Глава 8 (1/2)

Следующий день я провел в кровати, как больной.

Тело болело, в глазах стояла мутная пелена, а душу грыз червь сожаления. Грайнот не отходил от меня — приносил чай, менял холодное полотенце на лбу, иногда просто сидел рядом, перебирая когтистыми пальцами мои волосы. В такие моменты я чувствовал себя маленьким ребенком — беспомощным, запутавшимся, нуждающимся в защите.

— Ты же понимаешь, что это не болезнь, — тихо сказал я в какой-то момент, глядя в потолок. — Это просто… слабость.

— Это не слабость, Гран, — мягко возразил Грайнот. — Это твоя душа говорит тебе, что ей нужен отдых. И я считаю, что ей стоит прислушаться.

Я закрыл глаза, чувствуя, как усталость разливается по телу тяжёлой волной.

— Я должен найти Энди.

— Найдёшь. Когда будешь готов.

— А если он не захочет меня видеть?

Грайнот помолчал, его пальцы на мгновение замерли.

— Тогда это будет его выбор. И ты должен будешь его уважать.

Я почувствовал прилив негодования.

— Он… не будет достоин уважения… если сделает такой выбор, — проговорил я.

— Думаешь? — Грайнот наклонил голову, изучающе глядя на меня. — Почему?

Я приподнялся на локтях, чувствуя, как внутри снова закипает что-то горячее и болезненное.

— Потому что я сделал для него всё! Я вытащил его из-под влияния этого… монстра. Я показал ему другую жизнь. Я был с ним, когда никто другой не хотел видеть его боль!

— И всё это даёт тебе право требовать его благодарности? — спокойно спросил Грайнот.

— Абсолютно, — проговорил я, — как и тебе давало право держать меня в узде всегда когда я хотел переступить. Ты заслуживал награды чтобы вырастить меня — и я тебе её дал. А сейчас — я заслуживаю её сам.

Грайнот долго смотрел на меня, его древние глаза казались бездонными.

— Гран, — наконец сказал он тихо, — ты действительно думаешь, что я был с тобой ради… награды?

— Да, — ответил я, чувствуя что-то вроде лихорадки, не фальшивую, не материальную. Настоящую, — Ты не требовал от меня денег или повиновения. И ты все равно улыбался и обнимал меня каждый раз когда помогал тебе с огородом, с содержанием и говорил «спасибо». Награда нужна — и она нужна настоящей.

Грайнот тихо вздохнул, и его глаза смягчились.

— Ты прав лишь отчасти, — сказал он, устраиваясь удобнее рядом со мной. — Да, твоя благодарность всегда была мне приятна. Но она никогда не была целью. Ты был мне дорог не за то, что ты делал для меня, а просто потому, что ты — это ты.

Я почувствовал, как что-то внутри меня дрогнуло. Грайнот продолжил:

— Когда ты любишь кого-то, ты не ведешь счет. Ты просто даёшь, потому что не можешь иначе. И принимаешь, потому что это тоже часть любви. Но если ты начинаешь требовать благодарности как должного, это уже не любовь, а сделка.

— Если ты только отдаешь и не получаешь ничего взамен — это тоже не любовь, а паразитизм и эксплуатация, — опроверг его я, — давай будем называть вещи своими именами.

Грайнот долго молчал, и я увидел как, наконец-то, задел его.

— Да. Это правда. Даже любовь устает, если её не встречают, — сказал он, снова кладя мою голову на колени, — Ты хочешь знать, считал ли я? Считал. Каждую ночь, когда ты был холодным и упрямым. Каждый взгляд, который ты бросал мне как вызов, чтобы проверить — останусь ли я рядом. Каждую мелочь, которую я делал, зная, что не получу «спасибо» в ответ. Я помню всё. И да — иногда это было тяжело.

Я чувствовал, как разваливаюсь под его словами.

— Но знаешь, что я понял? Когда любовь считает — это не значит, что она умирает. Это значит, что она живая. Что она хочет быть взаимной, а не святой.

— Так почему ты молчал?! — потребовал я

— Потому что я ждал, пока ты станешь готовым услышать. И вот ты здесь. Кричишь на меня, злишься, требуешь счёта — и это значит, что ты больше не ребёнок, который ждёт любви как подачку. Ты стал тем, кто может её простить — и дать в ответ. Так что скажи мне, Гран: мы считаем — или мы всё-таки любим?

— Сначала ты мне скажи: Ты сейчас наконец-то раскололся *тоже* потому, что я был «не готов», вешая мне лапшу на уши про то как настоящая любовь не ведёт счёт?! Отвечай!!!

Грайнот посмотрел на меня долгим взглядом, и в его глазах промелькнула странная смесь боли и гордости.

— Да, — просто ответил он. — Я не говорил тебе всей правды. Потому что ты создал меня героем без изъянов. И я боялся разочаровать тебя.

Эти слова ударили меня, словно волна ледяной воды. Я вдруг осознал, что всё это время, восхищаясь его мудростью и безграничным терпением, я никогда не задумывался о том, каково ему было справляться с моими перепадами настроения, моим упрямством, моей юношеской самоуверенностью.

