7 (1/2)

Чонгук нервно кусает губу, вспоминая всё ли сделал на сегодня. Уже очень поздно.  Собрание старших только что закончилось. Они обсуждали результаты освоения патрульными новых территорий, общее положение Адиса во всех его частях и в целом, и составляли план действий на ближайшую неделю.

Чонгук не оставляет попыток разузнать хоть что-то о «катарисе», поэтому проведывая Чимина, он спросил у Чеён, откуда они бежали, когда он с ребятами их подобрал. Выходит, они были с группой, которая остановилась в какой-то слабо защищенной постройке и потерпела поражение после того, как на них напали недоброжелатели. Девушкам удалось сбежать. О «катарисе» они естественно ничего не знают. Да и с чего бы? Что они могут знать о том, чего возможно и вовсе не существует?

Чонгуку в это верить не хочется. Если есть хоть маленький шанс — он его упускать не станет. Чон наказал каждому патрульному спрашивать у любого живого, которого увидят (такое бывает редко) об этом. Чонгук надеется найти хоть какую-то информацию. Он даже приставил отдельного человека постоянно следить за рациями в Адисе и немедленно докладывать, если по ту сторону отзовется хоть кто-то.

Пока тихо.

Всюду оглушающая, безнадежная тишина.

Лишиться жизни сейчас слишком легко. С каждым днём люди по всему миру умирают любо от ходячих, либо от голода и холода, либо от травм несопоставимых с жизнью.

Либо от травм, которые можно вылечить, но из-за плохих условий — невозможно.

Если не найти вакцину, живых скоро не останется совсем.

Чонгук уверен, что если раздобыть лекарство от этой чертовой «болезни», то всё изменится. Они будут спасены.

Человечество сможет «восстать из пепла» и начать всё сначала.

Он устало проводит рукой по лицу и думает о том, что через пару недель нужно выдвигаться на вылазку.

Снова.

Снова ночь без сна от волнения перед этим. Снова обостренные органы чувств, включенные на двести. Снова раздражающий хрип и испачканное в крови мертвецов лезвие. Вновь поделенная напополам жизнь, так как, когда выходишь за ворота, проценты выживания сводятся к пятьдесят на пятьдесят. Может, сдохнешь, может — нет. Как повезет.

Они многих теряли по неосторожности. Даже самые подготовленные бойцы, в случае потери концентрации хоть на секунду — рискуют стать едой, а после и тем, кто такой едой питается.

Они глупо теряли одного за другим до тех пор, пока не приспособились к жизни в новом мире, с его суровыми законами.

Чонгук всегда об этом помнит, поэтому никогда не даёт себе слабины. Он понимает ответственность. На нём Адис, и все люди в нем. На нём семья. И он сделает для неё всё, что потребуется.

Смерть его людей всегда клеймом отпечатывается на груди и тяжелым грузом падает в его личную бездонную яму, под названием «вина». Она уже никогда не уменьшится и уж точно не исчезнет. Это его личное бремя. Его личный балласт. Крест, который до конца дней будет тянуть вниз, напоминая о его ошибках.

О том, каким слабым и ничтожным перед смертью он может быть.

Чонгук берет пачку мальборо и подкуривает десятую за день сигарету.

Сегодня как-то мало выкурил.

— Чонгук, надо поговорить. - слышится где-то возле входной двери уверенный голос, принадлежащий новенькой. Чонгук медленно выпускает пар, наслаждаясь приятным чувством внутри грудной клетки, никак не реагируя на девушку. Ему нравится концентрироваться на дыхании, во время курения. В этот момент он позволяет себе не думать ни о чем. И это очень большая роскошь для такого как он. Поэтому эти мгновения Чон ловит по-особенному жадно.

— Говори. - отрезает, не глядя на девушку. Его не интересует для чего она пришла и он даже не в настроении ругать её за то, что та без стука зашла в переговорную. «Обычным смертным» сюда вообще-то нельзя. Дженни — исключение. Она сама себе давно разрешила, несмотря на запреты Чонгука. Тот кстати, иногда находит возможность упрекнуть её в этом. Она не имеет права своевольничать, только потому что они трахаются.

