Про ложь и ответственность (2) (1/2)
***
— Это чушь, Йен, — уверенно говорит Доберман.
— А что не чушь?
— Оставить как есть.
— Нет. Слышишь? — Хайдигер встряхивает Добермана за плечо как тряпичную игрушку. Тот почти не сопротивляется. — Ты же сам говорил.
— Что?
— Что уйти отсюда можно, только если выдрать сраный чип через нос. Помнишь?
— Это когда было? — вздыхает Доберман. — Издеваешься? Конечно, ни хрена не помню.
День выходит немногим лучше утра: серым и пасмурным. Редкие капли дождя на стекло ложатся штрихами, дождь как нервная женщина ноет — не знает, чего хочет и не может решиться: уйти окончательно или ливануть в полную силу.
Хайдигер открывает окно. Легкие шторы песочного цвета колышутся, будто пританцовывая. Сквозняк приносит запах озона и прибитой пыли. Доберман садится на диване, скрестив ноги, и натягивает покрывало на голые плечи. Хайдегеру хочется встряхнуть Добермана еще сильнее, чтобы тот понял, насколько все серьезно. Пока его больше интересует пожелтевший по краю, недоеденный со вчера кусок задеревеневшей пиццы.
— Алекс! Послушай! По чипу тебя можно отследить. Чип контролирует все. Кажется, синхронизацию, и вроде бы даже…
— Даже?
Сквозь пласты мусора, осевшего в памяти, Хайдигер пытается выдрать из ее недр давно прочитанные спецификации. «Tates» специализируется на производстве имплантов, их механикобиологических сочленений с костной тканью, и о головном чипе гладиаторов Хайдигер знает ровно столько же, сколько знает о бортовом компьютере машины производитель колес.
— Этот чип отвечает за твое поведение. За мышление. Блокирует синапсы мозга и фильтрует лишние… Мысли, желания. Не позволяет…
— Бунтовать? — подсказывает Доберман.
— Вроде того.
— Ты правда думаешь, тебя что-то защитит, если я прямо сейчас захочу сломать тебе нос?
— Шутка в том, что ты не хочешь.
На всякий случай Хайдигер отодвигается подальше — Доберман любитель практики, а не домыслов.
— Лень, — подтверждает Доберман из своего одеяльного иглу, — ты как Порезанный.
— Кто?
— Порезанный. Гладиатор. Он на коляске, без ног. Где-то в углу Коптильни обычно трется. Твердит всякую ерунду про свободу.
— Какую ерунду?
— Да тоже про чип. Что если б мог, вырезал бы его и смотался отсюда. Только не знает, откуда вырезать.
— Серьезно? Странно.
— Да, — Доберман зевает, — почему?
— Такие мысли, по идее, должны фильтроваться в первую очередь.
— Так он дурак. Ты бы видел его в бою. Метался по арене как погремушка в консервной банке, — Доберман брезгливо отбрасывает кусок пиццы, тот падает, по закону подлости сыром вниз. Бежевый ковер на полу — ручной работы. Но в Добермане мало почтения к статусным вещам. А Хайдигер, увлеченный разговором, даже не обращает внимания. — Их там целое сборище. Порезанному-то небось напоминать не надо, что ему херово, он каждый день мучается. Когда ноги по колено оттяпали, тут хоть сирену над ухом включи — уже хер забудешь. А вот твой…
— Мой?
— Хайфокс. Недо-Факел который. Тот, что старый. Он таскается бои смотреть в записи.
Хайдигер ошарашенно пялится:
— Зачем?
— Ну, видно мозги у него и правда фильтруются. Держит тонус. Напоминает сам себе, что если не свалит — однажды в пару к Порезанному на каталку усядется. И сколько их там таких — шут знает.
— А ты?
— Что я?
— Свалить, значит, не хочешь.
— Куда? Зачем?
Доберман цапает с пола свои брюки и утаскивает их под одеяло. Занятый задачей натянуть их вслепую, на Хайдигера он больше не смотрит.
— Мы… Все равно не люди, Йен. Я — не человек. Любой, кто сидит на арене, где его гоняют в хвост и в гриву, и думает по-другому — натуральный идиот. Бесят, суки.
Таким глаза повырезать бы, если все равно ни хрена не видят, что происходит. У нас нет семьи, или друзей, или блядского будущего. Ты можешь только держаться — столько, сколько получится. И делать все, чтобы продержаться как можно дольше. Сто боев, двести, а потом сдохнуть, и это будет то, ради чего тебя сделали. Долго и счастливо — с нами не бывает.
Такие речи от Добермана — не редкость. Хайдигер отмахивается, потому что сейчас в счет идет не только Доберман.
— Этот… Порезанный. Сможет вырезать чип?