Взмах 1 (1/2)

***Кафельный, до блеска начищенный белоснежный пол рябит перед глазами. Множество абсолютно одинаковых чёрных ботинок превращается в одну единую кашу, разливаясь тёмным, грязным пятном на полу церкви.

Нил проводит рукой по плечу и сжимает пальцы, пытаясь продавить сейчас кажущуюся такой неудобной ткань формы, чтобы ущипнуть себя. Но усталость, волны бессилия и желание свалиться на колени, разбить их в кровь, никуда не деваются. Только глохнут за монотонным голосом Просветительницы, имя которой, кажется, Лола или Лили.

— Когда грехи людей сложились воедино, на землю обрушилось наказание за всю грязь, что копилась в душах нечистых людей, — давно заученное начало, неизменное вот уже триста тридцать шестой день пребывания Нила здесь.

Шелест. Едва различимый за тихим писком в ушах и за сбитым от боли дыханием. Выворачивает. Как никогда раньше. В груди разливается жар, который должен вернуть Нилу все потраченные силы. Но сегодня, похоже, в качестве наказания, из него вытянули слишком много энергии. Во благо, конечно. Как иначе? Ведь он — провинившийся бескрылый, которому нужно было напомнить не только о послушании, но и том, что то, что за его спиной так и не раскинулись крылья, не освобождает от обязанностей Послушника: быть полезным Церкви, Первородному Ангелу и миру.

Проезжаясь ногтями по плечу, Нил вновь безуспешно старается добраться до кожи, лишь бы растереть, вернуть то тепло, которого его лишили. В голове трещит от собственного надрывного крика, о котором напоминает саднящее горло, и эхом звучащие наставления Надзирателя, что отчитывает его за сворованное лишнее одеяло, призывающий его быть послушным ангелом, раз он был избран самим Прародителем.

— Гниение душ вызвало гниение земли. Это было наказанием за наши провинности, — уверенный голос одного из Послушников разрезает плотно скопившийся вокруг Нила холод.

— Мир прогнил насквозь, закровоточили зловонные язвы, из которых ринулись монстры, порождаемые человеческими пороками, — тише, тоньше, девичий голос, от которого в висках начинает болезненно пульсировать.

Дрожащая челюсть напоминает о себе хаотичными ударами зубов друг об друга, пока Нил мысленно подгоняет каждодневную молитвенную церемонию во имя Ангела Спасителя. Быстрее, чётче можно проговаривать наизусть заученные строки первобытной истории. Быстрее, чётче можно провести этот надоевший обряд, чтобы Нил мог скорее вернуться в комнату и запрятаться под одеяло, которое стащил и за которое получил наказание. Ведь никто не виновен в Академии, что он мёрзнет сильнее других братьев и сестёр. Он не смел просить о лишнем, а опускаться до кражи и подавно.

— Всё живое начало загнивать. Реки обратились в яд, воздух выжигал людские лёгкие, — громче, воодушевлённее, с нотками злости на конце отзывается другой крылатый Послушник.

— Тогда явился он! Во имя спасения всего человечества! Родился из молитв светлейших, оставшихся чистыми людей, — вновь монотонный, но такой нежный, обволакивающий голос Просветительницы, от которого тошнота подступает к горлу. — Первородный Ангел — Тэцудзи, что силою своей принялся залечивать земельные язвы.

Судорожный выдох срывается с губ, онемевшие пальцы отпускают многострадальное плечо. Рука безвольно опадает, пока всё, на чём Нил может сфокусироваться, — это разливающееся тепло в груди, от которого подкашиваются ноги, а пол Церкви теряет чёткие очертания.

Шелест чужих крыльев разрезает густой воздух. Стук зубов друг об друга медленно стихает, пока к горлу подступает мольба. Мольба дать уйти, просьба более не стоять среди других Послушников. Нил знает — ему нужно всего час и спокойствие. Час, в течение которого его будет трясти то от сводящего кости мороза, то от жара, что словно разъедает изнутри, пытаясь вернуть потерянную ангельскую силу в его непослушное тело.

— Боролся он. И день, и ночь, и все ныне святые двадцать три дня. Пока не понял, что силы его иссякают, а язвы не заживают, — сипло, сбито, слишком медленно. Голос Послушника, что находится в одном ряду с Нилом — среди бескрылых.

