Анабазис. (1/2)

Музыка стала громче, свет — мягче. Люди смеялись свободнее, двигались ближе. Кто-то уже уединился в спальне, дверь была приоткрыта, слышалось нечто большее, чем разговор. У окна целовалась пара, та самая, которая молчаливо сидела в углу. Сейчас они не скрывались — длинные пальцы мужчины скользили по обнажённой спине девушки, а она только смеялась и откидывала голову назад.

Эвелин стояла у одной из колонн, делая вид, что разглядывает интерьер. Пить больше не хотелось. Не потому что достаточно — просто не позволяло нутро.

Её взгляд остановился на Эрике. Он склонился к Катарине, что-то шепнул, и та рассмеялась — легко, искренне. Потом — поцелуй. Долгий, почти киношный.

Эвелин не отводила глаз.

— Кажется, ты не совсем по адресу, — произнёс голос рядом.

Спокойный. Трезвый.

Она повернула голову. Мужчина стоял чуть в стороне — в расстёгнутом сером пиджаке и рубашке без галстука. Ни алкогольного блеска в глазах, ни наркотического тумана в движениях. Пил воду с лаймом. Не улыбался.

Ты точно не гость.

— Почему ты так решил? — ответила она без тени удивления.

— Потому что всё это, — он обвёл рукой зал, — тебе неинтересно.

— Кажется, как и тебе, — Эвелин не изменилась в лице. Только чуть приподняла бровь.

— Я здесь по работе, — сказал он спокойно. Сделал глоток. Вода в бокале качнулась, отразив золотистый свет гирлянд. — А ты — скорее из любопытства. Или скуки.

— Здесь просто всё банально. — Эвелин обвела взглядом помещение. — Слишком напоказ. Слишком дешёвые фантазии. Даже несмотря на дорогую упаковку.

— Значит, ты избирательнее, чем кажешься.

Он достал из внутреннего кармана тонкий футляр, щёлкнул крышкой. Внутри — аккуратный косяк. Протянул.

— Что-то простое. Но надёжное. Для настроения.

Эвелин взяла, покрутила между пальцами. Не демонстративно — лениво.

— Курила такое в Барселоне. Там хотя бы музыка была не такой претенциозной.

Она вдохнула запах, вернула косяк обратно.

— У меня сейчас настроение на что-то… менее туристическое.

Он усмехнулся.

— У тебя интересный подход. Большинство либо берут, либо делают вид, что не нуждаются. А ты скучаешь честно.

— Скука — тоже форма отбора, — сказала она. — Иногда она ведёт к интересным открытиям.

Он посмотрел на неё пристальнее.

— И насколько интересное тебе нужно, чтобы не скучать?

— Что-то, что сотрёт рамки.

— Хм. Это уже ближе к дизайнерским.

Он выдержал паузу. Внимательно. Не с подозрением — с интересом.

— Есть новый продукт. Не массовый. Не в обращении. Не для «развлечься».

Он говорит тихо. Почти доверительно.

— Он не даёт кайф. Он даёт… ясность. Возможность смотреть на свою жизнь как на чужую. Без боли. Без стыда.

— Галлюциноген?

— Нет. Не совсем. Это не психодел. Это инструмент. Вырезает то, что мешает действовать.

— Звучит как вещество для убийц.

— Или для тех, кто слишком устал от рамок, — спокойно ответил он.

— У тебя с собой?

— Нет. И не будет.

Он достал из кармана маленькую карточку — без надписей, только рельефный символ на матовой поверхности.

— Сегодня — только приглашение. Завтра, в полночь. Или послезавтра.

— Почему не сейчас?

— Потому что это не тусовка. Нужна проверка. Сюда приходят играть в кайф. Туда — когда он больше не спасает.

Она взяла карточку, провела пальцем по знаку.

— Вам пришлют адрес и дату. Лучше быть одной. Лучше не опаздывать. Лучше не врать.

Он сделал шаг назад, как будто разговор был частью большего — и их сцена уже сыграна.

Эвелин осталась у колонны. Заветная карточка лежала в клатче.

Она снова посмотрела на Эрика. Он всё ещё сидел рядом с Катариной. Всё ещё шептал, улыбался, касался. И всё ещё был слишком далёк от её реальности.

Новый наркотик. Не чтобы забыть. А чтобы наконец вспомнить, кто ты — под всей этой шелухой.

Стереть страх. Стереть вину. Стереть «что скажут».

Оставить только действие.

Не отключка — ясность.

Не кайф — доступ к себе.

Почти как рядом с Джимом.

Там, где исчезает притворство. Где каждый взгляд — как нож, и в то же время — как признание. Где можно быть не правильной, а точной. Не хорошей, а настоящей. Где ты не прячешь то, что чувствуешь — потому что тебя видят. И не отталкивают. Потому что это нравится. Потому что ты — в этом состоянии — восхищаешь.

