Глава 3 - О маленьких случайностях (1/2)
Дома Ханако аккуратно развернула сложенный кусочек ткани — и замерла. В углу, вышитый серебристой и красной нитью, сиял герб знаменитого клана. Её руки задрожали, сердце болезненно сжалось, и снова захотелось заплакать. Та добрая, утешающая незнакомка… оказалась Учихой.
Она выдохнула, как после удара, и, сжав дрожащими пальцами испачканную слезами тряпочку, направилась в ванную. Там, всё так же молча, начала стирать платок — осторожно, тщательно, будто старалась отмыть не только ткань, но и тревожную догадку, что пронзила её сердце. Высушив, она повесила его на крючок, а сама вернулась за учёбу.
День только начинался, и это, как ни странно, придавало силы. Ханако прорешала ещё сотню примеров, пробежала множество кругов вокруг дома, метала сюрикены, стараясь попадать исключительно в центр. Чакра подчинялась чуть охотнее, дыхание не сбивалось с первых шагов, а рука больше не дрожала, когда надо было точно метить в цель.
Она чувствовала, как внутри поднимается новый прилив сил. Старания, наконец, начали давать плоды. Это чувство — до того окрыляющее, что Ханако почти подпрыгивала. Всё получалось чуть лучше, чем вчера. Даже немного — но лучше. А значит, не всё потеряно. Был шанс стать «особенной».
На улице уже вечерело, но солнце ещё не до конца зашло за горизонт. Подаренный платочек уже полностью высох. И тогда Ханако решила, что надо поблагодарить добрую тётю и всё-таки вернуть отданную вещь. Как бы тяжело ни было, так будет правильно.
Родители одобрили её намерение и даже собрали небольшую корзинку с фруктами — знак благодарности женщине, которая поддержала их дочь. Ханако осторожно несла её, придерживая сверху ткань — уже не просто платок, а символ неожиданной доброты, так ранящей своей принадлежностью.
Смеркалось. Закатные лучи аккуратно мазнули по крышам зданий, окрашивая город в медовые оттенки. Родители тем не менее отпустили Ханако с условием, что она сразу же вернётся. Девочка кивнула и отправилась в сторону района Учих.
Там было удивительно тихо, и Ханако осторожно прошлась по улочкам, сжимая корзинку в руках. Первой, кого она встретила, была женщина с усталым лицом, будто бы чем-то встревоженная. Девочка описала свою незнакомку и показала платок. Женщина лишь кивнула и указала на нужный дом… Ханако нахмурилась, стиснув зубы, когда узнала что эта милейшая тётя была мамой ненавистного ей Саске! Вежливо постучавшись, она вошла внутрь. Та женщина выглядела обеспокоенной.
— Ханако? — в её глазах был ужас. — Что ты здесь делаешь?
Девочка не успела объяснить и протянула корзинку, а платочек держала в руке. Женщина выхватила у Ханако подарок и поставила на пол, опустилась перед девочкой на колени и, крепко схватив её за плечи, заговорила:
— Беги! Беги, Ханако, отсюда немедленно! И ни в коем случае не оглядывайся!
И Ханако стало страшно. До оцепенения, до мурашек под кожей. Страшно не только от слов женщины, но и от её голоса — напряжённого, надломленного, как треснувшее стекло. От звуков на улице, от приглушённых криков и шорохов, будто что-то надвигалось — быстро и неотвратимо.
Солнце уже почти скрылось за горизонтом, на улицах повис полумрак. В этом тусклом, пепельном свете всё казалось неестественным.
Забыв о платочке, девочка развернулась и побежала, путаясь в собственной обуви, падая, сбивая колени, захлёбываясь беззвучными рыданиями. Хотела закричать, позвать маму, но из горла не вырвалось ни звука — только сиплый вдох. Горло перехватило страхом.
Ханако прижалась к холодной стене какого-то дома, спряталась за выступ, вжимаясь в камень так, будто могла исчезнуть в нём. Её руки дрожали, крошечное тело сотрясали судороги. Пальцы вцепились в платок, теперь снова в её руках — как в единственную ниточку безопасности, оставшуюся в этом мире.
— Мама… — прошептала она сквозь слёзы, сдавленно, почти беззвучно, — мама, пожалуйста…
Но мама не приходила.