Глаз дёргается. Нил вынуждает себя поднять взгляд, когда понимает, что голова начинает кружиться от вида незамысловатых извитых фигур на кафеле. Промаргиваясь, терпит неудачу, пытаясь вдохнуть ледяной воздух церкви в пылающую грудь. Пытается найти, за что ухватиться бы взглядом, чтобы отвлечься.

— И понял Он, что гниль в людях. В их душах. Они питают язвы, порождают кровожадных монстров. Сами ведут человечество к неминуемому концу.

Шелест. Отдалённый, тихий.

И Нил видит крылья. Самые ужасные, какие ему доводилось когда-либо видеть: жилистые, почти лишённые перьев; вечно красные, воспалённые, сверкающие от влажности, едва-едва шевелящиеся за белоснежной, невесомой на вид тюлью. Тюлью, которая, несмотря на прозрачность, скрывает её — девушку, лица которой ни Нил, ни кто-либо, с кем ему удалось найти общий язык, никогда не видел. Но она здесь всегда. Спрятанная, но на виду у всех. Её лица не видно, но зато крылья, выставленные напоказ, продолжают напоминать, что здесь неважно, кто ты, что ты и какой ты человек. Крылья — вот что характеризует тебя.

Её — некрасивые, устрашающие. Но тем не менее она заняла это место — возле алтаря, укрытая божественной вуалью, за которой различаются лишь хрупкие плечи, бледная кожа и белые волосы, окрашенные на концах во что-то, что Настоятельница так любит называть очернением.

— И возгорелся гнев его на люд. На наше бессилие и порочность. Мог он стереть с лица земли всё человечество, но сердце его чище всякого живущего когда-либо человека, — нежно, почти любовно, нараспев, где-то спереди.

— И дал он выбор: остаться среди язв, продолжая разлагаться вместе с ними, или последовать за ним, отказаться от прошлого и начать жизнь заново, в служении ему, в чистоте и любви ко всему миру.

— Те, кто выбрал очищение, вознеслись с ним на возведённый под небесами парящий остров — Верхний Ярус. Дом, где сотни людей нашли для себя спасение, — чётко, громко, так пронзительно, что заставляет Нила поёжиться от решительной интонации. Решительность служить, всегда слепо следовать за Прародителем.

Шелест.

Нездорово розовые крылья девушки, которую Просветители зовут великой святой Грешницей, что даже в своём грехе тянется к вере, к спасению, даже несмотря на гниющую изнутри душу, сдвигаются. Болезненно медленно, являя прожилки и кости. Перо опадает ей под ноги. Наверное, оставшиеся можно посчитать, чем Нилу и стоит заняться, чтобы отвлечься от того, как знобит его тело, почти подбрасывая посреди церкви.

Одно. Два. Три.

Укол в груди, который вынуждает его оторваться от рассматривания некрасивых крыльев Грешницы. Нил судорожно выдыхает, вновь ощущая леденящий воздух, который сковывает его руки, что вновь тянутся к плечу. Но взгляд Просветительницы, которая, растягивая губы в мягкой улыбке, заставляет Нила тоскливо заметить: её глаза, сверкающие в свете ламп, которые, наверное, будет питать забранная сегодня его сила, пусты и холоднее, чем стены церкви. А то, что облачённая в белые, кажущиеся невесомыми одежды, женщина впирает в него взглядом, значит только одно — его очередь.

— Те же, кто усомнился, — голос предательски вздрагивает, скрип зубов эхом разносится то ли по всей церкви, то ли только в голове Нила. — Остались внизу. Среди развалин, поглощённые своими грехами, среди монстров, которых сами же и питают. В гнили, что зовётся Нижним ярусом.

Нил не задумывается. Ни на секунду не сбивается. Одно и то же. Те же самые фразы, одни и те же строчки. Язык сам двигается, губы складываются в нужных словах, а смысл их давно утрачен.

Только когда видит на лице Просветительницы улыбку и замечает в уголках глаз довольство, Нил опускает занывшие от напряжения плечи и косится в сторону. Подальше от Грешницы, от пола, от ярких, белоснежных стен. Куда-нибудь, где он сможет найти, за что зацепиться, лишь бы не свалиться позорно на пол, не разбить себе голову и не заслужить ещё уйму наказаний за то, что он посмел прервать каждодневную службу.

И он находит. Находит парня, что стоит в соседней колонке, через четыре ангела вперёд от него. Его крепко сжатые кулаки, опущенный в пол взгляд и разорванные на пятках ботинки заставляют Нила задержать взгляд.

