Часть 11 (1/2)

«И мир, застывший, разбудит молчанье,

Последний кошмар, где смертельна греза

Вновь сердце забьется, проснувшись от сна,

Впитав в себя боль, что витала одна

В поволоке, где души ориентир потеряли».

Темнота и дым, щекочущий нос. Глаза невообразимо долго привыкали к черни. Их невозможно было растереть — запястья холодило то, что приковывало к месту, таки пса. Метал, укрытый одеялом инея, скользил по вырывающимся рукам, от волнения потевшим ладоням, чтобы доносился противный, режущий рецепторы железный запах крови. Ноги дрожали, отгоняли туманные струйки, но это не мешало холоду сводить пальцы. И парень переставал их чувствовать, как себя и окружение.

И лучше бы глаза не привыкали: то, что казалось тенью, обрело черты человеческие. Сгорбленные плечи, по ним волосы, они должны были быть прямыми, не запутанными, они должны были быть уложенными, с легким, но блеском лака, не взлохмаченными. По столу, скорее выполняющему роль подиума, проскользили когти, проверяющие или ищущие опору. Со скрежетом сорвали красу покрытия, скрывая за приступом злобы импульс боли, содрогнувший тело. На оставшиеся борозды, крошки опилок ступила рука, следом вторая, предчувствие опасности вынудило парня сглотнуть тяжело, до спазма мышц глотки.

— Зачем ты это сделал? — едва различился раздавшийся голос сквозь тяжелое дыхание приближающегося, сквозь топот и сквозь стук сердца, отдающего в уши. И какой бы невнятной, леденящей душу какофонией это дисгармония не показалась, то было лишь началом, — Что ты сотворил?

Ян вжался в спинку сам не зная чего, наверное единственного места, схожего с безопасным. И скованные руки не показались на миг сигналом предупреждения, скорее только бы спрятаться от всепоглощающего, мученического тона.

Фигура приближалась не спеша, колени, на которые приходилось опираться, содрогались, скользили со звуком визгливым. А когти цеплялись. Цеплялись, доказывая, как важно в глаза наконец взглянуть. И чёрной как смоль рукой в перчатке схватить за грудки, не дотянувшись даже до подбородка. Из последних сил рвануть на себя и, всколыхнув цепи, повысить голос до хрипа: — Что ты сотворил со мной?!

И показалось, это было единственным исключением, которое копия могла себе позволить. Полная накопленных сил всегда, она осела, переводя дыхание от сложных в исполнении движений.

Спина упала на нечто твёрдое, парень не сумел опомниться, напрячься и разряд боли, резкой, острой, спер дыхание. Спазм мышц добил грудную клетку, почти обездвижил ребра. Оставалось лишь, сморгнув случайные слёзы, согнуться подобно Ину и через нос не дышать — пытаться в звуках, как животное, орошающее землю капельками, страшным сипением, пока зубья капкана разрывают напополам несчастное тело. Следить за знакомым цветом капель на одежде. Густые, чёрные змеи опускались с кончика носа, задевали губы, случайно попадали в открытый рот. Смешивались со слюной и та густела интенсивнее, уводя за границу возможного будущие попытки без усилий глотать.

На корне языка химический, сжигающий слизистую вкус дегтя не отвлекал на себя, проигрывая в схватке с очередным ударом под дых.

Копия, не скрывая отсутствия сил, позволяла догадаться о любой болевой точке. Или парень узнавал это наперед. Места увечий от рассеченной брови, до растянутых связок спины, ограничивающих движения. Каждый синяк, каждая рана в запекшейся крови ощущалась, словно парень благодушно попросил пережить эту резь вместе. Подтеки угольной жижи, пожирающие ткани одежды сначала щекотали кожу, доводя до исступления зарождающимися ожогами. В тьме красных разрушений не было видно, но казалось, они заполонили каждый миллиметр кожи. Покрыли пузырями. И хотелось скулить, заливая дёгтем лицо, когда, казалось, каждый из них будто лопался, обугливая мясо до кости. Яркая фантазия в красках представляла последствия шока и единственной благодарностью ей отзывалась тошнота. Непреодолимое желание отхаркнуть представление общих увечий. Ин стойко переносил издевательства кошмара, лишь под когтями его собиралось все больше грязи. Опилок, окрашенных в благородный черный.

