Часть 32 (1/2)

Ночь в лагере наступила тяжело, как будто опустился толстый слой ваты, заглушив все звуки. Где-то вдалеке слышались редкие шаги охранников и короткие переговоры по рациям, но в остальном лагерь словно замер. Темнота прятала забор, вышки, даже старые грузовики возле гаража казались частью мёртвого, чужого мира.

В жилом корпусе царила глухая тишина. Кто-то в соседней комнате всхрапнул и перевернулся на другой бок. Дети давно спали. Даже самые стойкие, кто ещё держался у костров, по одному разошлись.

Все — кроме неё.

Элизабет в сотый раз за ночь перевернулась на другой бок, запутавшись в одеяле, которое казалось либо слишком тяжёлым, либо слишком лёгким. Она натянула его до подбородка, закрыла глаза, попыталась сосредоточиться на дыхании. Раз-два, раз-два...

Бесполезно. Внутри всё сжималось в тугой, скрипучий узел. Сердце билось слишком громко, слишком быстро, будто внутри кто-то отбивал тревогу. Каждая минута тянулась, как час, каждая тень на потолке казалась знаком тревоги. Элизабет зажмурилась, отвернулась к стене, но вместо сна перед глазами всплывал Коул:

его руки на руле, взгляд, устремлённый в темноту, твёрдая линия губ.

И это тупое, режущее чувство в груди только росло. Она села в кровати, уткнулась лицом в колени, пытаясь взять себя в руки.

”Переживания,” — напоминала она себе. ”Он взрослый. Он опытный. Он вернётся. Всё будет нормально.”

Но когда живот сжался в болезненном спазме, и к горлу подступила волна тошноты, она поняла: нет, что-то не так. Проклиная себя, судьбу и всё подряд, Элизабет вскочила с кровати, спотыкаясь о тапочки. На ощупь нашла старую вазу на столике и опустилась на колени.

Всё, что было в желудке — жалкие остатки ужина — вырвалось наружу, оставляя во рту привкус горечи и металла.

Она кашляла, держась за живот, пока наконец не смогла подняться, пошатываясь.

Отражение в мутном зеркале показало ей бледное лицо, растрёпанные волосы и взгляд, полный усталости.

— Отлично, Джонс, — хрипло пробормотала она. — Просто охуенно.

Её слегка потрясывало.

Кожа липла к одежде. В висках пульсировала тупая боль.

Но хуже всего было чувство внутри — как будто внутри неё сидела тяжёлая черная птица и медленно расправляла крылья.

Надо было выйти.

Надо было двигаться.

Надо было хоть что-то делать, иначе она просто свихнётся.

Элизабет натянула на себя старые тренировочные штаны, первую попавшуюся футболку, накинула сверху куртку Коула, ту самую, с порванной молнией на воротнике и затёртыми локтями. Запах кожи, табака и чего-то ещё, родного, окутал её почти физически. На мгновение захотелось разрыдаться, как маленькая девочка.

Но она только стиснула зубы, сунула ноги в кроссовки и, стараясь не разбудить Нору, выскользнула за дверь. На улице её сразу обдало прохладным, влажным воздухом.

Ветер приносил запахи — мокрой земли, старого дыма, железа. Где-то в темноте поскрипывали двери и заборы. Элизабет медленно прошла к крыльцу, опустилась на холодные ступеньки. Дрожащими пальцами достала сигарету, прикрыла ладонью огонёк зажигалки. Первый глоток дыма обжёг горло, заставил закашляться. Она втянула в себя ещё одну порцию дыма и закрыла глаза.

Ночь была тяжёлой.

Не такой, как обычно.

В ней не было обычной глухой усталости.

В ней была тишина — слишком глубокая, слишком плотная, как перед бурей.

Элизабет вслушивалась в каждый звук, в каждый отдалённый скрип, в каждый шорох, пытаясь услышать... что? Пулемётные очереди? Крики? Взрывы?

Или, может быть, голос Коула, возвращающегося сквозь ночь? Но ничего не было. Только тишина и темнота. Она затушила окурок о каменную ступеньку и поднялась на ноги.

Сидеть здесь — значит окончательно свихнуться.

”Джей должен быть на связи,” — вдруг вспомнила она. ”Он дежурит. Он может знать хоть что-то.”

Не раздумывая больше ни секунды, Элизабет быстрым шагом направилась к зданию управления.

Кроссовки скрипели по влажному песку, куртка Коула шуршала на плечах.

Прохладный воздух обжигал лицо, но это даже было приятно — позволило хоть чуть-чуть прийти в себя. Её сердце бешено стучало, но не от бега. От того, что она боялась.

