Глава 3 (2/2)

На следующий день

Я крадусь сквозь подлесок, игла на поясе тихо позвякивает, а дождь моросит по листьям, превращая тропу в сплошную грязь. Разведка — это не просто прогулка; ордена рыцарей, эти ”Красные Шоумены” с Лютером во главе, наверняка шастают по границам, и мне нужно понять, куда они полезут дальше. Я выбрала этот участок леса — густой, как суп из папоротников, с ручьями, что стекают с холмов. Воздух тяжёлый, пахнет мокрой землёй и чем-то металлическим, как кровь. Часа два я уже здесь, отмечаю следы: сломанные ветки, отпечатки сапог — явно не звериные. Но вдруг... шорох. Не человеческий. Что-то большое, тяжёлое, с хлюпаньем ползёт сквозь кусты. Я замираю за стволом, сердце стучит — интересно, что за урод вылез в такую погоду?

Она выходит на поляну под ливнем: здоровенная тварь, размером с быка, но выглядит как помесь крокодила и ёжика из ада. Тело покрыто серо-зелёной чешуёй, мокрой от дождя и собственной слизи, которая капает, как слюна. Шипы вдоль хребта — длинные, зазубренные, светятся тускло, будто фосфором мазаны. Морда вытянутая, с пастью, полной клыков, что торчат, как ржавые ножи, и из неё сочится красная жижа — кровь или яд? С боков болтаются щупальца, тонкие и гибкие, с присосками, и они шевелятся, как живые змеи, хватая воздух. Ноги — мощные, когтистые, рвут землю, а хвост хлещет по воде, поднимая брызги. Глаза горят жёлтым, злобным — она явно голодная и злая на весь этот дождь. Выглядит устрашающе, но... ха, в голове уже крутится имя. ”Кровавый Дождевой Крокозавр”? Нет, слишком пафосно. Для моей книги подойдёт ”Слизняк-Шипастый” или... ”Красный Ливневый Лузер”. Тупо, но в точку — посмотрим, как он себя покажет.

Я решаю: ликвидировать. Разведка разведкой, но такая тварь может стать проблемой для меня самой — или для рыцарей, если они нарвутся. Плюс, материал для книги: чешуя на доспехи, щупальца на верёвки. Я выскакиваю из укрытия, игла в руках, и бросаюсь в прыжок — целься в глаза, чтобы ослепить. Но эта хрень сильная, чёрт! Она реагирует мгновенно: щупальца хлещут вперёд, как кнуты, и я еле успеваю увернуться — чистая удача, поскользнулась на грязи и покатилась в сторону. Одно щупальце чиркает по плечу, оставляя жгучий след, как ожог, а пасть клацает в сантиметре от моей головы. Я встаю, игла готова к удару, жду, что она кинется — рога в рога, как в настоящей охоте. Но... нет. Эта ”Слизняк-Шипастый” вдруг визжит, как подстреленная свинья, разворачивается и... убегает? Позорно, виляя хвостом, ломясь сквозь кусты, оставляя за собой след из слизи и крови. Шипы цепляются за ветки, она спотыкается, хлюпает в лужах — полный лузер! Я стою, мокрая, с иглой в руке, и хохочу под дождём. ”Бежит, как трусливый дождевой червяк! Название подходит идеально — 'Дождевой Трусище'!”

Я не собираюсь отпускать эту ”Дождевую Трусищу” просто так — она слишком жирная добыча, чтобы дать ей шанс на второй заход. Пока хохот утихает, я уже мчусь по её следу: грязь чавкает под моими ногами, дождь хлещет по лицу, но я чую её — ту вонючую слизь и кровь, что капает с шипов. Она ломится сквозь кусты, как слон в посудной лавке, оставляя полосу разрушений: сломанные стволы, разрытая земля, лужи с красными разводами. ”Вечно ты не убежишь, урод, — бормочу я себе под нос, перепрыгивая корень. — Лес не резиновый, а я, Хорнет, упрямая, как оса в гнезде”. Адреналин бурлит — это уже не просто разведка, это охота по-настоящему, с погоней и всем цирком. Я представляю, как прикончу её: игла в глаз, потом вырву пару щупалец на сувенир. Моя книга пополнится: ”Как я, Хорнет, уделала трусливого крокозавра под ливнем”.