— Ты… боялся? — выдавил я, не веря своим ушам.

— Каждый день, — кивнул Грайнот. — Боялся, что однажды ты увидишь, что я не всезнающий мудрец, а просто… существо, которое тоже ошибается. Которое устаёт. Которое иногда не знает ответов.

Я сел на кровати, чувствуя, как внутри всё переворачивается.

— Почему ты не сказал мне раньше?

— Потому что тебе нужен был идеал, а не сломленный старик, — тихо ответил он. — Тебе нужно было во что-то верить. И я… я не хотел отнимать это у тебя.

Я смотрел на него, будто видел впервые. Его чешуйчатая кожа, потускневшая со временем. Усталые глаза, хранящие мудрость веков. Руки, покрытые шрамами — не все из которых были получены в битвах. Некоторые, возможно, от работы в огороде, который я так часто обещал прополоть и забывал.

— Мне не нужен был идеал — сказал я, — мне нужна была правда. А ты стал лжецом.

Грайнот вздрогнул, словно я ударил его, и опустил взгляд. В комнате повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь отдаленным шумом города за окном.

— Возможно, ты прав, — наконец произнес он, и его голос звучал непривычно хрупко. — Я боялся потерять тебя, если покажу свои слабости. Это… малодушие.

Я смотрел на него — существо, которое всегда казалось мне непоколебимым, как скала. Теперь я видел его иначе: уязвимым, сомневающимся, человечным, несмотря на нечеловеческую внешность.

— Знаешь, что самое смешное? — сказал я, чувствуя, как злость постепенно уступает место какому-то новому чувству. — Я всегда думал, что это я должен дотягиваться до твоего уровня. А оказывается, мы оба просто… притворялись.

Грайнот поднял на меня взгляд:

— Не совсем так. Я никогда не притворялся, что люблю тебя. Это всегда было правдой. Я лишь… скрывал, насколько это бывает трудно.

— Я не удивлен. Я всегда знал, что ты — трус — ответил я.

Грайнот замер, а затем медленно кивнул, принимая мои слова.

— Да. Я трус. Боялся, что ты увидишь во мне не идеал, а обычное существо. Боялся, что без этого пьедестала я стану тебе не нужен.

Что-то в его голосе заставило меня посмотреть на него внимательнее. В его глазах не было обиды или гнева — только глубокая, древняя печаль и… облегчение? Как будто он наконец-то сбросил тяжесть, которую носил слишком долго.

— Что ж… поздравляю, — ответил я, убирая голову с его колен.

— Значит, так и закончим? — спросил Грайнот, не двигаясь с места. — столько лет вместе, и все перечеркнуто одним признанием?

— Это тебе решать, — парировал я, — эта ложь, твоя ответственность, так что теперь — твой ход, а я не собираюсь прогибаться под тебя.

Грайнот медленно встал с кровати и прошелся по комнате. Его огромная фигура отбрасывала длинные тени в утреннем свете. Я смотрел на него — существо, которое знал так давно и, как оказалось, совсем не знал.

— Ты хочешь действия? Вот оно. Я здесь. Без статуса. Без власти. Ты можешь сейчас сказать мне, что делать — и я сделаю. Или…

— Ты можешь просто уйти. Я не буду тебя останавливать. Я больше не держу рамки.

— Ты сказал, что хочешь равенства. Вот я — равный. Ранимый. Виноватый. Без защиты. Если я всё ещё тебе дорог — докажи это, не через благодарность, а через выбор. Можешь уйти. Можешь ударить. Можешь не простить. Но я не закроюсь от тебя больше никогда. Даже если ты больше не хочешь смотреть на меня.

Я вскочил — и скаствовав — заклинание, пригвоздил Грайнот к полу.

— Ты не вправе требовать от меня доказательств, тупая ящерица.

Какое-то время я смотрел на него — голого, беззащитного. А затем — стал приближаться.

Все ближе и ближе.

Грайнот лежал неподвижно, не сопротивляясь, не говоря ни слова.

Наконец, я наклонился над ним, чувствуя низменный порыв. Я замер, глядя в его глаза. Несмотря на унизительное положение, в них не было страха — только спокойное принятие. Он действительно отдал себя полностью в мои руки, без сопротивления, без игры.

Я ждал, пока он наконец хоть что-то скажет, попробует противиться — но он молчал. Он не сопротивлялся.

Я закрыл глаза, пытаясь успокоить разум, душу. А затем, я взял нож

…и полоснул ему по его груди.

Кровь брызнула, заливая пол гостиничного номера. Я смотрел на алые струйки, стекающие по чешуйчатой коже, и ждал, что почувствую удовлетворение. Или облегчение. Или хоть что-нибудь.

Но внутри была только пустота.

Грайнот не издал ни звука. Он лишь смотрел на меня своими древними глазами, в которых читалось не обвинение, а понимание. Это было хуже всего.

…я протянул руку, кастуя заклинание исцеления. Через полминуты что казались вечностью, рана затянулась, но остался шрам.