Руки вновь и вновь вырывались, в наивной надежде распада наручников на мелкую крошку. Он мог бы обхватить копию обеими руками сильнее, чем когда-либо в жизни и облегчить ощущения, мог заставить себя проснуться, но не выходило. Противные тени вырастали, боль не думала уходить, открывая себе всё новые и новые методы. И когда сглотнуть парень уже не смог, запнувшись от волны кашля, согнулся в три погибели. Сизые глаза распахнулись, по чувствительной слизистой заспешили блики, точно на угольках. На дрожащие губы вырвался густой, выдавленный мышцами глотки сгусток с мощным хрипом, дерущим горло. Грудная клетка содрогнулась, не позволив перевести духа, чтобы следом на подбородок, приоткрывая нарочно сжатые губы, вырвался второй, третий, формируясь в одно невнятное нечто, капающее на колени.

Тени выросли до человеческих размеров, собрались позади, обдавая морозом сведенные цепями лопатки. Интерес, который парень вызвал показали, клоня к истерзанному лицу головы. Больше не животные, в действительности люди не стеснялись, обхватывали контуры, тянулись носами, втягивая зловонный железный запах. Вытягивали языки и напоследок пробовали, достаточно ли слёз было выплакано, на чёрных водопадах у щек. Ян кривился, не отдавая себе отчет вырывался, еще храня надежду прекратить пытку. За тёмными следами открывалось выражение кривое, даже раньше белые зубы от грязи облизывать не было сложно — невозможно.

Его наивность, страх оказались напротив прекрасной, горделивой выдержки. Копия, измученная ничуть не меньше, перенесшая всё, что и  парень отвлекла фигуры своей уязвимостью. Страшным бездействием. И они подошли, растягивая дымовой шлейф.

Ин наконец поднял голову, кривя губу, отозвался желанию встретиться глазами. И не успели тени занести рук, вцепиться словно в собственность, Ян безголосо, одними губами произнес: — Ты всегда был прекрасен, — с уголка рта потянулась чёрная ниточка.

И он зря это сделал, пожалел, зажмурившись, когда копию, как и его, отбросили на спину. Каждая фигура отразилась, тьма окантовала всё больше и больше таких же: высоких, людских, не отдающих себе отчет в поступках. Беспринципных. Они тянулись лишь к Ину, позволяя себе хвататься за шею, плечи, скользить уже очевидными пальцами по животу и ниже, ниже, ниже. Отнимая хотя бы попытку вырваться.

Онемевшие пальцы вгрызались в ладонь, а боль намекала смириться с собой, потому что отвращение, сводившее желудок добивало сильнее. От нарастающей паники звенело в ушах, но её преумножало забытье, в котором парень остался. Позади теней и в цепях, обезвоженный и обязанный наблюдать. Музыки не было, лишь шипение, которым фигуры сопровождали каждое мановение. Они были резки, не знали аккуратности, пощады. Толики приличия. А одурманенный Ин молчал, вынуждая разрывать кожу у рта и кричать, чтобы он перестал подыгрывать, а тени познали гуманность тех, чью форму приняли. Он не не сопротивлялся, улыбался, отказывался выдать хоть слово, чтобы по первому велению всё закончилось.

— Возможно, нужно дать то, что они требуют, — единственное, что Ян получил, пока тени делали вид, что покрывали ласками тело, удовлетворяя кислую, тошнотворную жадность. Он замотал головой, игнорируя колкие удары в виски. Крепления наручников заскрипели, но не отпустили, одурачивая продолжением акта спектакля. Туманные когти забирались под одежду, путали волосы сильнее, хватали покоящиеся ноги и разводили. Фигуры облизывались. Облизывались на безнаказанность, вседозволенность. Некоторые запрокидывали без усилий податливую голову, считая копию лишь куклой, с которой играться было чем-то на грани долга. И парню оставалось лишь жмуриться, увиливая.