Приходится прищуриться, чтобы разглядеть его. Его, чьи руки спрятаны под плотной чёрной кожей перчаток. «Рукавицы смирения» — так их назвал когда-то один из Просветителей, который долго и нудно рассказывал об ангельской силе, о её пользе и вреде, о том, что есть те, чья сила разрушает и самого носителя, и окружающих. Потому приходится прибегать к ухищрениям, которые помогают спасти. Других ангелов, людей и самого обладателя силы.

— Так почему же мы здесь? Почему у нас есть крылья, а у них нет? — на распев, словно намереваясь начать завывать молитвенную мелодию, выкрикивает Просветительница.

— Мы — избранные, мы приняли его милость. Мы здесь для того, чтобы служить ему, чтобы не дать миру умереть, — в ушах глохнет. Голоса воедино складываются в одну грохочущую в груди фразу, а Нил едва успевает сообразить, чтобы хотя бы зашевелить губами. Безмолвно. Всё равно его звуки затеряются среди сотни ангелов, что собраны сегодня здесь. Ещё сотни где-то среди домов Верхнего яруса. Ещё какое-то количество внизу, где сражаются с монстрами. Во благо Нижнего яруса.

— Почему мы должны служить ему?

— Мы должны быть достойны его милости! Мы обязаны сохранить построенный им порядок. Наша сила, наши молитвы, наше послушание — это плата и его благословление. Наши крылья — напоминание, что наши души выбрали свет, — Нил сбивается, перестаёт двигать губами. Всё ещё не отрываясь от разглядывания заинтересовавшего его парня, замечает, когда тот поднимает лицо, кожаную полоску. Чёрный ремень тянется от уха до уха.

— Почему люди Низа не могут подняться к нам и жить наравне с нами?

Нил вздрагивает, когда тёмные глаза парня пронзают его. Цепкий, злобный взгляд проезжается по телу, оставляя ноющий след на оледеневшей коже. Тот смотрит, даже когда Нил ударяется о позади стоящего ангела. Смотрит, когда Нил открывает рот, чтобы вместе со всеми произнести:

— Они должны захотеть очищения сами! Они должны доказать свою готовность подавить гниль, отказаться от тьмы и признать свет Прародителя! Наша задача — своим примером проложить для них путь к очищению!

В ремне незнакомца оказывается небольшое металлическое отверстие в области рта, благодаря которому Нилу удаётся заметить, что губы парня не двигаются. Остаются сжатыми в тонкую бледную полоску, что теряется на почти белой коже. Прежде таких приспособлений Нил не видел, потому принимается рассматривать. Не прерывается, даже когда уголок рта парня дёргается в явном раздражении, а цепкие глаза транслируют вполне себе ясное предупреждение.

— Почему ты не говоришь, дитя моё? — голос Просветительницы нежно ласкает уши и разбивается об бездушные стены. — Тебе ведь дали время выучить нашу историю.

Нил замечает, как вздрагивают плечи парня. Просветительница, ласково касаясь его руки, привлекает внимание того к себе. Нил сглатывает, судорожно выдыхая, когда его наконец выпускают из плена тёмных глаз. Но сам он отрываться не намеревается. Не тогда, когда видит, как грубо бескрылый Послушник скидывает руку со своего тела, не тогда, когда ему удаётся вновь разглядеть рукавицы смирения, не тогда, когда парень, вздёргивая на половину неровно выстриженной головой, приглушённо шипит:

— В наморднике.

Шелест.

Множество крыльев разом сдвигаются, а поражённые шёпоты ангелов эхом разносятся по церкви, пока светловолосый парень, словно в подтверждении своих слов, запускает пальцы под ремень на лице и тянет в сторону.

— Ты Новобранец, — мягко говорит Просветительница. Нил замечает, как дёргаются уголки её глаз, как на дне пустых стекляшек различается что-то похожее на раздражение. — Но это не освобождает тебя от молитв, послушания и соблюдения правил. Твой путь только начинается. Начни его не со греха, дитя моё. Как твоё имя, Послушник?

Нил прикусывает язык, вспоминая, как в первый его день его поймали на том же — на непоколебимости, слепоте души, как назвали это Надзиратели. Он прекрасно помнит, как прирос его язык к нёбу, как каждое слово, что неискренне скакало от Послушника к Послушнику, отзывалось протестом. Губы щипало от того, как сильно он их кусал, лишь бы не соглашаться. Непонятно с чем, ведь первый его день был полон страха, потерянности и тумана. Тумана неведения, в котором оказывается любой Новобранец, что оказывается здесь без единой крупицы памяти о том, кем он был до того, как ангельский свет избрал его.

