8 (2/2)

— Я не вижу исполнения моего приказа. - он ей уступать не намерен.

Её раздражает эта идиотская принципиальность. Неужели она кому-то помешает своими занятиями? Вот, Дженни — тоже боец, хоть и девушка. И ничего! А она ведь даже не «старшая».

— А что ты видишь? - играется с ним Лиса, будто не она стоит сейчас перед грозным лидером Адиса почти что голой. Будто не она ослушалась его приказа и в любую секунду может вылететь за ворота пулей без вещей и Розэ. А ещё хуже — вместе с Розэ.

Она смотрит на него с вызовом, нахально осматривая его лицо: темный опасный взгляд, непоколебимость во всей его сущности и глубокий шрам, свидетельствующий о том, что Чон действительно пережил что-то страшное.

Чёрт, и когда она успела настолько осмелеть? Или это Чонгук так на неё действует?

Она хитро щурится и смотрит на лидера, который наглеет в ответ и специально медленно опускает свой взгляд, очерчивая глазами светлую шею, выпирающие ключицы, аккуратную грудь, идеально смотрящуюся в черном топе, впалый живот с виднеющимися рёбрами и тонкие, длинные до одурения, ноги.

Все бы ничего, если бы не десятки синяков и гематом «красующихся» на ее нездорово худом теле и несколько шрамов, которые уже никогда не заживут.

Ключицы, живот, ноги...

Черт.

Когда и как это с ней произошло?

Как бы там ни было, это точно случилось не в Адисе.

Чонгук сводит зубы, из-за чего скулы остреют, словно лезвие ножа.

Его глаза хаотично двигаются от одних шрамов и гематом к другим, он словно пытается понять по глубине, цвету и местоположению как и кто мог их оставить.

Он не замечает сейчас, не вспомнит и после, насколько долго задерживает дыхание, пока осматривает её истерзанное тело.

Пепельница замечает замешательство и непонимание в его обычно нечитаемом взгляде.

Она его совершенно не стесняется. Плевать куда он смотрит, что видит. Ей все равно настолько, словно она прямо сейчас может спокойно снять оставшиеся вещи с себя и продолжить безмятежно стоять перед ним на расстоянии вытянутой руки и даже ближе, что совершенно точно Чонгука не удивляет, особенно, если учесть с какой легкостью она говорила о минете и сексе в первую их встречу.

Он больше не сосредотачивается на происхождении ее шрамов и отказывается связывать все что знает о ней воедино.

Теперь она здесь. В безопасности. Остальное его совершенно не касается. Пепельница теперь житель Адиса. Семья. Значит приструнить и защитить ее — его первостепенная задача.

Чонгук в один миг поднимает свой взгляд обратно на её лицо, задерживаясь немного на губах, только сейчас замечая шрам и там, а затем въедается темнотой собственных глаз в её.

Лиса до последнего ожидает вопросов, но вопреки её догадкам — он никак не комментирует то, что видел секунду назад. Он просто отвечает на вопрос.

— Дуру, которая скоро вылетит из Адиса, если не прекратит своевольничать. - предупреждает он в очередной раз.

— Даешь третий шанс? - все еще играется она, цепляясь за его «если». Лиса ходит по тонкому льду, сама не понимая зачем. Резервного безопасного места у неё нет.

Лишится Адиса — лишится всего.

— Последний. - отвечает Чонгук. На провокации не поддается. — Не играй со мной. Это плохо кончится. Я все сказал. - он разворачивается и выходит из комнаты.

— Я все сказал. - коверкает пепельница и тяжело вздыхает.

Ну раз с бойцами нельзя, то можно справиться и без них.

***

Flashback

Они прожили в доме месяц, довольствуясь минимальным количеством еды и воды. Брали всё, что находили ценного из других домов, зачищая их от мертвецов, бывших когда-то живыми. Чонгук научился убивать тварей и в конце концов — вошел во вкус, протыкая одну гнилую голову за другой. Он вымещал на них всю злость и боль, осевшие пеплом на сердце. Избавлялся ли он от них? Совсем нет, но ему хотелось пытаться. На вылазки в магазины Чоны не выходили. Прекрасно осознавали свои шансы, которых было мало. Два уставших человека с двумя кухонными ножами — не звучит обнадёживающе. Обойдя всё в округе и решив, что ждать больше нечего и оставаться нет смысла, они двинулись на поиски безопасного места, в котором смогли бы задержаться.