Само значение слова «воля» для копии было утрачено. Не актёры, а люди перестали требовать от сценического образа что-либо. Дошли до точки кипения и теперь сами не знали, чего хотели больше: взять того, кто им никогда не принадлежал или просто подчинить, навсегда из памяти выкинуть понятие личной жизни. Жизни как таковой. Мучали физически, ревновали, когда не совладавшие с терпением другие, тянулись к Ину вперед остальных. Скалились и, во имя демонстрации неприкосновенности и власти, спешили себе заполучить самый лакомый кусочек. Казалось, только Яну не нравилось это. До белого каления. Тщетность и беспомощность обижали так же сильно, как рвущие раны, которые тени оставляли в качестве дикой случайности. Не извинялись, лишь продолжали перебирать открывшиеся рёбра, костяшки на бедрах, лизнуть бархат кожи. Омрачить белизну его красным, укусить и порвать. Потом зацеловать в безумной привязанности.

В бок кольнул холод. Отвлекая на себя, одинокая тень выросла где-то сзади. Почти учтиво шепнула: — нравится? — и как бы сильно не хотелось сказать «нет», как бы сильно это одно слово не клокотало к груди, на языке, как бы сильно Ян не был уверен, что хрипя бросил именно его, разрезало воздух звонкое, — да.

И всё резко остановилось. Фигуры впереди вновь обратились к парню. Отстали. Убрали от Ина руки. Замолчали. Воздуха перестало хватать. Тьма сгустилась, осев, как и звенящая напряженная тишина. Время будто остановилось, но копия вынудила в этом разувериться.

Медленно, тревожа раны, ушибы поднялась. Оперевшись на колени, согнулась, подсмеиваясь.

Возможно, больше всего над тем, как получила клеймо прекрасной, пребывая в виде обессиленном. Уязвленном.

Обтянутая перчаткой рука легла на рассеченную бровь, растерла угольные подтеки, пачкая лицо. Она вновь приблизилась медленно, растягивая секунды шока до бесконечных причин бояться даже дышать. Ин не ждал ответа, когда бросился на парня оскорбленный:

— Неужели я похож на демона?! — пока за очерняющей полумаской грязи, дегтя, блестели сизые глаза.

Ян губы подмял в тонкую линию, прикусил. Боясь сказать неверное, как несколько секунд назад, он решился головой завертеть из стороны в сторону. Через отзвук в ушах от гудения в шейном отделе, хруст, ответ для одной лишь его копии был важнее. Для него и никого из присутствующих больше. Казалось, они последние, кто, не смотря на увечья и сумасшествие кошмара, остались человечными. Даже на фоне прошлых грёз.

Ин просто улыбнулся. Криво, но спокойнее, совсем не походя на прошлого себя. Наверняка почувствовал движение дымки позади себя, но и сейчас реакции не выдал. А парень не успел — всё произошло неимоверно быстро. Голова была ватной, тело просилось лечь, чтобы сознание оказалось потеряно в глубинке ужаса и боли. Жалости. Копия совсем потерялась в темное, белых участков кожи глаза в мутной поволоке не находили.

За погрязшей в густой краске возвысилась тень и, Ян не успел бы и рта раскрыть, предупреждая, когда из разряженного воздуха в руке её не оказалось то, что с одного замаха раздробило позвоночник. Пригвоздило к столу.

Последняя ухмылка и протянутая к парню рука запомнилась, когда идентичное ощущение вырывало изо рта последние струйки дёгтя. Скоро и бессердечно, но без мучений, Чтобы сглотнуть его не получилось.

От пугающего отчаянием кошмара пришлось распахнуть горящие солью глаза. Пришлось опешить. Всё внутри тонуло в тревоге. Когда плоды возбуждённого сознания потихоньку начали растворяться, невообразимость происходящего уступила место для предположений. Может это всё алкоголь? Может угрызения совести? Может происки фантазии? Правдивость кошмара рассеялась, хотя тело было покрыто испариной. Ян попытался уснуть вновь, чтобы отдохнуть от бессмысленных мечтаний. Как вдруг отдался детской надежде так, что от волнения пульс приумножился в ритме. Парень резко поднялся. Чудом не различил вдалеке совершенно ничего. Кроме белого. Ни справа, ни слева. Всё — сказка сладкого сновидения. Туман сгустился, стерев все порожденные кошмаром очертания. Задержанное дыхание сорвалось, и Ян прикрыл счастливую улыбку ладонями.

Никакие ощущения, никакая проницательность или интуиция не дала возможности различить движения за спиной. Представляемый бессчетное количество дней голос прозвучал как никогда по-настоящему.

— Ты плачешь там? Не надо, — Ин подошел вплотную, склонил голову с интересом. Если предположение оказалось верным, он бы точно растерялся. А так как давать лицезреть это парню ему было никак нельзя, он занес руку, готовый в любой момент опустить её на плечо.