След тянется минут десять, но потом... слабеет. Слизь редеет, отпечатки ног становятся мельче, будто она замедлилась или... спряталась? Лес вокруг густеет, деревья смыкаются, как стены, и шум дождя глушит всё. Я замедляюсь, игла наготове, сердце колотится — тишина. Ни хлюпанья, ни визга, только капли по листьям и далёкий гром. ”Где ты, лузер?” — шепчу я, крадусь вперёд, раздвигая ветки. Поляна впереди — небольшая, заросшая мхом, с ручьём по краю. И вот оно: то, что должно быть моей добычей, лежит посреди, в луже собственной крови и слизи. Мёртвое. Шипы сломаны, пасть разорвана, щупальца оторваны и разбросаны, как мусор. Кто-то опередил меня, и опередил жестоко — тело разодрано в клочья, будто мясорубкой пропустили. Я замираю, оглядываюсь: лес молчит, но воздух тяжёлый, пропитан запахом свежей резни.

А потом я вижу его. Над трупом, в центре поляны, стоит фигура — двухметровый гигант, как вырванный из легенд о диких богах. Он мускулистый, как скала, выточенная бурей: плечи широкие, руки толщиной с мои бёдра, покрытые шрамами и грязью, тело обнажённое, кроме набедренной повязки из шкур и лозы, что обмотана вокруг бёдер. Длинные светлые волосы, мокрые от дождя, свисают на лицо и спину, как львиная грива, а глаза — дикие, зелёные, сверкают из-под спутанных прядей. В правой руке он сжимает копьё: грубое, из цельного ствола, с наконечником из кости или обсидиана, пожелтевшим от крови. Он стоит в низкой стойке, ноги расставлены, мускулы напряжены, как у зверя, готового к прыжку — босые ступни впиваются в землю, левая рука сжата в кулак, а на плече болтается плащ из звериной шкуры, весь в грязи и клочьях шерсти. Он не рычит, не говорит — просто смотрит, дыша тяжело, как после драки, и в этой позе выглядит королём леса: непокорённым, первобытным, с кровью монстра на руках и копье, капающей на землю. Ни слова, ни жеста — только звериная аура, от которой мурашки по коже. Кто он? Человек? Зверь? Или что-то среднее? Я, Хорнет, стою в тени, не дыша, и думаю: это не рыцарь из ордена, это... что-то новое. И опасное.

Я замираю в тени, сердце бьётся, как барабан в груди, — этот гигант, этот ”Лесной Лев” или кто он там, вдруг поднимает голову. Его зелёные глаза, дикие и острые, как иглы, фиксируются прямо на мне. Он замечает! Ни шороха, ни движения — просто взгляд, пронизывающий, и вдруг он рычит: низко, гортанно, как дворовый пёс, что учуял чужака, — ”Гррр... а-аррр!” Звук эхом отдаётся по поляне, эхом дождя и крови, и он начинает обходить труп, медленно, крадучись, как хищник вокруг добычи. Копьё в руке качается, мускулы напряжены, грива волос развевается, а ноги ступают бесшумно, несмотря на ливень. Он кружит, приближаясь.

