Часть 3 (1/2)
Что так трепещет, открыться страшась?
В клетке грудной слабыми крыльями бьется
Эта хрупкость желаний и вовсе убьется,
Если продолжит себя же клевать,
Сладкую кровь проливая под ноги
Если бы в этот день светило солнце, то парень предпочел бы выколоть глаза.
Единственное, за что Ин мог поблагодарить себя то, что он смог запомнить дорогу. От места работы парень жил неподалеку, так что шагом мельтешащим, быстрым преодолел расстояние легко. Даже слишком. Хотя, что удивительного, если за дорогой Ин не умудрялся следить, только витал среди грозовых туч в голове. Молниями били угрызения совести, за чем громом рассыпался скрежет зубов от злости на ситуацию. Ин мог бы задуматься о том, что друг все это время ждал его, мог бы надеяться, что столь близкая компания сможет искусить избавится от самобичевания хотя бы на время, но знакомый рядок магазинов пропустил, не обернувшись. Сделал это только тогда, когда сзади окликнули.
— Ин? — голос Френсиса отразился где-то глубоко внутри. Быть может там, где собрались все бездомные коты, дерущиеся за место перед когтеточкой, за которую приняли душу парня. Растерянный взгляд в секунду сменился наигранным безэмоциональным, к другу не вернулся.
— Да подожди ты.
Ин не старался ускорить шаг, понимал, что Френу не составит труда его догнать. Это, естественно, раздражало. Парень в отчёте перед собой из раза в раз приходил к выводу, что эти ублажения мимолетным прихотям перешли черту. Настолько, что жало жалости к себе бесследно испарилось, оставив лишь злость.
Ин помнил это чувство. Ему не было и пятнадцати, когда шрамы впервые украсили бархат его кожи. Тогда хватило и пары доводов таких же мазохистов, уверявших, что принесенная боль отрезвит и избавит от переживаний. Враньё. В тот же день парень пообещал себе, что не повторит подобного никогда.
Собственное существо Ин любил, превозносил. По мнению многих самодур, даже спустя девять лет ужом извивался, чтобы вкусить все прелести жизни помимо музыки. Сейчас только начал задумываться, что зашел далеко. Уж слишком сильно по голове огрели, чувство стыда зародили, заставили хотеть разреветься прямо на улице. Он ненавидел это чувство.
— Ин, что случилось? — Увесистая рука опустилась на плечо, развернула достаточно ненавязчиво, чтобы Ин не разозлился пуще прежнего. — Я волновался, звонил, но ты не отвечал. Все в порядке?
— Не в порядке, — ответ он практически выплюнул, признавая свою слабость.
— Я не буду давить, если не хочешь рассказывать. — Карие глаза смотрели откуда-то сверху, наверняка обеспокоено, заботливо, в любом случае Ин не отвечал им, только теребил меж пальцев веревочку толстовки на чужой груди.
— Не хочу. Не здесь.
— Идем домой. — Френсис совершенно обыденным жестом подхватил друга на руки, придерживая аккуратно, так, чтобы Ина не передергивало от неприятных ощущений под ребрами; тот только прижался к мягкости ткани, не возразил объявлению чужого дома общим.
Отпустил лишь в тамбуре, обеспечив себе капризный возглас. Парень вовсю не желал выбираться из теплоты рук. Кажущихся как никогда родными на фоне пусть и мягких, но несоизмеримо противных. От тошнотворных ощущений час от часу легче не становилось. Гадость.
Он сразу как оказался на ногах поспешил сбросить с себя верхнюю одежду, не поднимая головы, чтобы взглянуть в чужие глаза, дрожащим от волнения голосом, перебивающимся раздраженными выражениями, без пауз рассказывал о подробностях встречи. Не называя имен, довольствуясь лишь подобиями оскорблений, то ли себя, то ли Эммета. По окончании тирады Ин необычно посерьезнел, словно забыл, о чем почти ругался с минуту назад. Без ожидания ответа быстрым шагом направился в ванную, оставив за спиной слова поддержки, что могли слететь с языка друга. Дверь хлопнула. Хотелось смыть остатки воспоминаний, из-за которых и себя и остальных свидетелей хотелось задушить. Перед кем он пытался важничать, рисуя хлипкие планы о новых впечатлениях? Перед отцом? Френсис с каждым днем все чаще упоминал, что тот того не стоил, пока в фантазиях Ин заходил излишне далеко.
Друг опустился у двери, вслушиваясь в шум воды. То, как случившееся могло отразиться на Ине волновало, пугало. Думать нужно было в ускоренном темпе, пока друг ещё чего-нибудь не вытворил. Френсис не осуждал его буквально жизненной потребности идти наперекор отцу. Не просто не осуждал, сам помогал найти одну из тысячи подработок, отнимавших время от занятий в студии. Знакомства со старшим хватило, дабы осознать трудность взаимоотношений в семье. Может и из-за того, что Френ жил человеком эмпатичным, но это, наверное, заметил бы каждый.