— Каждый раз, когда будешь плесть ложь — мягкую или острую — я буду заставлять тебя платить, — наконец, сказал я, — я предупредил.

Грайнот медленно кивнул, проводя пальцем по свежему шраму.

— Справедливо, — сказал он тихо. — Каждый шрам — напоминание. Я принимаю это условие.

Я отпустил заклинание, сковывающее его. Грайнот не двигался несколько секунд, затем медленно сел, опираясь спиной о стену. На его лице не было ни гнева, ни обиды — только усталость и какое-то новое выражение, которое я не сразу смог распознать. Возможно, облегчение.

***

Вечер опустился быстро, как будто мир решил не давать им времени на раздумья. Лихорадка сжимала меня, как клещи. Лицо покраснело, губы пересохли, дыхание сбилось. Я лежал на кровати, натянув одеяло до подбородка, и всё равно дрожал, как осиновый лист.

Грайнот сидел рядом, не отходя ни на шаг. Он держал в одной руке чашку с травяным отваром, в другой — мокрое полотенце, которым снова и снова протирал мой лоб. Аккуратно. Без слов.

— Уйди, — прохрипел Я, не открывая глаз. — Не хочу, чтобы ты был тут. Не заслуживаешь. Я… не могу дышать, пока ты рядом.

Грайнот ничего не ответил. Только чуть сильнее сжал полотенце и снова провёл им по разгоряченному лбу. Осторожно. Почти нежно.

— Ты слышал меня?

Мой голос был слабым. В нём ещё тлел яд.

— Ты… ты предал мое доверие. А потом… я сам стал чудовищем. А ты всё сидишь тут, как будто… как будто ничего не произошло.

— Я слышал, — тихо сказал Грайнот. — Но ты сейчас горишь. И если я уйду, ты можешь не проснуться.

— Тогда пусть, — выдохнул Я, — Может, хоть так от тебя избавлюсь.

Молчание.

Затем — движение. Грайнот встал, будто собирался уйти, но вместо этого медленно опустился рядом на пол, положил голову на край кровати, рядом с моей рукой, не касаясь, но близко.

— Знаешь, — сказал он устало, — ты можешь презирать меня. Можешь ненавидеть. Можешь кричать, когда поправишься. Я приму всё, что ты скажешь. Но сейчас… я просто хочу, чтобы ты остался жив.

Он не просил прощения. Не ждал ответа. Только продолжал выжимать полотенце и менять компрессы. Один за другим. Снова и снова. Двигаясь автоматически, будто древний механизм, заведенный не заботой, а долгом, который остался, даже когда остальное разрушилось.

Я не отвечал. Только иногда вздрагивал всем телом, как от г рома, которого не было. На губах оседал привкус железа — от лопнувших сосудов в горле или, может, от внутреннего гнева.

Я не просил пить — но Грайнот всё равно подносил кружку. Я не благодарил — но чешуйчатая рука всё равно стирала пот со лба. Он не засыпал — но глаза его закрывались всё чаще, тяжелее.

Наконец, посреди ночи, когда воздух в комнате стал почти ледяным, Я пробормотал, едва слышно:

— Ты не обязан меня любить…

Грайнот не ответил.

— …но ты всё равно рядом. Почему?

Тишина затянулась.

А потом, всё тем же ровным, уставшим голосом, Грайнот сказал:

— Потому что я тебя люблю.

И я снова разрыдался.

***

…На следующий день горячка прошла так же быстро, как и пришла. Я проснулся с утра, не увидев ГРайнота рядом — но зная, что он все еще где-то здесь.

Я помылся, убрался в комнате, и приготовил вещи к отъезду.

…С дуру забыл зарядить телефон, пришлось поставить на зарядку.

В это время, в комнате возник Грайнот — с пакетом всякой жрачки.

— Эй герой, ты как? — спросил он, со слабой улыбкой.

— Да вот. Перезаряжаюсь. Залечиваю раны — и жду, пока можно будет залечить твои. А ты?

— Принес тебе «топливо» для твоей «перезарядки» — сказал он, — как же у вас, людей, все-таки, неудобно с вашими купюрами… особенно когда тебе приходится чередоваться между яещрицой и невидимкой.

— Когда стану президентом, — обязательно буду топить за инклюзивность для драконидов, — ответил я.

Затем подошел — и обнял Грайнота.

— Прости за то что я вчреа тебя чуть не… ну, знаешь… в очередной раз не сделал непопровимое.

Грайнот обнял меня в ответ, его чешуйчатые руки бережно обхватили мои плечи.

— Нам обоим есть за что просить прощения, — тихо сказал он. — И, может быть, в этом и есть настоящая любовь.

Я кивнул, не разрывая объятия. Что-то изменилось между нами — как будто стена, о существовании которой мы даже не подозревали, наконец рухнула. И за ней оказалось не пустота, а более глубокая, более настоящая близость.

— Так что, — сказал я, отстраняясь и беря пакет с едой, — домой?

— Домой, — кивнул Грайнот. — Но сначала…