— Я нет… Ини, — Ян молниеносно обхватил чужие ноги, избавив от возможности отойти дальше, — Ини, я испугался. Ты не…

Любое возможное событие, сон, даже кошмарный, до сих пор неприятно отдающийся противным ощущением в животе, без исключений не имели значения, когда радость встречи сводила скулы от улыбки. Когда так и неволила жаться к теплу, гладить под коленями, икры, ткань брюк, хранившую знакомый запах.

— Ну, прелесть. Это перебор, — Острый снисходительный взгляд разил толикой растроганности. Ин, польщенный реакцией на свою персону, опустился на пол, перестав возвышаться преимуществом, — Ты ещё обувь поцелуй.

Парень железной хваткой вцепился в окаймленные цепью плечи.

— Не говори так. Я понимаю, ты скажешь, что снова нужно было воздействовать ради подвластного и обессиленного сознания, но это был не перебор?

Копия презрительно выгнула бровь: — О чем ты? — процедив тише, она разорвала контракт идентичных глаз.

— Кошмар сейчас. Зачем?

Ин скорчил недоверчивую гримасу. Оценивая модель поведения, на парня отреагировал, словно на больного, обмолотого галлюциногенами. Хвост скрутился, после того, как предупредительно поднялся. Шерстка на нём распушилась.

— Я не ответственен за то, что ты видел. Если речь про сегодня, то мне было лень, ты неплохо справлялся, чтобы у меня было меньше поводов губить твоё ментальное здоровье, — он потянулся, подставляя полностью здоровое тело под яркость света. Смесь замешательства с сомнением, которую Ян продемонстрировал, копия разбавила, — можешь принять это за комплимент.

От уверенности, что именно копия стояла за произошедшем, других вариантов не осталось. Им неоткуда было взяться, как и времени на раздумья. Парень, почесав переносицу, которую ещё жгло от эмоций, придающих скоплениям на глазах солоноватый привкус.

— Тогда что это было?

— Твои проделки, полагаю. Настою на рассказе, без него догадывался я не намерен. Скажу то, что моё воздействие не отменяет яркости твоей фантазии, — заломал пальцы, напрягая хрустом, — Как ты говоришь, кошмар — дело именно твоих рук.

Сдаваться было ни к чему, как и терпеть ещё яркие картинки перед глазами. По ним, яростным, злостным, легко можно было описать всё даже не в устной форме. Если после некоторых сновидений, парень садился за написание, не только благодаря отдыху, но и какому-никакому вдохновению, то с Ином в осознанном сне возможностей больше, чем разговора по душам не имелось. Не гадостью поделиться, испортив настроение, а чистыми показаниями в волнении. Вполне возможно, честность в паре с гложущим страхом помогли бы копии понять, что Ян от принятия не далек. Даже больше — близок как никогда.

Парень с самого начала не уповал, что Ин слушателем окажется хорошим. Готовился: тот будет перебивать язвительными комментариями или недвусмысленными реакциями хвоста или лица. Но чем больше копия слушала, тем сильнее мрачнела, не оставляла ни себе, ни парню шанса на шутки. Яну виделось, она оглаживала себя, проверяя на целостность кости или хрупкую кожу, костюм.

Ближе к концу голос сбился, превратившись в сложно разборчивый хрип. Шмыгать носом уже можно было пристраститься, настолько показанный ужас ещё имел значение. Хотелось добавить, как парень вообще подобное мог вообразить, если только человек с наклонностями садистскими похвастался бы таким воображением. Реальная подоплёка сна тянулась отравляющим настроение шлейфом, так что Ян к финалу и вовсе закрылся, обхватил колени, Ин пусто глядел в белоснежную даль.

Единственный отзыв составил из жалкого: — Страшно быть тобой.

Даже если услышанное не было поддержкой, но действовало оно похуже обоих вариантов. Раздосадовало, повело к жалости, прямо как в те разы, когда после ласковой поддержки в минуты плача, слёзы лились беспокойной рекой сильнее прежнего. И если у потайных страхов была цель именно довести до этого, то вышло как нельзя лучше. Гордо задранную голову, Ин развернул, приоткрыв губы.

