Часть 22 (1/2)

Все были в сознании. Болело буквально всё: затёкшие руки, натёртые верёвками запястья, синяки от ударов, ссадины на лицах. Каждый вдох отдавался в рёбрах тупой болью, каждый шорох казался слишком громким в этой тяжёлой тишине, что нависла над ними, как чёрный саван. В сарае пахло сыростью, сеном, кровью и отчаянием. Воздух стоял тяжёлый, вязкий, будто их заперли не в сарае, а в гробу.

Билл ушёл. Его громкие шаги стихли за дверью, оставив после себя гулкую пустоту и мерзкое послевкусие. Его ржание ещё звенело в ушах, как ржавый гвоздь, вбитый в череп.

– Мразь... – процедил сквозь зубы Ллойд, с трудом поднимая голову и проверяя, насколько крепко связан. – Чтоб он подавился своим беконом...

– Только бы выбраться отсюда... – простонал Зейн, откидываясь к стене. – Не хочу... не хочу быть кормом этим их... ”родственничкам”.

– Они нас просто прирезать хотят, – буркнул Джей. – Без понтов. Нас даже не заперли — мы уже еда, мясо на выдержке.

Никто не засмеялся. Шутки в этом месте вызывали лишь холод по спине.

Кай молчал. Он смотрел куда-то в одну точку, задумчиво щурясь, и вдруг резко выдохнул носом. Его лицо озарилось выражением, которое можно было бы назвать гениальной догадкой, если бы не мрак, в котором они находились.

– Слушайте... – начал он, понижая голос. – Коул.

Коул медленно повернул к нему голову, брови сдвинуты. Он был измотан, весь в грязи, губы потрескались. Глаза — полны ярости.

– Чего?

– У меня есть идея. Не ржите, ладно?

– Уже страшно, – пробормотал Ллойд.

Кай наклонился ближе, будто говорил секрет самому дьяволу.

– Надо, чтобы ты... ну, короче... соблазнил Джули.

Коул уставился на него, как на идиота.

– Чё?

– Ну, в смысле, ты скажешь, что она тебе нравится, что ты без неё не можешь, начнёшь втирать про ”любовь с первого взгляда”, бла-бла-бла… Они же тупые. Поведётся. А потом попросишь её: мол, ”руки болят”, ”немного ослабь”, ”я не сбегу”... ну ты понял.

Наступила пауза. Такая долгая, что в ней можно было бы сварить суп. Коул даже дышать перестал на секунду.

– Ты серьёзно? – хрипло произнёс он. – Соблазнить эту? Эту... картошку на ножках? С перегаром, как от гнилой барды?

– Да у неё рожа, как у дикого поросёнка, который нашёл зеркало, – добавил Джей.

– Да, да, – оживился Кай. – Вот именно! Ты ей понравился, это видно. Когда ты говорил, она аж тёрлась об дверь. Она к тебе неравнодушна. Это твой шанс!

– Мой шанс словить сифилис, – отрезал Коул. – Или челюсть в лицо от её отца.

– Да ты чё, не видел, как она пялилась? – вмешался Ллойд. – Ей и намёк не нужен, ей палкой в лоб можно, и то не дойдёт, что её просто используют. А нам нужно, чтобы ты действовал.

Коул опустил голову, зарывшись лбом в плечо. Он молчал, тяжело дыша.

Элизабет тоже смотрела на него. В её глазах — тревога, уязвимость, ревность. Но она кивнула. Сильно, решительно.

– Делай это, Коул. Если мы хотим выбраться, у нас нет другого выхода.

Он поднял взгляд на неё. Его сердце сжалось. Он ненавидел, что ей приходится говорить это. Ненавидел, что она в этом аду, и он ничего не может поделать, кроме как притворяться влюблённым в одну из этих...

– Ладно, – выдохнул он сквозь зубы. – Ладно. Я попробую.

Он сжал кулаки, и сухо добавил:

– Но если она ко мне лезть начнёт — я точно не выдержу. Меня стошнит прямо ей на грудь.

– Главное – делай это с чувством, – усмехнулся Джей. – Они ведь любят, чтоб из души.

– Вот именно, – вставил Кай. – Говори всякие ”никогда не встречал такую”, ”ты другая”, ”я чувствую, что мы связаны”. Они ж пожрут это, как котлету.

– И не забудь: делай глаза, как будто у тебя понос и ты в церкви. Смирение и страсть. Всё вместе, – захохотал Ллойд.

Несмотря на жуткую обстановку, среди ребят на секунду мелькнуло еле уловимое облегчение. Слабая, но живая надежда.