Но Джен, ругай не ругай — той кристаллически похуй.

— Я хочу стать бойцом. - сероволосая смело выпаливает это, словно убеждена в том, что для подобного рождена. Она стоит чуть поодаль от двери прямо перед ним. Чонгук сидит в центре стола. Головы к ней не поворачивает. Ничего не говорит. Лиса решает объяснить, зачем ей всё это нужно, не верно приняв его молчание за разрешение говорить дальше. — Я хочу...

— Нет.

Чонгук отрезает одно слово. И больше ничего. Он по-прежнему на неё не смотрит.

Просто медленно курит, наблюдая за развивающимися клубнями дыма, словно издеваясь над такой нелепой жертвенностью и неуместным стремлением к непонятно чему.

Лису об этом предупреждал Намджун, поэтому его «нет» для неё было ожидаемым, но не менее бесящим.

— Дослушай, хотя бы ради приличия. - взывает к его совести. Жаль, не знает, что у него её больше нет. Пепельницу злит его необоснованная категоричность и нежелание слушать и по ее лицу это прекрасно видно. Как жаль, что ему плевать.

— Я сказал тебе нет.

— А я прошу меня дослушать. - пытается на него наступить, показывая характер на который никто, черт возьми, сейчас не намерен смотреть.

— Пошла вон. - злобно бросает Чон и наконец поворачивается. Он ненавидит, когда его не слушают и не выполняют приказы. Да и не то у него настроение для разборок с такой, как она. Ему нужно думать о более серьёзных вещах. Лиса невольно сжимается от такого тона. Его взгляд словно втыкает в неё невидимую катану, протыкая кожу насквозь, а шрам на глазу только усугубляет положение, придавая лицу ещё большую грозность, чем было изначально. — Повторять не буду, просто выставлю за ворота. - добавляет, вновь затягиваясь. Его темные глаза пугают. Поглощают в пучину вечной темноты. В них не хочется смотреть.

Он не станет с ней возиться. И слушать её тоже не станет. Девка не понимает, о чем просит. За стенами погибают даже лучшие. Что говорить о глупой слабой девушке, которая ещё вчера словно впервые увидела ходячего?

Это не какая-нибудь компьютерная игра, где у тебя пять сердец и в случае проигрыша, ты сможешь их пополнить. Это чертова реальность, где жизнь у человека одна и если он умирает, то навсегда.

Она хмурит брови и борется с собой, чтобы не заговорить. Понимает, что её последнее слово может привести к тому, что сегодня —  её последний день в Адисе.

И у Рози — тоже.

Она закипает изнутри, стискивая челюсти до скрипа зубов, но из переговорной выходит.

Получить его «да» будет тяжелее, чем она себе представляла.

***

Flashback

Они бродили по лесу чуть больше суток.

После, все же вышли к просёлочной дороге, которая довела их до небольшого населенного пункта. Эти двое не шли, а просто тащили ноги по земле, посылая тем импульсы не сдаваться. Чоны не спали, не ели и ничего не пили с момента, как покинули лавку и оставили Лероя. У Чонгука побледнела кожа и высохли губы. Он слаб и разбит. Он действует на автомате, беспрекословно выполняя указания отца. Только низкий бас старшего Чона помогает не свалиться в обморок от бессилия, голода и поехавшей напрочь, крыши.

Это всё — сон. Глубокий, невнятный и бесконечный сон.

Чонгуку хочется проснуться.

Он отчаянно натирает глаза до покраснения и каждый раз надеется, что когда уберет руки и поднимет веки — увидит Айю и Идона.

Живыми.

Но стоит только открыть глаза, как картина изуродованного брата и обезумевшей любимой застилает зрачки, заставляя ослепнуть от этого.

«Смотри, Чонгук. Наслаждайся. Это твоя вина». - шепчут демонические голоса на оба уха. У Чонгука больше нет ангела-хранителя. Он сам его убил. В тот момент, когда понял, что белая летучая тварь ни на что не годна. Как и он сам.

Теперь только бесы сидят на плечах, словно уродливые гиены, смеющиеся с его слабости и никчёмности.

Чонгук им всё-всё позволяет. Пусть смеются, пусть убивают, душат, калечат.