— Это было отвратительно. Я не буду голословным, если скажу, что ничего отвратительнее не видел, — парень зажал меж пальцев струйки волос. Контрастный гуманизм и все будущие слова спрятал за голосом разозленным на воспоминания о поступках, с которыми тени ассоциировались. Когда ещё он звучал так, припомнить вряд ли мог, — я не понимаю, почему от тебя не ждали сопротивления. А я ждал. Я ждал, что ты попросишь остановиться, а ты не попросил. Ты просто молчал, улыбаясь, считал, что остаешься сценическим образом до конца. Но любой человек бы сказал «нет».

Ин собирался усомниться, стоило закончить. Но парень, втянув больше воздуха не остановился. Копия похвасталась интересом, пусть последующее сменило бы его на восхищение или растроганность. Она обвила самым кончиком хвоста парня за голень. Чуть стянула, как бы говоря: «это единственный вид поддержки, который я подарю».

— Я ведь воспринимаю тебя как человека, ни как глупую фантазию. Когда я видел тебя там, не понимал, почему тебя так не воспринимают. Почему считают, что могут брать, делать, что вздумается, считая что ты принадлежишь им. Может и это правда, но ты часть меня, человека. И неужели не заслуживаешь оставаться таковым? Которому может не нравится, как его изображают в умах, как его воспринимают и за каким бы псевдонимом не скрывался, ты это ты, Ини, — то снимая, то надевая подаренное кольцо, Ян старался не пустить лишних сожалений, хотя с каждым новым откровением язык развязывался. И не находилась места, повода лучше, чтобы выдать наболевшее. Как копия в первую встречу, парень посвящал в личное.

Ин слушал. Без лишних мановений и как никогда спокойно. Даже странно, потому что характер его этого не обещал. Поэтому сказанное парнем оказывалось чистейшей правдой: копия обращалась к общим чертам и человек из неё вышел бы неплохой. Может не самый доблестный, эмпатичный, но какой-то… родной? Яну так казалось.

— Ты так думаешь? — уточнила она, завороженная бескрайней пустотой. Сподвигла сердцем решить – рядом старый знакомый, с которым полный откровений разговор длился уже который час. Тоже бескрайний.

— Я… Будь ребенком не воспринял бы, махнув рукой. Меня не интересовали проблемы, которые придут с ростом карьеры, лишь удовлетворение. Я доволен был, когда удовлетворял других. Но сейчас стоял бы на своем. Это перебор. Потому что может у меня тоже есть принципы, желания и чувства. И я бы тогда все отдал, чтобы тебя — меня назвали человеком, а не образом или артистом, — он послал улыбку, впервые вырвавшись из своего кокона. Потёр глаза, — это из-за меня всё. Потому что я всего себя на этом сделал. А когда показал впервые то, что хочу показать сам, а не то, что хотят видеть другие, произошел конфликт. Я понимаю, наверное, что вины моей в этом нет, но все обернулось тем, что происходит сейчас. Так что прости меня ещё раз. Ну, на всякий случай.

Ин поднялся, распустил хвост. Одежду расправил, разгладил, доводя до совершенства любое из движений, вид. Наконец, протянул руку, сначала потерев кончики пальцев, потом аккуратно, не спрашивая разрешения, но всё же услужливо, ладонь: — Ты тоже. За первую встречу, — изрёк не раскаянно. Выражение лица давало прочесть натянутое спокойствие, но не кичливость. Копия смотрела грозно, прикрывая глаза до узких щёлочек. Словно высокопоставленный артист, склонившийся со сцены только для одного Яна, — судя по услышанному, тебе это не доставило удовольствия.

Парня растрогало. Ина удовлетворило и молчание. Хрупкое, сладкое, казалось, его можно было разбить одним неосторожным движением. Поэтому последние сами самой растягивались, успокаивали. Сон колдовал над сознанием мягкими ласковыми лапами котенка. То задевал проказливыми когтишками, то баюкал теплом юной шерстки. Копия наклонилась не обнять — накрыть собой, почти защитить.

Ян, поддаваясь ему ютился под чужими, даже случайными касаниями. Грел в груди желание поделится всеми новостями, не только сейчас, позднее. На ухо послышалось: — Скоро всё закончится, если не отступишься, прелесть. Ты молодец, — копия мягко усмехнулась приторности своих слов. Или тому, как целебно действовала Светло, как ареал, в котором заслужила пребывать.