Боялась услышать плохие новости.

Боялась — не услышать никаких.

И в этом молчаливом беге через спящий лагерь каждый её шаг говорил только одно:

”Пожалуйста, только бы с ним всё было в порядке.”

Дверь в здание связи скрипнула, впуская внутрь поток прохладного воздуха. Элизабет прошла внутрь, притворив её за собой. Полумрак. Тусклый свет от одной-единственной лампы на столе. Запах пыли, дешёвого чая и старой проводки. На стенах — карты, схемы, где-то моргали старые рации. Элизабет остановилась в дверях, облокотившись плечом о косяк. Джей сидел за столом, чуть сгорбившись, наушники плотно прижаты к ушам. Его пальцы быстро водили по бумаге — он что-то записывал в огромную потёртую тетрадь, испещрённую пометками. На столе стоял забытый стакан чая. Пар из него уже не поднимался. Рядом валялись обёртки от батончиков, карандаши, канцелярский нож.

Элизабет тихо подошла, чтобы не пугать, но даже тени, скользящей рядом, оказалось достаточно. Когда она мягко коснулась его плеча, Джей вздрогнул так, что чуть не опрокинул стул, судорожно хватаясь за нож.

— Твою мать! — выругался он, срывая наушники с головы.

Он уставился на неё, дыша тяжело. — Джонс, ты охренела? Я чуть инфаркт не получил!

Элизабет едва заметно улыбнулась и, не спеша, подтащила второй стул поближе к нему.

— Извини, напугать не планировала. Хотя, — она уселась рядом, закинув ногу на ногу, — зрелище было шикарное. Даже жалко, что камеры нет.

Джей, отдуваясь, провёл рукой по лицу.

— Блин, вот за что ты меня так? Я ж мог тебя этим ножом ткнуть!

— Если бы ткнул, — усмехнулась она, — был бы обязан целовать и зализывать потом.

Он фыркнул, на пару секунд прикрыв глаза.

— Пожалуйста, не говори таких вещей, когда я на нервяке. Мне и так в башке сейчас винегрет.

Они посидели в тишине, только потрескивали динамики раций где-то на стене.

Элизабет оглядела комнату: мониторы, рации, карты, кучу заметок. Всё выглядело так, будто мир не кончился, а просто съехал с катушек.

Она придвинулась ближе.

— Слушай... — начала она негромко. — Мне неспокойно.

Джей, не глядя на неё, кивнул.

Будто сам чувствовал то же самое.

— Сначала думала — ну, обычная нервозность. Переживания. Коул там, всё такое...

Она замялась, теребя рукав куртки Коула между пальцами.

— А потом как-то... — Элизабет сжала губы. — Жопой чую — что-то не так.

Джей наконец посмотрел на неё.

В его глазах читалась усталость. Беспокойство. И какая-то тихая злость.

— Я тоже это чую, Джонс, — сказал он тихо. — И это мне совсем не нравится.

Элизабет чуть улыбнулась, пытаясь разрядить обстановку:

— А я думала, ты сейчас скажешь, что занят переживаниями за Нию.

Джей слабо усмехнулся, скинув наушники на шею.

— Ага, был бы шанс, я бы сейчас на цепь её посадил.

Он махнул рукой.

— Но нет. Она меня выгнала. Сказала, что я веду себя как наседка и мешаю ей работать.

Элизабет не удержалась от смеха.

— Ты реально задолбал её заботой?

— Прикинь, да, — Джей развёл руками. — А я просто хотел, чтобы она отдыхала больше пяти минут за смену. Ну и... не таскала тяжести. И не лезла туда, где могут быть ходячие. И вообще сидела бы на жопе ровно.

Он на мгновение замолк, потом посмотрел в сторону окна.

— Но, чёрт возьми, это Ния. Её остановить невозможно.

Элизабет молча кивнула, понимая его слишком хорошо.

— А теперь серьёзно, — она положила ладонь на стол, привлекая его внимание. — Что с выездом?

Джей опустил взгляд в тетрадь, пролистал записи.

Говорил тихо, как будто боялся, что кто-то лишний услышит:

— Связь была где-то час назад. Обе группы выходили на короткий сеанс. Стив попросил, чтобы я записывал каждое их сообщение слово в слово.

Элизабет нахмурилась.

— Обычно так не заморачиваются.

— Вот именно, — буркнул Джей, царапая карандашом в уголке листа. — И, Джонс, знаешь, что настораживает?

Он взглянул ей прямо в глаза.

— Когда Стив выходил на связь... там на фоне были крики.

Элизабет побледнела.

— Крики?

— Да. Сперва глухо, потом громче. Как ругань. Как будто кто-то кого-то там конкретно послал на хрен.