Кем бы я была под действием вещества?

Тем, кем он меня уже видел.

Эвелин выдохнула, провела рукой по волосам — и позволила себе улыбку. Ленивую. Расслабленную.

Она подошла к группе людей на диване — кто-то сидел, кто-то уже лежал. Лица довольны, руки небрежны, смех — вязкий.

— Решила найти компанию? — девушка с бокалом подняла глаза.

— Ага, — Эвелин опустилась на диван. — А то моей без меня явно интереснее.

Она улыбнулась — чуть шире, чем нужно, чуть медленнее, чем естественно. Слегка закатила глаза, как будто слова давались с усилием — или с удовольствием. Левую руку бросила на колено, а правую — аккуратно положила вдоль ноги ладонью вниз.

— Вот бы и мне сейчас так, — протянула та же девушка. — Раствориться в ком-то.

— Здесь много мужчин без пары, — проговорила Эвелин. — Но для этого придётся встать с дивана.

Они рассмеялись. Тот смех, который тянется сам — даже если не смешно.

— Слушай, а ты слышала про этого… как его… Оскара? — раздался голос где-то сбоку.

— Какого?

— Который вроде купил новый дизайнерский наркотик. Тот — с символом.

— И?

— И всё. Исчез. На неделю.

— Серьёзно?

— Я думал, он просто в отъезде.

— Он был. Где-то у себя в голове. Сказал, что «всё понял».

— Жуть.

— Нет, серьёзно, я слышал, что это вещество вообще не для веселья. Оно… как будто вырубает всё лишнее. Типа как психотерапевт с топором.

Эвелин не смеялась. Только кивала в ритм, будто слушала вполуха.

Карточка в клатче стала тяжелее.

— Кто-то говорил, оно ещё как-то по-другому называется… «анабазис» вроде. Что-то греческое.

— Что?

— Ну типа путь наверх. Или наоборот. Я не помню. Я на это не подписывался. Я за весельем пришёл.

Эвелин поднялась, будто слишком долго сидела.

— Пойду подышу, — сказала, как бы между делом.

— Только не исчезни!

— Кто, я? — она чуть расхохоталась. — У меня нет этого анабазиса, чтобы исчезнуть.

Она подошла к брату и подруге.

— О, ты вернулась. — сказал Эрик.

— Не совсем, я уже ухожу. — усмехнулась Эвелин.

Катерина повернулась к ней с улыбкой.

— Уже?

— Да. Вечеринка становится более интимной, а у меня нет пары.

— Тебе хоть понравилось?

— Было… любопытно.

Эвелин снисходительно поцеловала брата в лоб.

— Только не садись за руль.

Эрик закатил глаза. Также, как обычно это делает Эвелин. Она едва заметно улыбнулась.

Катерина обняла её на прощание — крепко, быстро, с искренним теплом.

И, захватив пальто, Эвелин ушла.

Несмотря на позднее возвращение домой утром она проснулась рано. Не по будильнику, просто по ощущению, что нужно быть подготовленной к ночи.

Зарядка не помогла. Зелёный чай — тоже. Мысли оставались тревожными и мешали сосредоточиться.

Она натянула чёрные брюки, свитер, куртку. Всё подчёркнуто простое.

И поехала туда, где разум всегда был чист.

Тишина тира была другой. Не такой, как дома или на ночной улице. Не пустой — плотной.

Каждый звук здесь имел вес. Каждый шаг отдавался эхом.

Она любила это место. За анонимность. За строгость. За то, что никто не пытался заговорить.

Эвелин выбрала пистолет. Лаконичный, без изысков. 9-миллиметровый. Ей не хотелось прятаться за прицелом. Дистанция сегодня была не нужна, сегодня было нужно решение.

Мишень выдвинулась вперёд — силуэт, как всегда. Не человек, но почти. Она встала, как учили. Правую руку слегка тянуло — заживало медленно. Но хват был уверен. Проверка дыхания. Прицел. Плавный выдох. Выстрел. Чёткий, резкий. Ещё один. Мишень дрогнула.

Мозг замирал. Ритм сердца выравнивался.

Каждый выстрел — будто отбрасывал лишнее. Шум вечеринки. Слова про анабазис. Боль в теле. Нужду что-то доказать Джиму. Или самой себе.

Здесь не надо было ничего объяснять. Только точка. Только выстрел. Только она и расстояние.

Через двадцать минут Эвелин убрала пистолет.

Рука ныла, зато сознание стало собранным. А холод внутри — уплотнился.

Чтобы сильнее закрепить решимость после тира она отправилась в бассейн. Закрытый, безлюдный. Глубокий. Не такой, где она впервые увидела Мориарти.

Эвелин стояла на краю в чёрном купальнике, волосы под шапочкой для плавания, лицо без эмоций. Вода была тёмной, зеркальной.

