Глава 25. Молли: дом, который душит. (1/2)

Молли вела себя, как дикая птица, пойманная в чужом, холодном городе. Сдержанная, уставшая, будто наигравшаяся в игры, из которых нет выхода. Её не вели — её забирали. Не полицейские, а те, кого она едва помнила, но чья кровь текла в её венах. Они были как тени из прошлого — родственные, но чужие.

Женщина с выцветшими, пронизывающе острыми глазами — лицо, исписанное горечью и сжитое до костей — стояла рядом с мужчиной, грубым, как потрескавшаяся земля. Его лицо — сухое, как дерево, не дождавшееся весны. Имя его звучало в голове Молли, как тяжёлый колокол: не громко, но неумолимо.

Он не кричал, не бил. Власть его была в молчании и спокойствии, похожем на приговор.

— Нашлась, родная. Поиграли — хватит, — сказал он железным, ровным голосом.

Она не сопротивлялась. Её воля, как весенний лёд, растрескалась и утекла. Она была лодкой без вёсел, плывущей по течению. Принимала всё, как дождь, который не спрашивает, готова ли ты промокнуть до костей.

Комната, куда её привели, была тесной и пахла сыростью, линолеумом, усталостью. Мужчина за столом — дежурный, кажется, — смотрел сквозь неё, как через мутное стекло.

— Курила что-то? — бросил он.

— Мяту… — голос Молли дрожал и гас, как сигарета на ветру.

Ответ утонул в воздухе. Никто не слушал. И это было страшнее, чем крик.

Время текло медленно — как густой мёд, который никто не хочет есть.

Когда за ней пришли, бабушка стояла у порога: руки дрожали от смеси облегчения и страха. Мама — с лицом, на котором отпечаталась капитуляция. Рядом — он. Мужчина, от которого пахло железом и тенью. Он смотрел на Молли так, будто на вещь, которую пришлось чинить.

В машине воздух стоял густой, как мокрая вата. Дверь захлопнулась с глухим стуком — словно крышка гроба.

— Вот блин, позорище… — пробормотал он. — Думает, взрослая. А ума — кот наплакал.

Молли смотрела в окно, как в иллюзию спасения.

Дом, к которому везли, был ей знаком, но теперь казался кораблём, набравшим воды. Серые стены, давящие углы, странная смесь холода и невысказанной любви.

Бабушка встретила её как могла — открытыми руками и дрожащим голосом. В её взгляде — изнурённая любовь, беззащитная, как свеча в сквозняке. Она гладила волосы внучки, будто хотела вычесать из них боль.

Мама молчала. Её глаза были сухими, а руки — осторожными. Она снимала с Молли куртку, как будто это был щит, который больше не спасает.