А за стенкой уже слышались топот и приглушённые голоса деревенщины. Бестактные, громкие, как варвары на празднике:

– Эй, Джули, ты чё там сидиШЬ, как коза на крыше? Иди, глянь, как он на тебя смотрит, будто корова на соль!

– Да шли вы все! – захныкала Джули. – Может, он мне тоже нравится, чё тогда?!

– Ахахаха! Слышали? Влюбилась, дурында! Давай, иди, глянь, как он тебя ”любит”!

Коул зажмурился.

– Чёрт. Она уже идёт...

Дверь сарая распахивается с таким треском, что все невольно дёргаются. Щепки летят в стороны, словно сарай вздохнул в предвкушении новой боли. Внутрь, неуклюже, с грязными сапожищами, покрытыми навозом и пивными подтеками, вваливается Джули — дочь Билла, королева их провонявшего потом мира. Она стоит в проходе, руки на бёдрах, с видом триумфующей доярки, только что поймавшей корову за измену.

На её лице — самодовольная ухмылка, будто она выиграла главный приз в лотерее среди деревенщины: ”вечный мешок картошки и один глаз, чтоб на всех”.

– Ну здарова, голубки! – голос её звучит как ржавый самовар, что давно никто не чистил. – Как вам наша гостеприимность?

Она фыркает, проходя между пленниками. Мутные глаза бегают по их лицам, выискивая того, кто первым сорвётся.

– А вот и наша умничка, – протягивает она, подходя к Элизабет. – Ну-ка, ну-ка... как же тебя там? Элиза… Элиска… не, ну точно не королева теперь, а?

Она наклоняется ближе, и запах перегара, дешёвого шампуня и чего-то тухлого разносится по воздуху, словно газовая атака.

– ”Умная девочка”, да? Всё такая деловая была, с картами своими, с планами. А теперь глянь на себя! – Джули хрипло захохотала. – Сидишь тут, как мышь в мышеловке, только без сыра и без шансов!

С этими словами она резко хватает Элизабет за волосы, дёргает голову назад. Та задыхается от боли, но не издаёт ни звука. Только смотрит ей в глаза — храбро, сквозь боль, сквозь страх.

– Дура! – выплёвывает Джули, плюя брызгами слюны. – На кой чёрт ты вообще сюда полезла? Кто просил? Хотела героиней стать? Теперь сдохнешь, как последняя шавка!

Её лицо искажает гримаса злорадства. Она явно получает удовольствие, чувствуя власть, которой у неё в жизни было всегда недостаточно. Но в этот момент тишину нарушает хриплый голос. Тихий, натужный, но цепкий.

– Джули… пожалуйста… не надо.

Все поворачивают головы — Коул. Он смотрит на неё с отчаянием, голос дрожит, как у человека на грани слома. Он делает паузу, сглатывает. В глазах — напряжение и что-то, что должно напоминать любовь. Но на самом деле — холодный расчёт и бездна отвращения.

– Я… я люблю тебя.

Элизабет резко напрягается, будто кто-то ударил её по сердцу. Её взгляд — молния, пронзившая его лицо. Но она не говорит ни слова. Она знает: это — план. Их единственный шанс. Пусть он отравлен.

Коул продолжает, прерывисто дыша, будто ему действительно больно:

– Не делай этого со мной… с нами… Я не могу без тебя жить. Я не знал, как сказать тебе раньше, я был слеп, но теперь… теперь я понял.

В сарае повисает тишина. Даже стоны прекратились. Только Джули тяжело дышит, уставившись на него. В её глазах — недоверие, замешательство, и, неожиданно, робкая искра надежды. Что-то дрогнуло в ней, зашевелилось под слоями злобы и деревенского угара.

– Ты… чё? – пробормотала она. – Ты… любишь меня?

– Да, Джули, – он кивает, почти со слезами на глазах. – Я дурак. Я не сразу понял. Всё это время ты была рядом, а я… Я боялся. Ты не просто деревенская девка, ты… ты настоящая. Сильная. Умная…

– Умная? – хихикает она, явно сбитая с толку. – Это ты мне льстишь?

– Я серьёзно. Никто не держал нас в узде, как ты. Ты хозяйка тут. И… я хочу быть с тобой.

За спинами пленников раздаётся приглушённый ржач. Это Терри, один из братьев, подглядывающий через щель в двери.

– Оооой, слышал, Джули! Он тебе песню спел, ахахаха! Он влюбился, как поросёнок в жёлудь!

