочной коробкой в руках.

Он открыл сразу. Как будто знал, что она придёт. Никакого удивления.

Эвелин протянула коробку.

Он взял, даже не взглянув на упаковку.

— Шахматы. — сказал, будто утверждал.

Затем, на полтона ниже, с лёгкой насмешкой:

— Интересно.

Взгляд Джима скользнул по капюшону, по лицу, по зажатым пальцам Эвелин.

— Как тебе анабазис? — спросил просто. Как будто речь шла о вине. Или фильме.

Эвелин чуть дёрнула уголком губ. Никакой защиты. Никакой игры.

— Хотелось убивать, — сказала так, будто говорила «спать» или «курить». — Всех. Кто не нужен. Кто мешает. Или просто раздражает.

Он долго смотрел ей в глаза. Как будто проверял на прочность. Вот только не её — себя.

— Стоило? — спросил.

— Да. — без раздумий ответила Эвелин.