Про ложь и ответственность (1) (1/2)

— Какие у тебя были причины спасать его?

— Никаких. Но, если надо, я могу их придумать сейчас.

***

Когда Хайдигер появляется в Коптильне, Доберман неподвижно сидит на скамье, привалившись спиной к стене. По неуловимой тени последнего движения Хайдигеру кажется, что за секунду до его прихода Доберман что-то прячет в карман. Но правда или показалось — остается лишь гадать.

— Поздравляю, — говорит Хайдигер. — Это было эффектно. А Дьюк знал, что ты им прикроешься как щитом?

Доберман фыркает:

— Нет, конечно. Иначе, поперся бы он напролом. Но если тебе будет легче, я перед ним заранее извинился.

— Заранее?

— А ты зачем прибежал? Мстить?

Доберман оживает. Бледность так и не сошла у него с лица. Хайдигера не отпускает ощущение, что Доберман смущен, словно сболтнул лишнего и теперь старается утопить сказанное как можно быстрее в пустом трепе.

— Кинг был твоим любимчиком? Я тебя не слишком расстроил?

— Да я думать мог только о тебе, — честно отвечает Хайдигер, хотя звучит это откровенно ублюдочно, а если вспомнить тело Кинга с пробитой шеей, то и подавно.

— Не бойся, никто не слышит. Пятнаши на минус первом сгружают свое барахло.

Доберман резко встает, покачнувшись, хватается за стену, чтобы не потерять равновесие. Хайдигер хочет помочь, Доберман отмахивается, чуть ли не рычит раздраженно:

— Отвяжись.

— Давай, пришлю медиков. Плевать на Бенни.

— Кингу пришли своих сучьих медиков, — сипит Доберман, — у тебя есть выпить чего?

— Может, лучше без этого? Давай, лучше ужин попрошу доставить?

— Ага, сейчас, конечно, только жрать…

Доберман сплевывает на пол, длинную белую нитку слюны. И начинает распускать ремни плечевых щитков.

— Хозяйский вызов на приемке оформи пока, бессрочный лучше, а то уже через полчаса в боксах надо быть — нарушение режима схвачу. Я скоро.

В повседневном тренировочном костюме от Добермана в Добермане — только кличка и язвительный оскал. Грозный вид и ощущение опасности остаются в Коптильне — с маской, обвесом и покрытой чужой кровью черной броней.

Хайдигер просит дежурного администратора на ресепшене заказать ужин из ближайшего открытого ресторана, и возвращается как раз вовремя, чтобы остановить Добермана, когда тот уже копается в мини-баре, придирчиво рассматривая этикетки на бутылках.

— Поставь на место.

— Ты же за год и половины не открыл?

— Зато половину открыл ты. Завязывай.

Доберман пьянеет раза в два медленнее обычного человека. Сейчас, под сползающей к нулю синхронизацией, раз в пять — не меньше. Но Хайдигера пугает другое. Что делать с пьяным Доберманом он знает, что делать с беременным — пока не до конца.

— Тебе жалко, что ли?

— Жалко. Не тебя.

— А кого?

Доберман то ли правда не понимает, то ли прикидывается.

— Ребенка. Шансы и без того нулевые. — Хайдигер знает это с самого начала, со времен разговора с профессором Рашфордом, но сказанное вслух неприятно царапает горло, — хочешь превратить их в отрицательные?

Доберман замирает, потом ставит бутылку на место и закрывает стеклянные дверцы бара.

— Что говорят врачи?

— Удивляются.

С бешеным режимом Добермана странно, если бы все наоборот — шло гладко. Хайдигер готовится к худшему.

— Чему?

— Что тебе вдруг с какого-то хера стало не все равно.

Хайдигер падает на диван и закрывает глаза. Прошедший день, перетекший в абсолютно головокружительный вечер, выжал его до капли, и сил спорить не остается.

— Прекрати паясничать, Алекс.

Доберман садится в крутящееся кожаное кресло за столом. Обычно — наоборот.

— Почему ты называешь меня Алексом?

— Потому что это твое имя?

— По бумагам. Все зовут Доберманом.

Хайдигер чувствует, что свихнется, если будет спорить еще по такому поводу.