Один шанс. (2/2)

Он обошёл машину, опустился на место водителя. Развязал галстук, расстегнул две верхние пуговицы на рубашке.

Перед светофором Джим заговорил — спокойно, как будто обсуждал погоду:

— Это будет отель на час. В таких местах нет камер. И никто не задаёт вопросов мужчинам с женщинами, которые выглядят… так.

Он скользнул по ней взглядом — быстро, как обычно. Но на секунду в глазах что-то промелькнуло. Интерес или возбуждение. Эта искра не укрылась от Эвелин.

У тебя же всё всегда под контролем. Всегда на несколько шагов вперёд.

А это было чем-то настоящим, чем-то человеческим.

Они остановились возле высокого стеклянного здания. Эвелин проходила мимо, но думала, что стрелять будет из соседнего отеля.

Джим вышел первым, открыл багажник, достал кейс — неприметный, без логотипов. Перенёс его в одну руку, другой открыл Эвелин дверь.

Лобби выглядело куда приличнее, чем следовало бы для места с почасовой оплатой: бархатные кресла, полированный мрамор, приятный аромат.

Персонал вежливо отворачивался, не задерживая взгляд.

Никаких «вы на одну ночь?», никаких «номер на ваше имя?».

Просто кивок. Карта-ключ. Лифт. Девятый этаж.

Номер был роскошным. Даже слишком. Огромная кровать с белоснежным бельём. Душ за стеклянной перегородкой, полностью просматриваемый из спальни. На полу — плотный ковёр. А вдоль стены — панорамные окна от пола до потолка, с плотными шторами по бокам. Некоторые створки были раздвижными, открывались полностью — в сторону, мягко, без усилия. За стеклом — невысокий металлический парапет, тонкая перегородка между внутренним миром и возможностью сорваться вниз. Но для выстрела — идеальное пространство.

— Отследить траекторию будет почти нереально, — уверенно сказала Эвелин.

— Именно, — подтвердил Джим, ставя кейс на кровать. — А ещё никто не ожидает выстрела из отеля на час. У них просто не хватит воображения.

Эвелин аккуратно сняла пиджак, чтобы он не сковывал движения. Сбросила туфли — держать равновесие на каблуках было бы невозможно.

— Мы здесь не для этого, — заметил Джим, сдержанно усмехнувшись.

Эвелин закатила глаза и подошла к кейсу. Мужчина отошёл к окну, чтобы не мешать.

Замки кейса щёлкнули, внутри лежала АХМС — та самая, которая оставляла страшные следы на ключицах и из которой она стреляла последние два месяца. Она сняла верхний слой ткани.

— Кстати, — сказал Джим, не оборачиваясь. — Ты правда рассылала своим целям конверты?

— Правда, — отозвалась она, собирая оружие. Приклад, затвор, прицел.

— С предупреждением? — уточнил он.

— Да, — подтвердила она.

Достала магазин. Вставила. Проверила затвор.

Джим слегка усмехнулся.

— Прелестно. Прямо по учебнику: «Как привлечь внимание полиции в три шага».

Эвелин продолжала возиться с прицелом. Нащупала угол, проверила фиксацию.

— Они были предсказуемы, — сказала спокойно. — Все избавлялись от конверта. Кто-то — сразу, кто-то позже. Некоторые действительно усиливали охрану. Но это делало игру интереснее.

Джим повернулся с весёлой улыбкой.

— И это меня ты называешь психопатом?

— Я не… — она сбилась. — Я не делала этого из жестокости. Это не было издевательством.

Он подался вперёд.

— Ты вызывала у них страх. Не смерть — страх. Они начинали медленно гнить изнутри. Подозревать всех. Закрываться. Тратить деньги. Терять сон.

Эвелин застыла с винтовкой в руках.

— Это было честно с моей стороны, — сказала глухо. — Я не стреляла в спину. Давала выбор. Я не убивала просто так.

— Никто из нас не убивает просто так, Эвелин.

Она подошла к окну, оперлась о край.

— В следующий раз, — сказал Джим, — не подписывай конверты.

— Я их не подписывала.

