Предсказание (1/2)
Темно-коричневые круги от многочисленных кружек с кофе отпечатками заполонили весь стол, а взгляд упрямо не хотел упираться куда-либо еще. В комнате послышался звук глухого удара затылка о стекло — парень своей кудрявой копной чуть не разбил стекло позади себя. Усмешка, такая глупая и неуместная, щелчок зажигалки, который частично осветил уже привыкшую к глазам полутьму, и сигарета между пальцев начинает тлеть.
«Мертвый взгляд», наверное так его назвал бы любой человек, если бы только был рядом. Он не то, чтобы не хотел жить напрямую, он просто не чувствовал никакого стимула продолжать то, что происходит сейчас. Внутри только пустота, которая уже даже сквозь сигаретный и алкогольный угар прорывается наружу слишком явными, гротескными знаками. Приторная боль, оттого слишком некрасивая, чтобы показывать ее кому-то, пытаться задокументировать в строчках и песнях. Всему этому простое название — депрессивный эпизод. Если бы все, происходящее в жизни можно было описать двумя словами, и если бы этот же депрессивный эпизод лечился также легко, как устанавливался, Глеб был бы самым счастливым человеком на земле. Потому что с тем количеством раз, с которым он приходил к психиатру с одной и той же симптоматикой, можно было уже множество раз вылечить его проблему. Но помимо «депрессивного эпизода» у него еще есть злосчастные «алкоголизм» и «наркомания», а они уже вызваны одним злоебучим диагнозом «пограничное расстройство личности». А в нем уже ответ на все вопросы о том, почему эта депрессия не лечится.
И проблема не только в том, что он мешает таблетки с алкоголем, дай бог, если эти таблетки вообще пьет. Проблема в нем самом. Корень его личности — уже сорняк, и будет таковым всю оставшуюся жизнь. Ему, Глебу, с этим мучиться в попытках разгадать, в чем же ебучая причина, по которой из раза в раз он приносит в жизнь окружающих столько боли, в чем причина, по которой просто сидя на своем подоконнике дома, этой самой боли внутри настолько много, что он не может не пытаться поделиться ей с окружающими. Он же иначе просто не выживет, это невыносимо.
И сколько было тех, кто готов был переносить происходящее в жизни Викторова вместе с ним? По пальцам одной руки не пересчитать, но его сущестсвование — феномен, от рук которого погибнет еще не один человек, и было бы замечательно, если бы это было только метафорично. Андрей Пирокинезис видит тьму в глазах Серафима Мукки, а стоило бы посмотреть немного шире, потому как не тьма, а сама смерть в человеческом обличии находится неподалеку от его носа, и он сам с ней знаком, — на одном рукопожатии ведь держатся. Что Глеб это гребанный демон знает и он сам, оттого еще поганее. Плохой ли он человек, вопрос риторический, на него не ответит даже сам Викторов, а если и ответит, то будет не прав, потому что любой ответ верный. По-крайней мере, он пытается стать лучше, но это даже не оправдывает всех тех жертв, что пали в попытках его реанимации.
А потому сигарета снова в руке, легкие в пепле, а по стеклу должна была пойти трещина. И она обязательно бы пошла, не будь стеклопакет пластиковым. Как только догорает, бычок летит в пепельницу, а пальцы ложатся на собственные глаза в попытках не видеть себя так отчетливо. Не поможет. Тихий всхлип, — он никогда не считал слезы чем-то «не мужским» и порочным, но сейчас будто не имел права разрыдаться в полный голос, хоть и очень хотелось.
— Молодец, Глеб. Отлично постарался, теперь ты и правда один! — Прошипел себе под нос, зарываясь пальцами в собственные кудри, оттягивая их вниз до боли, как будто это может что-то исправить.
Сам знал прекрасно, что может написать практически кому угодно, чтобы наедине со своими мыслями не оставаться, но желания не было. Вопрос был не в том, кого Викторов мог вызвать в свою квартиру глубокой ночью, а скорее в том, кто добровольно хотел бы оказаться здесь, без каких-либо условий. И вот этот списочек уже стремительно двигался к нулю. Это могли быть только близкие друзья или партнеры, но и тех, и других, парень терял из раза в раз, без понимания причин. И чем чаще это происходило, тем меньше желания было начинать все это сначала.
Череп ведь все также резало неприятное имя «Даша», от одного упоминания которого хотелось как проблеваться, так и в припадке начать биться. И Глеб был бы безумно рад, если бы не приходилось каждый раз объяснять, почему. Был бы рад, если бы психологов не нужно было менять из-за их некомпетентности, если бы доверие к ним не падало, а этот припадок не приходилось бы переживать снова и снова. Но жизнь не была настолько благосклонна, а потому кресло-психотерапевт-слезы, как бесконечный цикл, продолжали насиловать его и без того расшатанную психику.
Вот ведь интересно, кто-то «нормален» по факту своего существования, а Викторову приходится переделывать свое ядро личности, лишь бы не причинять вред себе и окружающим. И ведь он конкретно в этом не виноват. Это все воспитание, детство, родительский опыт. В чем-то, возможно, сестра постаралась. Но как итог теперь присутствие его личности в чужих жизнях, и не всегда по его желанию. Некоторые люди не хотят отпускать, уходить, а некоторых не хочет отпускать он. Хотя, если честно, вторых не осталось, ведь во время каждого депрессивного эпизода Глеб готов выбросить всех из своей жизни и уехать далеко-далеко, лишь бы только не видеть больше.
— Глеб? — Крайне удивленный голос раздался с того конца провода.
— Да. Привет, С…Серафим, — хотел назвать его коротким, привычным именем, но вовремя опомнился. И сразу накрыла волна страха. Зачем вообще позвонил? Что хотел? На что надеялся? Волна холодного пота накрыла его с головой, заставляя пальцы рук мелко начать потряхивать.
— Чего звонишь? Случилось что? — Довольно по-доброму, спустя столько лет-то. На заднем фоне слышится ковыряние чего-то неясного происхождения, но Викторов мог подозревать в этом его семью, состоящую из кота и девушки.