Я не выдерживаю этого бесконечного рычания и этого дурацкого кружения вокруг меня — он ходит, как пьяный медведь на дискотеке, слишком близко, слишком нагло, будто я его личная территория, а не грозная Хорнет! ”Да пошли вы все в тартарары, обезьяна недоделанная!” — шиплю я сквозь зубы, чувствуя, как ярость закипает в панцире, как суп в котле у какой-то сумасшедшей ведьмы. И вот я бросаюсь вперёд, игла в руке сверкает под этим проклятым дождём, который льёт, как из ведра, делая всё скользким и комичным. Короткая схватка вспыхивает мгновенно, но, о боги Холлоу, это же чистый цирк! Я целилась в его мускулистое плечо, чтобы просто отогнать этого волосатого идиота, но этот проклятый Тарзан двигается как молния — или как обезьяна, которая только что сожрала банановый энергетик. Он уклоняется с грацией слона в посудной лавке, хватает меня за руку своей лапищей, которая пахнет потом, грязью и... эээ, свежим монстром? И в следующую секунду... чёрт возьми, нет! Он стягивает с меня мою красную накидку! Это самое греховное, самое святотатственное, что может сделать какой-то первобытный придурок в этом мире — или в любом другом! Мою драгоценность, моё сокровище, сотканное из воспоминаний о былой славе, из шёлка, который я тащила через все бури Холлоу, через паутину теней и лужи яда! Эта накидка — не просто тряпка, это мой флаг, моя корона, моя личная суперсила! Без неё я чувствую себя голой, уязвимой, как новорождённый жук, который только что вылупился и сразу наткнулся на толпу голодных пауков. Она срывается с плеч с таким шорохом, что даже дождь на миг затихает в шоке, и я стою там, в одной броне, краснея от злости (ну, насколько может краснеть белый панцирь).

А этот полудурок, этот Тарзан из дешёвого комикса, смотрит на накидку в своих огромных, заскорузлых лапищах — красная ткань капает водой, контрастируя с его грязной, волосатой шкурой, которая выглядит так, будто он не мылся с эпохи динозавров. Его зелёные глаза вспыхивают, как у ребёнка, который нашёл конфету в кармане, и он... о ужас, он вешает её на свою набедренную повязку! Просто так, небрежно обматывает вокруг своих бёдер, поверх этих вонючих лоз и шкур, делая из неё какую-то первобытную юбку для обезьяньего короля! Представьте: моя элегантная, шелковистая накидка, символ грации и мощи, теперь болтается на этом типе, как салфетка на шее у пьяного пирата. Она свисает с одной стороны, цепляясь за его мускулы, и выглядит так абсурдно, что я на миг замираю, борясь между яростью и желанием расхохотаться. ”Ты... ты мерзавец! Ты, волосатый кретин! — реву я, в дикой ярости, прыгая на месте, как будто меня ужалили. — Это святое! Моя накидка — не твоя набедренная повязка для банановых вечеринок! Я тебе эту иглу в задницу засуну, и не одну, а целую паутину, за такое злодейство! Ты покусился на святое, Тарзан, и теперь тебе конец!” Я бросаюсь вперёд, игла летит прямо в его спину, целясь в то место, где, по моим расчётам, должна быть его обезьянья совесть (если она у него есть). Но нет! Этот проклятый Тарзан просто разворачивается с глупой ухмылкой на морде — или это рык? — рычит в последний раз, как будто говорит ”ха-ха, держи карман шире!”, и... убегает! Сверкая пятками, как трусливая гиена, которая только что украла кость у льва, он ломится сквозь кусты, оставляя след из сломанных веток, брызг грязи и моей нарастающей истерики. Его новая ”мода” — моя накидка — развевается за ним, как красный флаг капитуляции, цепляясь за лианы и делая его похожим на сбежавшего из цирка клоуна.

Я в дикой, всепоглощающей ярости — кровь кипит в венах (ну, или что там у нас вместо крови), броня скрипит от напряжения, как старая телега, а игла дрожит в руке от желания воткнуться в эту обезьянью задницу. ”Верни мою накидку, обезьяна! Ты думаешь, это фартук для твоих первобытных пикников? Я тебя догоню, выпотрошу и заставлю носить её как памперс!” — ору я во весь голос, эхом разнося по лесу, пугая, наверное, всех местных монстров.