Солнце зашло. Тьма легла на город, крики стихли и всё стало тягуче-глухим, как в забытом сне. Ханако вылезла из укрытия и увидела двух людей на улице
Один из них был в маске. В тот миг, когда их взгляды встретились, девочка поняла: она не выберется отсюда. Она умрёт. Сердце застучало так громко, что заглушало всё вокруг. Из-за маски светился один глаз — яркий, как раскалённый уголь, алый и страшный. Он смотрел не просто в лицо — он пронзал насквозь. В этом взгляде пульсировала ярость. Её будто сковало — невидимой липкой силой, прижало к земле. Лодыжки словно вросли в камень. Стало холодно. До ломоты в суставах. Будто в нос попала ледяная вода — тело не слушалось.
Он приблизился так близко, что Ханако не успела даже выдохнуть. Девочка сильнее сжала платочек и зажмурилась, когда почувствовала ужасную, острую боль в плече и противный лязг металла. С её губ сорвался крик. Слёзы покатились против воли, она увидела, как в её руку вонзилась катана, и рядом стоял другой мужчина.
Ноги перестали держать, она зарыдала, в полумраке услышала слова: «Мадара! Она — не Учиха» — и мир перед глазами потемнел.
Девочка очнулась на холодной земле. В руках ничего не было, что-то плотно сжимало её плечо. В какой-то несвойственной ребёнку манере отметила — перевязка. Мысли были удивительно четкими, без какого-либо ужаса. Боли не было.
Она почему-то вообще ничего не чувствовала, но силы в ногах не было, отчего подкашивались колени.
Ханако сжалась, маленькими пальцами нащупала «место», где полоснула катана, и хоть небрежная перевязка должна была защитить рану. Девочка инстинктивно сжала руку, медленно попытавшись встать. Звёзды осыпали небо, редкие и далёкие. Было уже давно за полночь, и погода была до омерзительно холодной… Она поднялась и медленно пошла вперёд на дрожащих ногах. Чувствовала что-то теплое на пальцах, но не смотрела туда, и медленно шла, проглатывая аккуратно подступающий ужас.
На улицах не горел ни один фонарь. Раньше, когда Ханако гуляла с родителями вечером, город светился мягким тёплым светом — под ногами лежали золотые дорожки, от фонарей шли длинные тени. Сегодня же — тьма. Сплошная, вязкая, как сажа. Казалось, город сам затаил дыхание.
Она шла наугад, почти наощупь, едва держась на ногах. Вдруг из темноты послышались голоса — взрослые, мужские, обеспокоенные. Ханако попыталась окликнуть их, но в горле пересохло так сильно, что вместо слов вырвался какой-то хриплый, рваный звук, почти лай. Она и сама не поняла, что сказала — если это вообще были слова.
Но её услышали.
Несколько мужчин подошли, переговариваясь между собой — кто-то приглушённо звал, кто-то уже торопливо шагал к ней. Один из них посмотрел презрительно на девочку, нахмурился… а потом резко замер. Его глаза расширились. Он указал пальцем в её руку — и его товарищ, заметив это, согнулся, прикрывая рот ладонью, закашлялся так, будто его вырвало. Они начали яростно шептаться между собой. В интонациях их голосов проступали ругань и паника, хоть слова она уже не слышала — сознание мутнело.
Ханако почувствовала, как что-то тревожное поднимается внутри. Её колени подогнулись, и только на каком-то чуде она удержалась на ногах. Мужчины всё ещё не могли оторвать взгляд от её руки. Она попыталась что-то объяснить, сказать хоть слово — но язык словно одеревенел. Второй раз удержаться не получилось.
Перед глазами померк свет. Ханако пошатнулась и рухнула. Всё, что она запомнила — это глухой, тяжёлый звук собственного тела, падающего на землю. Боли не было. Ни страха. Ни мыслей.
Очнулась в белом. Потолок был ровный, ослепительно светлый. Больничный. Возле неё кто-то плакал — монотонно, как ветер, что стелется по крышам. Протяжный, надрывный женский плач. Мать. Узнала сразу, даже не открывая глаз. Голос дрожал, будто мама задыхалась от горя. Отец стоял рядом, молча. Лицо у него было каменное — напряжённое, уставшее, словно он вдруг стал старше лет на двадцать.
Ханако попыталась подняться, но едва шевельнулась — как на неё навалились взрослые. Один придержал плечи, другой начал осматривать лоб, заглядывать в глаза. Кто-то торопливо заговорил, вперебой:
— Как ты? Что случилось?
Она заплакала. Сначала от непонимания, потом — потому что лица у всех были до того напряжённые, что стало страшно. Слова людей звучали как-то неестественно, наигранно ласково, и это обострённое ощущение чуждости резануло по сердцу. Что-то в ней сжалось, как цветок на морозе.