— Просветительница, — выдыхает Нил, всё ещё чувствуя, как в груди разрывает от тепла. Тревога разъедает изнутри, напоминая, что он должен держать рот на замке. Но он не может. Не хочет. Чётко проговаривает сказанное когда-то Просветителем, спасшим его от наказания. — Каждое слово о Первородном Ангеле должно быть искренним и чистым. Если он не желает открывать рта сейчас, то значит его душа ещё не до конца приняла весь подаренный ему свет. Зачем осквернять молитву? Пусть слушает и впитывает, а когда грех будет подавлен, голос его будет звучать вместе с нами, станет оружием для Прародителя. Разве не так правильно, Просветительница?

Две пары глаз: пустые и злобные. И смотрят прямо на него, вынуждая вновь прикусить язык. С пустым взглядом Просветительницы, которая тут же вновь растягивается в нежнейшей, слащавой улыбке, справиться оказывается в разы проще, чем с заметно темнеющими глазами Новобранца.

Нил чувствует это — его презрение. Видит в сжатых губах, в расправленных плечах и в подрагивающих кулаках. На дне карих глаз Нил различает плескающуюся ненависть и что-то, что отрезвляет его напоминанием — его никто не просил вмешиваться. Но в свой первый день Нил не просил затыкать его, пресекать праведными фразочками, которые, глядя ему в глаза, словно вдолбил в голову тот Просветитель Дэвид.

Нил не просил. Но и к наказанию, вероятно, он не был готов. А тот мужчина, который словно вовремя оказался в церкви, тоже не спрашивал, прежде чем заступиться за новоприбывшего. Напуганного тем, что с утра не знал даже своего имени.

— Верно, — ласково шепчет Просветительница, согласно качая головой, пока шелест её крыльев позволяет Нилу прийти в себя. — Ты прав, Послушник Нил. В твоих словах слышится свет и преданность. Уверена, что вскоре Прародитель всё же взрастит в тебе крылья.

Перешёптывания непривыкших к какому-либо отхождению в молитве, которая каждый день начиналась и заканчивалась в тишине, начинают горечью скапливаться в голодном желудке Нила. Его ослабшие ноги теряют последние крупицы собранной кое-как силы, потому, сосредотачиваясь на огне, что кипит в груди, Нил вновь опускает глаза к ненавистно сверкающему от чистоты полу и сглатывает.

Ему приходится повесить голову, бросить вниз руки, чтобы не свалиться. Это впервые, когда после наказания его направляют в церковь. Впервые, когда понимает, что говорить, оказывается, слишком энергозатратно.

И даже как бы не хотелось поднять глаза на того парня, чей взгляд Нил продолжает ощущать ожогами на холодной коже, он смиренно впирает в пол. Жмурится, чтобы прекратить верчение, сосредотачивается на голоде, который среди всевозможных ощущений сейчас кажется самым понятным.

Шелест.

Холод от поднявшегося ветра, который возникает из-за одномоментно поднятых крыльев тех ангелов, которые удостоились чести их заиметь. Нил обнимает себя за плечи. Осмеливается всего раз оторваться от пола, чтобы заметить — карие, цепкие глаза Новобранца ненавидят его через мельтешащие туда-сюда крылья Послушников, что вместе с Просветительницей завывают молитву во славу Первородного Ангела.

Служба заканчивается, но этот момент Нил упускает. Как и то, как успевает покинуть церковь. Вероятно, движимый толпой ринувшихся на завтрак ангелов, он, как и обычно, поддался этому потоку, позволяя его вынести. Подальше от церкви, от монотонной молитвы, пустых глаз Просветительницы. Туда, где он сможет найти дорогу до своей комнаты, где укутается в двойное одеяло.

Ступая по мраморному полу, Нил начинает различать новые узоры. Узоры, которые обозначают одно — его вынесло в коридор, ведущий в Академию. Это место сложно спутать с чем-либо, помимо скачущих по кафелю завитушек, здесь слишком пусто, холодно и отчего-то именно здесь Нил никогда не может справиться с бегущим по коже морозом. То ли от снующего туда-сюда ветра, что тянется не пойми откуда, ведь здесь нет окон. То ли от чересчур яркого белого света, что бьёт по глазам, заставляя неизбежно потупить взгляд в пол.