Главным претендентом стали дистрикты, о которых услышал старший Чон ещё от  Лероя. Друг знал, что нечто подобное должны были сделать ради спасения населения и не прогадал. Он успел рассказать Чону примерное местоположение одного из них на всякий случай, но сам наведываться туда не спешил. Ни тогда, когда они были в лавке втроем, ни перед этим. Лерой не знал ничего о дистриктах кроме того, что те якобы безопасны. Пустят ли туда «обычных» граждан или это привилегии кого-то повыше — было неизвестно. Условия пребывания там — тоже. По новостям ни о чем подобном не сообщали. «Сидите дома» - говорили они. Сучьи отродья. Им лишь бы спасти себя. Сидят там наверное в своих бункерах под землей или водой и набивают свои толстые уродливые брюхи тысячными запасами красной икры, радуясь что смогут прожить в спокойствии и достатке ещё лет двадцать, пока остальные с каждым днём умирают все в бóльших количествах, превращаясь в гниющих зомби, которые постепенно заполняют планету, вытесняя живых.

А те, кто не заразился — вынуждены скитаться в поисках еды и пристанища, корчась от боли в животе из-за голода и гадая, доживут ли вообще до утра.

Ебучее социальное неравенство.

Поэтому Лерою казалось намного безопасней сидеть в лавке и ждать конца эпидемии, точнее надеяться на него, чем идти не зная куда и зачем. План бы может и сработал, если бы не незнакомец, которого они решили впустить по доброте душевной.

Другу свою позицию он объяснил, чем заставил Чона самого задуматься над шансами. Никакой веры правительство и вооруженные силы Чону уже не внушали, особенно после того, как те бросили его детей умирать. Но так как запасы еды и воды кончаются — дистрикты остаются единственным шансом на жизнь.

Они взяли остатки еды, воды и пару кухонных ножей.

На заднем дворе одного из домов нашелся рабочий пикап и ни одной канистры бензина. Они без раздумий залезли в машину, решив заехать на первую попавшуюся заправку и залить полный бак. Желательно, чтобы заправка и бензин были, а орды зомби там не было, конечно. Но это уже как получится.

Было решено  отправиться в пятый дистрикт. Тот согласно словам Лероя располагался где-то на севере, рядом с Сеулом. Размытое местоположение, но облегчал задачу тот факт, что все дистрикты расположены на земле, а не под ней.

Чонгук заторможенно дерет ногтями нижнюю губу, смотря на поле за окном. Затем поднимается глазами выше, всматриваясь в черноту леса, который начинается чуть дальше. Казалось, все такое же как и всегда, но на самом деле —всё другое. Его взгляд цепляется за черных птиц, которые словно перепуганные срываются с верхушек деревьев и взмывают в небо, будто стараясь улететь как можно  дальше отсюда.

Жаль, Чонгук так не может.

Все что он может, это смиренно сидеть на пассажирском сидении, пока отец везет их в неизвестном направлении, драть губу и думать о тех, кого он не спас. Прокручивать все в голове раз за разом, вплоть до миллисекунды и в тысячный раз изменять ситуацию к лучшему. Туда, где все кого он любил остаются живы и сейчас едут с ним рядом, в машине, в относительной безопасности.

— Ты не виноват. - слишком громко режут по ушам слова отца. Они почти не разговаривали все это время.

Старший Чон — не хотел, младший — не мог.

— Виноват. - твердо звучит в ответ. Его уже не переубедить. Не стоит и пытаться. Это слишком. Всегда есть тот, кто виноват. И Чонгук себе давно признался «кто».

— Тогда мы оба виноваты. - сипло продолжает отец, не отводя глаз от дороги.

Маму укусили не из-за отца.

Айю и Идона оставил тоже не он.

Зараженного незнакомца в лавку пустили все также из-за Чонгука и его неуместного сочувствия.

Эти разговоры бессмысленны.

— Но как бы там ни было, нам нужно пытаться жить дальше, принимая правила нового мира. - продолжает отец.

Чонгук не меняется в лице. Оно такое же хмурое и безжизненное как и было с момента смерти девочки в том доме. А может и того раньше.

Отцовский «бред» он пропускает мимо ушей.

Разговор иссякает, толком не успев начаться, потому что Чонгук отказывается идти на контакт. Он отказывается вести какие-либо глупые разговоры, которые теперь ничего не значат. Их не вернуть теперь ничем. Ни виной, который каждый из них пытается задушиться, ни слезами, которые бесполезно лезут из глаз, ни мыслями о том, что все будет хорошо.

Уже ничего и никогда не будет хорошо.

Как можно «пытаться жить дальше», если ты умер внутри?

Как жить дальше, с осознанием, что ты убил их всех своим бездействием?

