Рубиконы (1/2)
Тогда. 25 дней назад
На базе тихо.
Только гул вентиляции и эхо чьих-то далеких шагов, чужих, незначительных.
Гоуст под долгим гнетом бессонницы и смутных, неясных мыслей выперся из своей комнаты в общую.
Иногда от бессонницы помогал чай. Иногда.
Ему было по-настоящему забавно слушать психотерапевта, сидящего в своем уютном кабинетике на кожаном кресле за тысячу фунтов, что от кошмаров поможет чай.
Когда однажды тебе кипяток залили в глотку — никакая подкрашенная вода не поможет. Он ложился, и не засыпал, нет, а сразу проваливался в бездну, стены шатались и расплывались, будто он выпил залпом бутыль крепкого. Он падал в свой персональный ад, проживал его наяву и…
И Гоуст очень удивился, когда чай ему помог. Чай и еще пара мелких ритуалов.
Правда, в этот раз его проблема была совсем иного толка.
Его проблема… Валялась на диване в комнате отдыха, наушники в ушах, глаза закрыты, футболка чуть задралась, открывая полоску кожи на животе.
Гоуст заметил эту мелочь сразу. И уже даже не злился на себя за то, что не смог сразу оторвать взгляд.
Проблема покачивала ногой в такт музыке, проблема не слишком и помещалась на узком диване, поэтому развалилась черт-те как, раскидав руки, сбросив одну ногу на пол и…
Вздрогнула, дернулась, один наушник выпал.
Гоуст уловил звук — быстрый темп и рев басов, и его сердце будто подстроилось под чужую мелодию.
— Элти?
И голос чуть хриплый, такой… Встревоженный.
— Отбой был.
— Нарушаете, лейтенант.
И улыбка. Соуп улыбался не губами, а будто всем лицом сразу. По-мальчишечьи, искренне, лукаво. С шутливым вызовом. Не той улыбкой, широкой, яркой, предназначенной для всех и не для кого, а такой вот, настоящей.
Гоуст откровенно заебался делать вид, что для него это ничего не значит. Гоуст заебался терпеть бессонницу, от которой не помогал даже чай.
Чай спасал от ада, но не от мыслей. Что было бы, если бы он мог сесть рядом, положить ладонь на эту самую открытую полоску кожи. Почувствовать, как она теплая. Жаркая. Протянуть руку — кончиками пальцев коснуться, проверить, такой ли он горячий на ощупь. Скользнуть ладонью выше — к ребрам, к сердцу, которое наверняка бьется так же быстро, как его собственное сейчас.
Фантазия мелькнула и уколола лезвием под ребра: Соуп, который не отдернет руку, а наоборот, поймает ее своей.
— Забываетесь, сержант.
— Возможно, я тоже хотел чай.
— Ты не можешь знать, почему я тут.
Соуп на это только глаза закатил.
— Лейтенант Райли и его совсем не очевидная любовь к чаю.
Гоуст поймал себя на том, что считает удары сердца, будто пытается запомнить ритм. Один, два, три — и все равно собьется, потому что рядом МакТавиш. Джонни.
Соуп поднялся, потянулся с удовольствием — та сама полоска кожи на животе, заметная дорожка темных волос, уходящая вниз… Секунда — и все, что Гоуст придумал себе минутами ранее, стало невообразимо близко.
Только руку протянуть.
— Так ты со своим чаем, да? — Джонни повернул голову, глядя прямо на него. Прищурился еще, то ли пытливо, то ли игриво. — Или у тебя тут… инспекция тылов?
Сержант МакТавиш и его неуместный юмор.
— Я не обязан объясняться, сержант.
— Ну да. — Джонни сел ровнее, перекинул руку через спинку дивана и разулыбался. — Но обычно люди, которым нечего объяснять, просто наливают свой чай, а не стоят в дверях.
Он видел. Чертов МакТавиш видел все. Рваный вдох, слишком крепко сжатые кулаки, напряжение, которое Гоуст тщетно пытался прятать под маской. Только вот от синего внимательного взгляда не придумали еще защит.
А Гоуст правда заебался прятаться.
Слишком тихо, и лейтенант Райли, так любивший тишину, внезапно ощущал ее тоскующей и неуютной.
Он мог бы уйти, как всегда. Но чертов МакТавиш с его синими глазами, за которые Гоуст цеплялся, поддавался, падал в этот вихрь эмоций — в дерзость, в тепло, в открытость. В безопасность.
— Знаешь, элти, — Соуп говорил нарочито легко, но голос у него чуть дрогнул, и акцент прорезался особенно сильно, как всегда, когда он нервничал, — если бы ты реально хотел чая, ты бы его уже налил. А раз все еще стоишь… может, ты хотел чего-то другого?
Гоуст резко вдохнул. Ощущалось ударом ножа в ребра.
Мысль была такой тяжелой, такой опасной, что Гоуст едва не шагнул вперед.
Соуп улыбнулся — уголки губ дрогнули. Вызов, неуверенность, страх.
Он не должен его бояться.
— Романтичная тишина, не находишь? — продолжил Джонни все с тем же миксом неуверенности и чего-то темного, порочного во взгляде.
Сержант МакТавиш и миллион оттенков его эмоций.
Гоуст сжал зубы под маской. Романтично. Ему бы посмеяться в ответ, но внутри никаких улыбок, а лишь медленно разгорающееся пламя, то самое, которое не потушить даже всем союзным войскам.
«Если бы ты знал, Джонни, насколько не романтик».
— Садись, элти. Все норм. Тут кроме меня никого нет. Я не кусаюсь. Или…
И Соуп приподнял бровь, и в этом движении было все: вызов, смех и какая-то, черт возьми, нежность.
И вот оно — простое предложение, обычная фраза, а внутри все трещит, ломается.
Сесть рядом — значит поддаться. Сесть рядом — значит получить то, что он хочет. То, что, наверное, было очень неправильным.
Но лейтенант Райли правда заебался. Он не мог воевать со всем миром сразу.
Он не мог воевать с МакТавишем.
— Упрямый, — пробормотал Гоуст.
— Это я-то?
С таким надрывом.
И Гоуст понял, что не только он держится на грани. Что Джонни играет словами, но сам чуть вздрагивает, задыхается.
Это не только его персональная война. И полигон у них один на двоих.
Сел. На расстоянии. На том ничтожном расстоянии, что предполагал узкий диван.
Чужие пальцы коснулись предплечья. Осторожно. Всего лишь маленькое прикосновение, ничего особенного…
Как удар током.
— Видишь? — голос Соупа стал тише. — Не кусаюсь.
Гоуст остался неподвижным. Хотелось убрать руку. Хотелось — наоборот — поймать ее, сжать, дернуть на себя.
Смешно. Он, привыкший контролировать каждый вдох, каждый шаг, каждую мысль, добровольно позволял кому-то разрушить всю его защиту, километры колючей проволоки и бесконечные баррикады.
Он хотел этого.
Как будто он… Живой.