— Я имею в виду — не оставляй свой почерк. Ни в бумаге. Ни в запахе. Ни в способе доставки.

Она не ответила.

Только посмотрела в прицел.

— Ты эстет, — продолжил он. — Не просто убийца. Это восхищает. И даже немного пугает.

Он усмехнулся.

— Поэтому я и не захотел тебя убивать.

— Спасибо, — сухо сказала Эвелин.

— Не за что.

Он опёрся на локоть, откинувшись в кресле.

— Но если когда-нибудь снова решишь играть в эти письма — скажи. Я подброшу тебе пару хороших адресов.

Эвелин расстелила плед, чтобы локти не скользили по дереву. Поставила АХМС на сошки, легла вдоль окна, согнула правую ногу для равновесия, не думая о том, как это выглядело со стороны в её наряде. Синяк на солнечном сплетении напомнил о себе сразу. Тупая, вязкая боль. Как будто в неё медленно ввинчивали крюк.

Эвелин закрыла глаза на пару секунд.

Найди опору. Дыши животом, не грудью. Отключи рецепторы.

Она снова открыла глаза. Прицел стал центром мира.

Температура — двадцать семь. Влажность — высокая. Ветер — северо-восток, нестабильный, 3–5 метров в секунду. Смещение: 0.9 вправо, 1.2 вниз.

Ночь. Полная.  От тепла поднимался слабый мираж, едва заметный. Прицел чуть дрожал на свете фонарей — не от руки, от искажения воздуха.

Она сместилась на полсантиметра вбок, чтобы увести сетку с блика.

Расстояние: 730 метров. Угол: 42 градуса. Падение пули — 1.2. Время в воздухе — 1.4 секунды.

Ночной выстрел сложнее.

Машина появилась в назначенное время. Чёрный кузов, матовое покрытие. Свет фонарей только подчёркивал силуэт.

Первыми вышли охранники — двое. Отработали по сторонам, проверили зону. Жест — всё чисто.

Цель появилась следом. Пиджак светлый, ткань тонкая, чуть блестит на изгибах.

Неудачный выбор, друг.

Пять — он поправил рукав.

Четыре — обернулся в сторону машины, будто сказал что-то водителю.

Три — развернулся к зданию. Сделал первый шаг.

Два — охрана уже смотрела вперёд. Но не вверх. Никто не смотрит вверх.

Один — выстрел.

Глухой удар. Плечо отозвалось тупой болью. Цель дёрнулась. Вздрогнула. Упала.

Эвелин плавно отползла от окна. Сбросила сошки, задвинула прицел, проверила затвор.

— Даже лучше, чем на воде, — Джим негромко хлопнул в ладоши.

Эвелин поднялась и повернулась к мужчине. Их глаза встретились. Он смотрел на неё как на произведение искусства. Как на свою работу. Как на совершенство. И она вдруг почувствовала то, чего не должна была.

Гордость.

Потом — возбуждение. Отчётливое, болезненное. От выстрела. От того, как он смотрит. От того, что ей можно быть собой.

Эвелин резко шагнула к нему, вцепилась в рубашку на груди и жадно впилась в губы.

Джим не отстранился. Не удивился.

Его рука сжала волосы на затылке, пальцы скользнули по спине. Воздух между ними раскалился. Поцелуй был долгим, грубым.

Пальцы Эвелин с жадностью расстёгивали пуговицы на рубашке. Он не мешал. Его ладонь легла на бедро — с силой. Пальцы сжались, как будто хотели оставить след, затем скользнули к молнии на платье.

Чёрт. Как я мечтала об этих прикосновениях.

Эвелин сорвала с Джима рубашку. Не аккуратно — с яростью. С нетерпением. Толкнула его на кровать — он не сопротивлялся, позволил. Посмотрел на неё снизу вверх с довольной ухмылкой.

Она опустила лямки с плечей, платье соскользнуло на пол. Джим задержал взгляд на её груди. Синяк. На него невозможно было не смотреть.

— Красиво, — произнёс он тихо.