Чонгук хмурится, когда взглядом цепляется за черную точку на небе, увеличивающуюся в размере с каждой секундой.

Это, черт возьми, что?

— Что это? - спрашивает он у отца, вяло тыкая пальцем через стекло. Тот поворачивает голову и щурится, пытаясь рассмотреть летящее в небе непонятное нечто.

— Они сбрасывают бомбы. -  сразу догадывается он и слегка наклоняет голову вбок, смотря на летательный аппарат, зачем-то кивая себе же. — Пытаются их жечь. - заключает он. — Судя по тому, откуда он летел, мы на правильном пути.

Чонгук провел взглядом улетевшую мимо «железную птицу» и съехал на сидении чуть ниже. Нужно поспать хоть немного, иначе он превратится в зомби и без укуса.

***

На заправке пугающе тихо.

Начинает немного темнеть и уже совсем скоро это может стать проблемой, если не поторопиться.

Чоны вооружаются ножами и тихо выходят из машины, осматривая местность.

Чонгук вызывается пойти внутрь и поискать что-нибудь на полках, пока отец наполняет бак и пустую канистру из багажника бензином. На вопрос о том, справится ли Чонгук один, младший кидает твердое «да» и тут же направляется в здание.

Оно совсем небольшое, поэтому парня не пугает возможное наличие нескольких ходячих. Он снова чувствует, что готов попереубивать их всех, вонзая лезвие настолько глубоко, насколько возможно.

Чонгук заходит внутрь и первое, что видит — мертвых ходячих, лежащих на полу, с размозженными черепами. С одной стороны — это хорошо, не придется рисковать и убивать этих тварей, а с другой, — значит здесь кто-то был и стащил все самое хорошее с полок.

Кое-что все же осталось: пару батончиков, завалявшихся под витриной, бутылка воды и жевачки «love is».  Чонгук берет все, прекрасно понимая, что нормальной еды он не увидит ещё как минимум пару часов до прибытия в дистрикт. И это в лучшем случае. А вообще, хоть бы просто выжить, не то чтобы нормально поесть.

Чонгук закрывает рюкзак и двигается на выход, даже не пытаясь переступать грязных тварей. Он с особым усердием наступает им на мозги не волнуясь о том, что пачкается гнилью и кровью.

Уже похуй.

Он выходит на улицу и застывает на месте, в очередной раз забывая как дышать.

Похоже совсем скоро ему понадобится вновь учиться.

Отца окружили трое.

Живых.

В руках у двоих — винтовки. И орудие с длинным лезвием у третьего. Он приставил его к горлу отца. Чон стоит к ним и Чонгуку лицом с поднятыми руками и незаметно шепчет сыну «беги».

Больше никогда.

— Отец! - парень кидается к мужчине, наплевав на разум, кричащий о приближающейся смерти.

Она по Чонгуку соскучилась.

Ему удаётся повалить одного на пол, но это только усугубляет ситуацию.

Чонгуку заламывают руки.

— Сосунок твой? - усмехается один из типов. Тот, что держит жизнь отца на крючке, острым лезвием касаясь его горла. — Ну тогда у тебя двойной стимул не глупить и отдать мне машину. Черт, мы же просили по хорошему?! - оборачивается он на своих и те кивают ему в ответ. — Просили... Говорю же, машина заглохла за пару миль отсюда, нам необходима новая, понимаешь? - он поворачивает лезвие и проходится его кончиком по груди мужчины.

Чон смотрит на парнишу нечитаемым взглядом. Машину он отдавать не намерен. Она им самим жизненно необходима.

— Мы можем договорится. - чеканит мужчина, пытаясь потянуть время, придумывая план.

— Можем. - говорит парень с опасной улыбкой, убирая лезвие от него и приставляя его к горлу Чонгука, которого поставили на колени прямо перед собственным отцом.

У парня сводит конечности от страха и злости одновременно. Он дёргается в попытках вырваться, но делает лишь хуже, царапая кожу своего горла о лезвие.

— Ключи. - протягивает свободную руку злоумышленник и Чон без слов вынимает те из заднего кармана, кидая извергу в руку.

В голове набатом: защитить сына.

— Так бы сразу. - одобрительно усмехается парень и тут же убирает лезвие от горла Чонгука.  — Жаль, что мне пришлось просить дважды. - наигранно скорчивает гримасу и мгновенно пронзает катаной висок отца. — Я этого не люблю. - договаривает.

В застывающих голубых глазах видны только смирение и бесконечная любовь к сыну.

А в округе слышен лишь душераздирающий крик того, кто потерял последнее.