Здесь слишком много ламп с энергией, которую давно научились использовать в качестве источника света. Слишком много для пустого коридора, где есть только мраморный пол и блестящие стены. Где нет ни картин, ни статуй. Лишь давящая холодная атмосфера.

За шелестом крыльев Нил успевает уловить едва различимое облегчение: ноги стали твёрже, окоченевшие руки вновь начинают нормально двигаться. Прикрыть глаза, прислушаться к тихим переговорам сестёр и братьев — вот спасение Нила от головокружения, тошноты и озноба. Говорят, что если начать двигать своими крыльями, то можно спастись от замерзания, только вот Нил уже почти год не может отрастить их.

Это нормально, заверяют его Просветители.

Но это истощает больше, чем если бы Нил боролся с другими ангелами крыло к крылу где-нибудь на Нижнем ярусе. Потому что каждонедельные ритуалы по забору энергии у бескрылых на обеспечение силой купола, оберегающего Верхний ярус от испарений гнили из Нижнего, на обеспечение светом или ещё чего-то во благо королевства — выматывают. Нил видел тех ангелов, которые возвращаются с поля боя, и они не выглядят так, словно готовы отключиться в любой момент на полу.

Крепкая рука опускается на плечо Нила, заставляя вынырнуть из размышлений. Вынуждает затормозить и покачнуться на не до конца окрепших ногах. Поднимая взгляд, Нил замечает, что дверь в Академию вот, совсем близко. Но он не может сдвинуться. Лишь наблюдает, как Послушники потоками покидают злосчастный коридор.

Молниеносно в голове проносится мысль, что есть шанс, что тот Послушник, за которого Нил вступился, решил высказать всё, что думает о нём. Но Нил различает его криво обрубленные волосы, что при каждом его движении касаются подбородка в толпе. Новобранец, прямо держа голову, проходит мимо и теряется за дверью.

— Послушник Нил, — тихий голос раздаётся рядом с ним, а затем Нил узнаёт этот пряный аромат, от которого тут же болезненно скручивает желудок.

Отшатываясь, он вспоминает, как грубо откинул руку Просветительницы тот блондин, и почти жалеет, что в нём недостаточно силы, чтобы повторить. Чтобы Просветительница Бетси перестала касаться его и без того оледеневшей кожи. И так любое движение сейчас ощущается чертовски неприятно.

Дыхание сбивается, глаза безуспешно бегают по ненавистному коридору, пытаясь найти, за что ухватиться. Лишь бы не смотреть на неё — на ту, с которой Нил предпочитает никогда не пересекаться. Но вынужден. Каждые три дня, потому что он бездарный бескрылый, который всё никак не может проявить свою силу на всю мощь и просто занимает стены Академии. Конечно, ему хоть миллион раз могут сказать, что это нормально, что иногда на то, чтобы прорезались крылья, требуется три года, но Нил понимает, замечает в мелочах, что быть бескрылым слишком долго — слишком стыдно.

— Послушник Нил, — повторяет Просветительница и обступает Нила, чтобы оказаться с ним лицом к лицу. — С тобою всё в порядке, дитя моё? Ты бледен, в груди едва плещется энергия.

Эхом раздаётся стук захлопнувшейся двери, которая отрезает его от остальных ангелов, оставляет наедине с ней — с той, которая с нежной улыбкой, со сверкающими добротой глазами, каждый раз окунает Нила в ужас. В процедуру стимуляции роста крыльев.

Холодный ветер снова касается кожи, вынуждая Нила крупно вздрогнуть. Он ведёт плечом и, складывая руки на груди, с облегчением замечает, как Просветительница отступает от него. Дышать становится легче, потому что запах специй, трав и чего-то масляного прекращает щекотать нос Нила.

В глазах её беспокойство, розовые губы на бледном лице сжаты в сочувственную полоску. Но Нилу тошно, его отшатывает, пока изо рта самопроизвольно вырывается хрип, напоминая о всех криках, которыми была наполнена комната для наказаний всего несколькими часами ранее:

— В порядке. Желудок ноет от голода, Просветительница Бетси. Желаю вкусить скорее дарованную нам за службу продукты.