Эвелин наклонилась, перехватила его запястья и прижала к матрасу возле его головы. Он снова усмехнулся. Попробовал подняться — она надавила сильнее. Но Джим резко перекатился, оказался сверху. Упёрся коленом между её ног, одной рукой прижал оба её запястья над головой.

— Думаешь, ты контролируешь? — спросил он ласково.

Джим чуть наклонился. Провёл губами по её шее, медленно, с намерением. Он знал, что это сведёт её с ума. Эвелин дёрнулась — не в протесте, а в желании.

Он почувствовал это и усмехнулся. Рука оставалась на её запястьях.

Вторая ладонь двигалась медленно — не туда, где хотелось, а туда, где почти щекотно. Почти нежно. Почти бессмысленно.

— Ты дрожишь, — шепнул он в её ухо. — Интересно, от чего. От желания? Или от злости?

Он чуть прикусил кожу у шеи. Провёл пальцем по синяку, аккуратно скользнул ниже. Сделал пару круговых движений большим пальцем по влажной ткани трусиков. Эвелин шумно выдохнула. Джим отстранился.

Твою мать, Джим!

— Скажи, — насмешливо сказал Джим, — чего ты хочешь.

Эвелин молчала. Стиснула зубы. Попыталась вывернуться. Он усилил хватку. На запястьях точно останется след. Его пальцы прошлись по внутренней стороне бедра — едва касаясь.

— Ну же. Умоляй. Я подожду.

И он действительно ждал. Медленно, выверенно, мучительно — продолжая дразнить. Пальцами. Теплом. Тем, что не становилось полноценным касанием. Пока её дыхание не стало совсем рваным. Пока тело не начало извиваться под ним.

— Джим, — сорвалось у неё.

Он улыбнулся. По-настоящему.

И… отпустил.

Руки зависли над головой — будто не поверили, что теперь могут двигаться. А затем рванули вниз. К его ремню.

Эвелин дрожащими пальцами расстегнула пряжку. Резко. Почти злобно. Не из покорности — из нетерпения. Как будто вся эта сцена была слишком долгой. Слишком напряжённой. Как будто она наконец-то вырвала контроль обратно.

Джим слегка отстранился, поднялся, ловко стянул брюки. Эвелин не ждала. Пальцы скользнули к бедру — скинули на пол последние сантиметры ткани.

— Какая нетерпеливая, — произнёс Мориарти.

Голос был чуть хриплым.

— Или ты просто боишься, что я снова остановлюсь?

Он не дал ей ответить. В одно движение схватил за бёдра, развернул, прижал. По телу тут же прошёл острый импульс боли — синяк вспыхнул с новой силой. Эвелин вскрикнула. Джим широко развёл её ноги, устраиваясь между ними. Она чуть согнула колени, чтобы прогнуться в пояснице. Левая рука мужчины скользнула между бёдер девушки, начала ласкать, заглушая боль. Правая — легла между лопаток и резко надавила. Снова боль, снова вскрик. Вперемешку с наслаждением.

— Я слишком много тебе позволил, — прошептал он.

Но голос дрогнул. Едва-едва.

Правая рука крепко сжала бедро. Резкое движение — и он вошёл. Эвелин вскрикнула — от боли, от удовольствия, от шока. Он двигался резко, глубоко. И слишком быстро для Джима.

​​Ладони обхватывали её так, будто он боялся, что она исчезнет, если отпустить.

И Эвелин показалось, что Джим больше не контролирует. Ни процесс. Ни себя. Ни её.

— Ты сорвался, —  хрипло сказала она.

— Что? — его голос стал тише. Опаснее.

— Ты сорвался, Джим.

Он замер. На долю секунды. Как будто в него выстрелили, но не пулей — словом. Вновь начал двигаться. Но теперь медленно, размеренно. Левая рука вновь скользнула между бёдер, пальцы вновь ласкали. Эвелин глушила стоны в подушку, пыталась сдержать дыхание. Напрасно. Когда она была на грани Джим остановился.

— Нет, Эвелин. Ты просто увидела, как это выглядит — когда я позволяю себе шагнуть ближе к краю.

Он провёл рукой по её животу, вновь скользя ниже.

— Это не срыв. Это демонстрация.