Она сделала вдох — медленный, глубокий, как перед выстрелом. И нырнула в воду. Без всплеска. Как будто исчезла. Скользила вниз, как будто возвращалась туда, где нет ни имён, ни ролей.

Открытые глаза. Без маски. Без цели. Только пульс в ушах и давление на грудную клетку.

Здесь никто не приказывал. Никто не ждал. Никто не знал.

Она задержала дыхание на грани. Проверяла себя. На выдержку. На желание всплыть.

Почти три минуты. Лучше.

Ей не хотелось покидать бассейн сразу после нырков. Осталась лежать на поверхности.

Вода текла по лицу. Глаза были открыты.

Но внутри — ни одной мысли.

Только готовность.

Ничего не произошло. Ни вечером. Ни на следующий день. Ни в ту ночь, когда она проснулась без пятнадцати три от собственного пульса.

Телефон молчал. Карточка лежала в клатче.

Символ — всё такой же рельефный, как будто выжженный.

Она держалась спокойно.

Первые сутки — рационально. «Проверка. Пауза. Так бывает.»

Вторые — с раздражением.

На третьи — почувствовала злость. Не потому, что боялась. Потому что никто не дал ей указаний.

Джим тоже молчал.

Ни звонка. Ни сообщения. Ни намёка.

Она вставала рано. Тренировалась. Читала. Приводила квартиру в порядок с маниакальной точностью. Заваривала чай, пила воду. Проверяла, не пропустила ли уведомление. Решала задачки по тригонометрии. Проверяла снова. Ничего. Это было хуже, чем отказ. Хуже, чем провал. Потому что это было ничто. Она даже не знала, был ли это финал — или пауза перед чем-то. И чем дольше длилась тишина, тем яснее становилось: именно этого и добивались.

Джим — мастер тишины.

Он мог создать хаос. Но куда опаснее он был, когда не делал ничего.

Он заставлял думать. Домысливать. Съедать себя изнутри.

До Рождества оставалось всего три дня. Утро ничем не отличающееся от других.

Серый свет за окном. Бессмысленный блик на стакане с водой. Чистая кухня, которой не хотелось касаться.

Телефон мигнул.

Сообщение. Без имени. Без приветствия.

«Проверка затянулась. Сегодня в 23:45.»

И адрес — короткий. Не название. Не район. Просто координаты.

Что именно её ждёт — оставалось загадкой. Но это было не важно. Важно было попасть в образ.

Чёрные брюки сидели безупречно. Пиджак — сшит по фигуре. Под ним — алый шёлк кружева. Видимый только под определённым углом или если она сама захочет, чтобы его увидели. Чёрные лубутены. Красная подошва как пятно крови, которое она оставляла после себя. На запястье браслет Cartier. Золотое кольцо — из той же коллекции, узкое, тяжёлое. Всё должно было подчёркивать статус и наличие денег.

Красный клатч. Миниатюрный. Строгий. Внутри — карточка с символом. Наличные, телефон и маленький кабель.

Эвелин провела пальцами по волосам, пригладила пряди. Немного поправила элегантный макияж.

Она, как обычно, ехала на такси.

Водитель высадил её у ничем не примечательного здания — невысокий фасад из тёмного камня, узкие окна с зеркальной плёнкой. На улице — ни шума, ни очереди. Только дверь. И мужчина в костюме. Он не спросил, кто она. Только протянул руку. Эвелин достала карточку с рельефным символом. Мужчина едва заметно кивнул и молча открыл дверь в другое измерение.

Первое, что она ощутила — аромат дорогого табака.

Это было казино.

Но не такое, как на круизных лайнерах. Здесь не было никаких светящихся экранов. Почти не было игровых автоматов. Лишь несколько старых «одноруких Джо» — винтажных, с механическими рычагами. Скорее — декор, чем игра.

Зато было много столов — для покера, блэкджека, баккары, рулетки. Мягкий свет аккуратно рассеивался над каждым. Дилеры — в чёрном. Игроки — в брендах.

Игра определённо велась не ради выигрыша. Но ради власти. Ради беседы. Возможно, ради информации.

Эвелин сделала пару шагов. Ощутила взгляды. Не навязчивые, но изучающие.

Она уверенно двигалась в сторону бара. Не спешила. Не улыбалась. И вдруг — заметила лицо.

Я тебя видела на благотворительном приёме. Ты жертвовал на реставрацию церкви. А сейчас ставишь фишки, пьёшь бренди и смотришь на дилера, будто решаешь, кого убить.

Эвелин взяла бокал с шампанским, чтобы выглядеть как своя и направилась в сторону игральных столов.

Покер — нет. Слишком много театра. Слишком много лиц, которые врут и знают, что врут. Слишком много пауз, фальшивых ставок, фишек, брошенных на блеф. Ещё и надолго.