— Сегодня я ожидаю тебя, — мягко сообщает она, а Нил вновь делает шаг назад. Пальцы впиваются в плечо, неприятно проезжаясь по едва зажившим синякам. — Ты будешь в порядке? Или мы можем перенести на…

— Нет! — надорванный голос разбивается об голубые, холодные стены и опадает тяжестью на грудь Нила. — Нет. Сегодня. Сегодня буду в норме, Просветительница.

Захлопывая рот, Нил чувствует, как зубы больно клацают друг об друга и задевают кончик языка. Привкус крови, незажившие болячки во рту от попыток заглушить крики напоминают ему — быть к этому готовым невозможно. И уж если у него есть вариант пережить это скорее, а затем замертво свалиться на кровать, не мучаясь от бессонницы из-за грядущей процедуры, то Нил предпочтёт его.

— Как пожелаешь, — отзывается Просветительница и, вновь проезжаясь колючим поглаживанием, сжимает его плечо. — Но если для тебя это будет тягостно сегодня, то ты можешь прийти ко мне и сказать об этом. Мы найдём другой день для тебя, чтобы попытаться взрастить твои крылья, Послушник Нил. Не терзай себя слишком сильно, моё милое дитя.

Нил сглатывает и чувствует, как губы тянутся в улыбке. Дрожащей, сводящей его щеки от неискренности и наигранности. А пальцы больно впиваются в кожу под формой, которую Нил иногда хочет разорвать. Он ненавидит голубой цвет, а вся его одежда других оттенков не насчитывает. Как и у любого другого ученика Академии.

— Благодарю вас, Просветительница Бетси. Но со мною всё в порядке, — привкус крови расплывается во рту сильнее, заставляя задуматься, от языка ли это, от его надорванного горла или от лжи, которой пропитано каждое слово Нила. — Благодарю за беспокойство. Да благословит вас Первородный и его Глас.

Он выворачивается, заставляя руку женщины соскользнуть. Быстро кланяясь, чувствует, как в голове вновь начинает шуметь, а проклятый пол опять расплывается перед глазами. Ноги сами сдвигаются, ударяясь носком об пятку, когда Нил слышит её благословение в ответ.

Тяжёлый удар раздаётся за спиной. Отрезает Нила от злополучного коридора, отчего на мгновение он позволяет себе опустить плечи и сделать глубокий вздох, чувствуя, как снова обжигает его внутренности.

Несколько шагов, пока перед глазами продолжает виться вереница из братьев и сестёр, которым не терпится насладиться своим завтраком. Желудок Нила сжимается, когда он думает о еде. Во рту в мгновение становится сухо, а затем кислота подступает к горлу. Его голодное урчание глохнет за голосом за спиной, что так похож на нежную интонацию Просветительницы Бетси. Звук складывается во что-то подозрительно похожее на его имя, но Нил уже не слышит, что бы ему там не пытались сказать.

Он срывается с места, чувствуя, как всё его тело становится в разы легче, а об усталости больше и речи не идёт. Пятки больно бьются об кафель, словно между полом и его кожей нет толстого слоя подошвы увесистых ботинок. Нилу кажется, что он может ногами посчитать каждый кафельный квадратик, рассказать о каждой трещине на ступеньке мраморной лестницы.

Давящие стены, покрытые белоснежной краской, от которой глаза постоянно щиплет, теперь мелькают с бешеной скоростью, пока Нил, не разбирая дороги, бежит. Бежит куда угодно, лишь бы подальше от коридора, от церкви, от того.

Замирает возле двери, ошалело глядя на свою незаправленную с ночи кровать. Словно видя её впервые, будто бы не различая новое одеяло, что неаккуратно затолкано под подушку, Нил ещё несколько секунд впирает перед собой. Только когда ноги подкашивает, когда пол оказывается чересчур близко, а ладони обжигает от удара об кафель, Нил отмирает.

Ему приходится тащить себя, своё одеревенелое, непослушное тело, которое невозможно сейчас никак поднять. Колени саднит, но после всякая чувствительность в них испаряется, сменяясь покалыванием, но Нил всего лишь мельком обращает на это внимание. Его глаза сосредоточены на одном — на шерстяном одеяле, на неудобной подушке и на разъедающем ощущении в груди, от которого хочется то ли навсегда заткнуться, то ли завыть, прося. Но только о чём? Нил смутно цепляется за обрывки мольбы о пощаде, но как только его пальцы укалывает мягкая ткань одеяла, он обо всём забывает.