Джей устало взъерошил волосы.

— И ещё. Стив очень часто обрывался. Будто что-то мешало или он сам быстро глушил рацию.

Элизабет молчала, слушая каждый его слово, сжимая руки в кулаки.

— И что они сказали в последний раз?

Джей пожал плечами.

— Что через пару часов попробуют выйти ещё раз. Что всё под контролем. — Он горько усмехнулся. — Знаешь, что это значит.

— Нихрена это не значит, — тихо ответила Элизабет. — Потому что когда кто-то говорит ”всё под контролем”, это почти всегда пиздец.

Джей опустил голову, признавая правду в её словах.

Они замолчали.

Только слабый треск рации нарушал эту вязкую тишину, густую, как сироп.

Элизабет наконец встала со стула, бросила взгляд в окно. Ночь казалась бесконечной.

— Я не смогу сейчас уснуть, — сказала она, больше себе, чем ему.

Джей поднял на неё взгляд, в котором сквозила та же самая тревога.

— И что собираешься делать?

Она дернула плечом, накидывая капюшон куртки.

— Пойду в тренировочный зал. Разомнусь. Может, хоть так с головы выветрится вся эта хрень.

И не дожидаясь ответа, Элизабет развернулась и, приглушённо ступая, вышла обратно в ночь.

В зале было пусто. Просторное помещение с серыми матами на полу и старыми штангами в углу дышало тишиной. Лишь где-то за стенами потрескивала морозная ночь.

Элизабет включила несколько приглушённых ламп. Холодный свет залил зал неровными пятнами. Она сняла куртку, бросила её на скамейку и начала разминку. Медленно, заставляя тело подчиняться. Каждое движение было тяжёлым, мышцы словно сопротивлялись. Но именно это ей было нужно — тишина и боль в мышцах, чтобы заглушить бурю в голове.

Час за часом она повторяла удары, уклоны, блоки. Иногда останавливалась, стирала пот со лба, смотрела в потолок и снова продолжала.

Словно пыталась доказать самой себе, что она ещё здесь. Что она ещё жива.

Время шло. За окнами постепенно серело. Где-то вдалеке раздались первые звуки лагеря: скрип распахнутых ворот, короткие переговоры через рацию, глухой лязг металла.

Элизабет замедлилась только когда её дыхание стало напоминать рваные рывки, а футболка промокла насквозь от пота.

Она выпрямилась, стряхнула волосы со лба и увидела, как в зал начали заходить люди. Сначала один разведчик — зевнул, пробормотал что-то про ”ебаную бессонницу”. Потом ещё один, утирая глаза.

К семи утра в зале уже было человек пятнадцать. Смех, ругань, характерная утренняя суета лагеря.

Среди них — и Майк. Как обычно с кофе в руках и вечной ухмылкой.

Он тут же заметил её.

Элизабет стояла у стены, медленно наматывая бинт на руку. Молча. Сосредоточенно. Весь её вид говорил: ”Не подходи”.

Но Майк был Майком.

Он прошёл мимо группы, мимо груши, мимо скамейки, где кто-то уже спорил о том, кто кого уделал на последнем выезде, и остановился рядом.

— Ты чего, с трёх ночи тут корячишься? — удивился он, склонив голову.

Элизабет даже не удостоила его взглядом. Заканчивала мотать бинт.

— Красавица, — продолжил он, не сдаваясь. — Может, хоть улыбнёшься? А то выглядишь так, будто я тебе завтрак спер.

Разведчики, проходя мимо, не преминули снова пустить шуточки:

— Джонс, бля, тебе жопу надо в музей сдавать. Такое искусство должно быть в галерее!

Обычно на такие реплики Элизабет реагировала мгновенно — острым словом или каким-нибудь саркастическим выпадом. Но сейчас она была будто под куполом. Ноль эмоций. Ноль реакции.

Майк нахмурился.

— Ладно, — пробурчал он. — Похоже, сегодня ты на уровне ”не трогай — убьёт”.

Он запустил руку в карман куртки, достал мятый пакетик с сигаретами.

— Есть прикурить?

Элизабет молча кивнула, вытащила зажигалку и протянула ему.

Они вышли вместе на улицу.

На крыльце было прохладно. Небо всё ещё было серым, но в воздухе уже чувствовалась какая-то нервная энергия нового дня. Сырая земля пахла мокрым деревом, дымом и металлом. Лагерь просыпался: кто-то ругался у склада, кто-то натягивал брезент на грузовик, кто-то крался к забору, прижимая к груди бутыль с ворованным самогоном.

Майк прикурил, затянулся и передал зажигалку обратно.