I. когда молчит Бог. (1/2)

Пусан был окутан белоснежным покрывалом. Огни витрин переливались всеми цветами радуги, рождественские гирлянды мерцали на углах зданий, а из заведений доносились динамичные мелодии, смешиваясь с гулом улиц и шагами прохожих. Люди смеялись, обнимались, дарили друг другу подарки, создавая атмосферу праздника, в которую Гук не мог попасть. Всё вокруг казалось чужим и далёким, будто он смотрел на жизнь через призму. Он ступал сквозь толпу почти лёгким, призрачным шагом; сердце сжималось в невидимых цепях, а худощавое, сгорбленное тело кричало о бессилии.

В голове всплыли картины детства — яркие и хрупкие, как стеклянные фигурки, которые нельзя удержать без риска разбить. Мама… она была для него всем: её усталые глаза светились заботой, руки в мозолях всегда находили его, обнимали с нежностью, что согревала даже в самые холодные дни. Она вкалывала на нескольких подработках, не жалуясь, не щадя себя. Всё ради него, чтобы он не знал нужды: готовила любимые блюда, встречала после школы, шептала слова, которые успокаивали и грели душу.

А потом сердце женщины предало её. В сорок лет пришёл первый приступ. В палате Чонгук сжимал её руку и видел, как любимое лицо теряет цвет, дыхание становится прерывистым и слабым. Врачи говорили строго и безапелляционно: диагноз тяжёлый, исход — пару дней. В этот момент рушилась вся детская уверенность в том, что мама всегда будет рядом.

Гук брёл по улицам, где праздничный свет переливался в снегу, витрины сияли радужными огнями, но для него это сияние казалось холодным, из другого мира. В голове всплывал заливистый смех, тихие колыбельные, уроки верить в добро — всё, ради чего мама жертвовала собой. И теперь это могло быть потеряно. Она лежала в больнице, её жизнь держалась на ниточке, а деньги на пересадку — единственный шанс — оставались недостижимой мечтой.

Колючий ветер резал кожу, снежные вихри срывали капюшон, дыхание рвалось в груди, а сердце бешено колотилось, норовя вырваться наружу. Слёзы скатывались по щекам, оставляя горькие следы — крик души, в котором смешались бессилие, страх и отчаяние. Улицы мерцали огнями, слышался звонкий смех, пахло горячим шоколадом и имбирными пряниками, но всё это было пустым, если рядом не было родного человека.

Мысли о конце мучения кружились, как буря, вгоняя в панику. Юноша шёл сквозь город одинокий, забытый. Всё вокруг: свет, шум, запахи — казалось иллюзией, миром, который отвернулся.

━━━━━ ✧ ━━━━━

Стоя на мосту Мапо, Чонгук смотрел вниз, где река Хан мерцала в свете городских огней. Толпы спешили по своим делам, а он видел лишь больничную койку и бледное, безжизненное лицо матери. Сумма на пересадку была неподъёмной, и отчаяние шаг за шагом подталкивало его к краю.

Суицид казался единственным выходом. Он давно принял это решение, оставалось лишь преодолеть страх перед неизвестностью. Ещё секунда — ветер свистнет в ушах, и всё закончится. Не будет больше мучительной безысходности, горькой утраты, невозможности спасти близкого человека. Один шаг — и конец.

На мгновение Чонгук замер. А что, если кто-то придёт и скажет, что всё ещё можно исправить? Искра надежды была столь жалкой, что он с горечью усмехнулся. Никто не придёт. Чудес не бывает. Он молился каждый день Богу о спасении, но тот молчал. Без надежды жить было невозможно.

Колючий ветер хлестал по щекам, снег срывался с ледяных перил, как чужие слёзы. Юноша сделал шаг ближе к краю, готовясь к последнему.

—  Не торопись, — раздался низкий, бархатный голос прямо за спиной. —  Иногда шаг в пропасть закрывает путь к тому, ради чего ты живёшь.

Чонгук вздрогнул, по спине пробежала острая дрожь, ноги подкосились, и он чуть не сорвался. Но внезапно сильная, непреклонная рука схватила его за шиворот, удерживая на краю. Сердце билось безумно, дыхание рвалось — и только теперь он понял — рядом кто-то есть.

Он повернул голову. Высокий мужчина стоял неподвижно, будто мраморная статуя, но в движениях ощущались изящная лёгкость и грация. Волосы цвета вороньего крыла струились по спине, собранные в низкий хвост, каждый локон подчёркивал линию шеи и плеч. Лицо — правильное, почти идеальное: высокий лоб, скулы, на которых играли огни города, глаза чёрные, как бездонная бездна и пронзительные, словно лезвия, и в то же время хранившие запретную глубину. Чётко очерченные губы слегка изогнуты в едва заметной, угловатой улыбке, а голос, когда он заговорил, дрожал где-то между бархатом и шёпотом зимнего ветра, пробегая по всему телу Гука.

Незнакомец стоял перед ним, словно тень из другого мира. На нём был длинный чёрный плащ, тяжёлый, с едва уловимым мерцанием. Под плащом туника из тёмного, почти невесомого материала с тонкой серебристой вышивкой, переливавшейся в полумраке. Кожаные перчатки и сапоги сливались с тенью, а высокий ворот скрывал шею, обрамляя бледное, безупречное лицо.

На мгновение всё вокруг стихло: ветер и шум города остались позади. Всё, что оставалось, — это манящий взгляд, магнетизм и неподвижная мощь, удерживавшие юношу на грани страха и влечения.

— Кто вы?.. — голос дрожал, слова вырывались прерывисто. Гук всматривался в фигуру перед собой, будто пытаясь убедиться, что это не сон.

— Тот, кто предлагает тебе выбор, — произнёс мужчина ровно, спокойно; слова ложились на воздух тяжёлым, почти ощутимым пластом. — Моё имя Тэхён. И я демон.

Юноша резко вдохнул:

— Что?.. Это… н-невозможно.

— Мне нет нужды лгать, — лёгкая усмешка коснулась губ Тэхёна. — Особенно тебе, Гук-и.

Чонгук отступил, но взгляд демона приковал его, удерживая без усилий.

— Тебе страшно? — тихо, низко, словно ветер через ледяные трубы, глубокий голос проникал в самые уголки души. — Страх — не самое сильное чувство в тебе. Скажи, чего ты желаешь больше всего?

— Я… — юноша сглотнул, слова сорвались почти шёпотом. — Спасти… мою маму. Она умирает… и если я не…

— Вот и ответ, — шаг Тэхёна был плавным, завораживающим. — Я дам тебе это. Но цена одна — твоя душа.

— Душа?.. — голос едва слышен. — Вы хотите… мою душу?

— После смерти, — спокойно, уверенно, — будешь служить мне.