Так нужно.

Он будет терпеть.

Чонгук не сказал отцу ни слова с того дня, как они в бегах. Горло пересохло. Оно словно треснуло изнутри. Ни сил, ни возможности разомкнуть губы.

Сквозь густой утренний туман им удается найти первый жилой двухэтажный дом, находящийся чуть поодаль от въезда в поселок. Он отдален от остальных. Других домов не видно. То ли из-за тумана, то ли из-за широкой планировки. Ходячих поблизости нет. Их отсутствие настораживает и запускает второе дыхание у всех нарушенных из-за сна систем организма. Нужно быть начеку.

Они бездумно заходят во двор и становятся перед входной дверью. Сперва решают постучать, в надежде, что в доме остались живые люди, которые не прогонят и дадут хотя бы воды.

Никто не открывает.

Чон старший беззвучно объясняет сыну подождать здесь, пока он проверит дом. Глаза Чонгука тут же расширяются от страха.

Он не останется здесь один.

Он мотает головой в стороны, умоляя отца зайти вместе.

Вскоре, тот соглашается, посчитав, что возможно так действительно будет для них безопаснее.

Мужчина медленно опускает ручку двери вниз, свято надеясь на то, что та открыта. И ему в этой надежде несказанно везёт.

Они заходят в прихожую и тут же закрывают дверь, чтобы ждать опасности только с одной стороны.

У Чонгука трясутся колени.

Может, не только они.

Он намертво вцепился в отцовскую куртку рукой, крепко сжимая челюсти. Страх неизвестности окутывает его с ног до головы. Он боится чего-то ожидать, как и боится не ожидать ничего.

Отец настороженно осматривается по сторонам, делая минимальные шаги вперед, прислушиваясь к каждому звуку. Он отцепляет руку сына от своей куртки, берет нож и жестом приказывает Чонгуку стоять на месте, пока сам он проверяет кухню. Весь дом достаточно большой. Первым делом он осматривает помещение на наличие хозяев. Мертвых или живых. В данном случае ожидается первое. Живые точно бы закрылись.

Чонгука гвоздями прибивает к полу. Он едва ли может дышать. Стоит и загипнотизировано смотрит на лестницу напротив, ведущую на второй этаж.

Мужчина, удостоверившись в том, что кухня чиста, принимается осматривать гостиную, расположенную по правой стороне от лестницы.

— Чисто. - шепчет он, возвращаясь к сыну и сбрасывает с плеч рюкзак на пол. Он готовится подниматься наверх.

Чонгук отмирает только, когда отец начинает двигаться вверх по ступенькам, а затем аккуратно крадется следом.

Достигнув второго этажа, они заходят в первую попавшуюся комнату, дверь которой отчего-то открыта.

Чоны не успевают даже толком сообразить, а к ним уже надвигается зараженный мужчина, который стоял неподвижно, пока не услышал и не учуял живых. Старший Чон отталкивает его на кровать, расположенную рядом. Следом с противным хрипением приближается женщина, стоявшая ранее чуть поодаль. Мужчина берет её за плечо и несколько раз втыкает нож ей в сердце. Та хрипит ещё громче, давясь чем-то похожим на слюну. Она голодна, а они её добыча. Чон зря пытается проткнуть сердце, оно уже давно мертво. Мозг — вот то, что абсурдно работает, нарушая все законы природы.

Он вовремя соображает и одним мощным движением лезвия проламывает череп.

И оно перестаёт хрипеть.

— Отец! - не успевает крикнуть сын, прежде чем старшего Чона валит на пол откинутый ранее мертвец, в одночасье оказавшийся рядом.

Чонгук трясущимися руками достает свой нож, взятый из лавки Лероя, и судорожно пытается подойти ближе к сцепившимся телам, но невидимый барьер преграждает ему путь, а руки с ногами отказываются повиноваться.

Чон переваливает мертвеца, садясь на него сверху и замахивается.

Чонгук отворачивает голову.

А мужчина вонзает кинжал в лобную часть головы твари.

Чудовище в миг опускает руки и издает свой последний хрип.

На лице мужчины не вздрагивает ни единый мускул.