Пальцы вновь начали движение — точно, умело, с той самой мучительной аккуратностью, когда каждый миллиметр будто создан, чтобы сводить с ума.

Эвелин выгнулась навстречу. Бессознательно. Ласки Джима не были мягкими, они были жёсткими. Настоящими. В каждом касании — его власть. Его притязание. Его методичность. Он знал, что делал. Знал, сколько ещё ей нужно. И дал ровно столько.

Оргазм накрыл мгновенно. Мощно. Без предупреждения. Без пощады. Словно каждый нерв, каждая клетка — жили только ради этой секунды. Ради этой вспышки. Ради него.

Она дрожала. Вся. Целиком. И именно на этой дрожи — на самом её пике — Джим держал руку.

Он обхватил её за бёдра, толчки стали резче, глубже. С каждой секундой подталкивая его к краю. Дыхание стало рваным. За мгновение до оргазма Джим отстранился. Горячий, вязкий всплеск обжёг спину Эвелин. Он выдохнул с тихим, сдавленным стоном и опустился на кровать рядом. Не прикасаясь. Не глядя. Просто лёг — как будто на время отключил свою роль.

Эвелин осталась лежать на животе, уткнувшись лбом в подушку и восстанавливая дыхание. Тело всё ещё дрожало. Мозг пытался собрать себя по частям.

Это было… Вау.

Медленно повернула голову в его сторону. Не резко — как будто опасалась увидеть что-то, что не готова была принять.

Он лежал на спине, взгляд — в потолок, будто там был ответ. Спокойствие на лице казалось почти искусственным.

Он правда всё контролировал? Каждое движение? Темп? Ритм? Эти слова?

Или… нет?

Он сорвался. На секунду. Она это видела. Почувствовала.

Джим не усмехался. Не отпускал колких фраз. Просто лежал.

И это пугало сильнее, чем его привычные игры.

— Удивлена, что ты молчишь, — сказала Эвелин тихо.

Джим повернулся, смотрел на неё. Долго. В голове пульсировала одна фраза: «Ты сорвался, Джим». Он контролировал всё: её тренировки, окружение, подготовку, даже реакции. Но пока он наблюдал, проверял, играл — привязался. Не как человек — к человеку. А как учёный — к опыту, как игрок — к партии. Стал зависимым от процесса её формирования. Его возбуждало, как она слушается. Как сопротивляется. Как ломается. Его оружие. Его работа. Его зависимость.

— Я думал, тебя раздражают наши беседы.

Он отвернулся, положил руку под голову. Голос стал ещё тише.

— Обычно ты стремишься закончить их как можно быстрее.

Эвелин медленно встала с кровати, не глядя на Джима. Не потому, что стеснялась — стеснение давно ушло. Просто не хотела дать ему лишнего: взгляда, жеста, подтверждения. Прошла в душ. Стеклянная перегородка не скрывала почти ничего.

Пальцы включили воду — тёплую, почти обжигающую. Тело заныло, когда поток коснулся синяка.

Из-за стекла Джим видел всё. Силуэт, изгибы, движения. Он сидел на краю кровати. Затем поднялся, натянул брюки, застегнул рубашку, поправил волосы. Не торопился. Посмотрел на Эвелин как на картину, которая давно висит у него в комнате.

Их взгляды встретились, когда она вышла из душа, завернувшись в полотенце.

— Эвелин. На этом всё.

Она замерла.

— Что?

— Работа окончена. Ты убила двух моих людей. Две цели. Долг выплачен.

Она не ответила. Только смотрела.

Джим накинул пиджак, взял кейс с винтовкой, подошёл к двери. Остановился на секунду.

— Дверь закроется автоматически, — сказал он. — И не переживай, номер чистый. Никто не отследит тебя.

И ушёл. Не обернувшись.

Эвелин осталась в номере. Влажная. Обнажённая. Остывающая.

Что-то внутри не просто дрогнуло — сломалось. Потому что она не хотела быть свободной. Она хотела быть с ним. В этой игре. В этой зависимости. В этом сумасшедшем, выверенном до сантиметра аду.

https://iimg.su/i/tiGMyx