– Да не мешай, урод! – шипит она в сторону двери. – Уйди, пока не вмазала! Тут у нас серьёзный разговор!

Коул прячет гримасу тошноты за скорбным выражением лица.

– Просто… ослабь верёвки. Чуть-чуть. Мне больно, Джули. Очень. Только тебе я могу доверить это. Я… я бы никого другого не попросил.

Она медлит. Зубы у неё кривоваты, пальцы грязные, но в лице — настоящее колебание. Она смотрит на него, потом на верёвки, потом снова на него. Грубо вздыхает, как будто ей сделали предложение выйти замуж за короля Франции.

– Ну, ладно… – тянет она. – Но если ты меня дуришь, я тебя кастрирую… сапогом. Ясно?

– Ясно, – кивает Коул. – Только... пожалуйста…

Джули достаёт из-за пояса ржавый охотничий нож и подходит к нему. Сердца у всех начинают стучать громче. Вот она — возможность. Маленький шанс. Она наклоняется и начинает пилить верёвку на одной из его рук.

А Коул… улыбается. Впервые — по-настоящему. Но не ей. А плану.

Джули, как зачарованная, делает шаг вперёд. В её глазах — глуповатый блеск восторга, будто перед ней не измождённый пленник, а кинозвезда, спустившаяся с небес прямо на её навозную грядку. Её лицо, застывшее в кривоватой, но искренней улыбке, излучает безумную, почти детскую надежду.

Она приближается к Коулу, глаза её мечтательно полуприкрыты, губы раздвинуты в ожидании. Она дышит прерывисто, как будто это не он, а она — в ловушке, и он её спаситель.

– Поцелуй меня, – бормочет она с придыханием, – я знала… знала, что ты не такой, как остальные...

Коул замирает. Внутри — спазм, как будто его окатили ледяной водой и заставили глотнуть тухлого молока. Его тело кричит ”нет”, каждая клетка хочет отшатнуться, зажмуриться, исчезнуть. Но он — актер в смертельной пьесе, и выхода у него нет.

Он наклоняется, медленно, будто над ним навис нож. Их губы встречаются.

Это не поцелуй — это наказание. Губы Джули — растрескавшиеся, сухие, пахнут табаком и луком, и при этом слащаво-мокрые, как будто она облизала карамель и решила поделиться. Он закрывает глаза, отключает сознание, и просто терпит. Тело его предаёт отвращение, но разум — держит.

В этот момент вся группа замирает. Шок, неловкость, растерянность. Джей хлопает глазами, не веря, что это происходит на его глазах. Кай прикрывает рот, словно подавляя непристойный смешок. Ллойд, который обычно хладнокровен даже в аду, выглядит так, будто его впервые застали врасплох. А Элизабет… Элизабет не выдерживает. Она резко отворачивается, стиснув зубы, грудь ходит ходуном. В горле — подступившая тошнота, в сердце — ревность, яд и боль.

Джули отстраняется, её лицо пылает красным, будто она только что вышла из парной, где признали её ”самой желанной коровой деревни”. Она хихикает, глупо и довольна собой, щекоча пальцем его щёку.

– Ты не пожалеешь, милый… – прошептала она, нагибаясь к его уху с подвыванием. – Я такая, что тебя потом трясти будет от счастья!

Она щёлкает языком, подмигивает и, напевая какой-то фальшивый деревенский мотивчик, выходит из сарая, оставив за собой запах перегара и липкой помады.

Как только дверь закрывается, тишина взрывается действием. Коул, весь дрожащий от внутреннего отвращения, яростно дёргает запястья, и с натянутым выражением лица наконец освобождается от верёвок. Он тут же кидается к остальным, его руки дрожат, но движутся быстро.

– Дерьмо… дерьмо… – бормочет он сквозь зубы, развязывая Ллойда. – Это было… хуже, чем пытка.

Один за другим он освобождает всех. Когда последние верёвки падают, в сарае воцаряется напряжённая, но долгожданная свобода. Все молчат — шок ещё не отпустил. Только глаза бегают: к двери, к окну, к оружию, которое где-то рядом, спрятано в тени фермы.

Коул делает шаг в сторону, достаёт из внутреннего кармана старую флягу с самогоном — их секретную заначку, и жадно полощет рот, громко, шумно, как будто хочет вымыть душу через горло.

Джей прыскает от смеха, но старается быть тихим.

– Ну ты даёшь, мачо, – шепчет он, – я думал, ты её сейчас замуж позовёшь… Аж зависть пробралась.

Кай прикрывает рот рукой, но его плечи подрагивают от сдерживаемого хохота.