Четвертый ребенок в семье музыкантов, как и остальные, пошел по стопам родителей. До окончания школы проблем не знал, следуя настояниям, что музыка — дело его жизни. Естественно, в подростковом возрасте все пошло наперекосяк. Пылкий. Ин взбунтовался, устав от жизни одним делом, захотел бросить, оставив пение увлечением, а не работой. Родители не поняли. Что же, все напрасно? Нельзя же такой талант бросать на полпути.
Терпение парня лопнуло окончательно, когда Ин вернулся в Польшу, отказавшись оставаться с семьей. Закрепилось одно обязательство, что отец будет помогать с платой за квартиру и прочую ерунду, если сын продолжит выступления, карьеру не загубит. Не разочарует не только семью, но и объявившихся фанатов. А что ему делать? Парень растратил на музыку почти все года из двадцати четырех.
Френсис стал замечать излишки в поступках друга, когда последний решился сбежать с интервью после концерта. Ничего не объясняя схватил Френа за руку, с энтузиазмом ребенка потащил через запасной выход вон из клуба. На парковке всучил шлем, свой успел нацепить до объяснения деталей, лишь улыбкой нахальной сверкнул. Куда там… На простой вопрос «что происходит?» не потрудился ответить.
Мог ли Френсис его винить? Обижаться? Может первые минуты этого нелепого побега, а в остальном… Одно лишь дуновение ветра свободы на мгновение, но посвятило Ину улыбку. Не злую, не саркастичную, а такую простую. Френсис бы мог переживать за менеджера, который наверняка на уши коллег поднял, но стоило раз посмотреть в лучистые глаза, свет которых, кажется, пресекали только волосы. Взбалмошные как обладатель, лезущие на лоб, в глаза. Ин тогда них даже не ворчал.
А вот Френсис хотел бурчать себе под нос все сильнее. Не надо было этого допускать.
***
Когда Ян продумывал тексты для будущих песен, в очередной раз зарядившись идеей описать проблемы родных людей, окружения, то переносить на себя их негативный опыт боялся. Избегал, уходил в мир фантазий с головой, строя сюжеты вокруг чужих жизней, раскручивал до таких масштабов так, что, порой, становилось стыдно.
Места лирическому герою в этих мыслях не находилось. Он придет позже, споет свою версию истории, мягко перебирая пальцами клавиши синтезатора, каждый раз как в первых пронесет сквозь сердце чужие проблемы, прольет из-за них пару ручейков слез.
И эти песни, если можно так сказать, своеобразная благодарность за доверие, сближение с человеком благодаря ласковой, обволакивающей сердце мелодии, над которой Ян с месяц корпел. С отдачей и не скрытой симпатией. Лишь бы вы отпустили. Лишь бы нашли в себе силы вздохнуть с облегчением.
Что же до себя? Та же проблема потери близкого в одной только теории заставляет переживать о возможном. Вынуждает, едкой желчью самобичевания не дает спать, заряжая страхом. От того все приходит к одному: «Не думай об этом».
Не хватало еще раз оказаться в ловушке чувств, когда приходилось отпускать и терять людей. Из-за работы, из-за того, что Ян тот, кем является? Не важно. А до смерти вообще опускаться адски страшно.
Не себе, а другим посвящены практически все синглы. А собственная исповедь никак не найдет себе места в альбоме певца уже четвертый год. Слова не идут, мозг противится воспоминаниям, уничтожая худшие, а плеткой хлещет обида на самого себя.
Он должен отпустить, должен понять и принять, с улыбкой проводить тех, кто, несмотря на все надежды, не остался с ним рядом в который раз. Он правда найдет в себе силы написать еще пару песен, правда найдет в себе силы посвятить время каждому, кто того попросит. И правда будет меньше плакать. Это излишне многих ставит в неловкое положение.
Ручка с хрустом разорвала страницу там, где почти час старательно выводились строчки будущей песни. Ян перечеркнул очередную метафору.
Искрометные слова привлекали даже сквозь грубость перечеркивающих линий.
Парень не был уверен, что писал их, ведь изречь и пару подобных строк не представлялось возможным. Вдохновения для их сплетения в складный, пронзительный текст брать было неоткуда. Сил на эмоциональную реакцию не оставалось, так что последние всплески чувств поддавались только во сне, когда на чаше весов усталость и рядом не стояла с грузом страха или интереса, что ловко разбавлялся ощущением неопознанной близости и откровенности с самим собой.
Рука, что выводила линии букв, вернулась к началу, упрямо надавила ручкой, будто приказывая: «Пиши. Не важно что, не важно как. Доверься словам, которые сами собой рождаются ответом на яркость воспоминаний из сна».
Того самого, что с каждой минутой искажался попытками найти в нём крупицы смысла.
В груди вновь засаднило. От картинок, мушек, мелькавших перед глазами или от идеи, что обрисовывалась все отчетливее с каждым новым словом.
В той луже смешаются боли узоры,
Чертимые кистью в голодных руках
Напитаны чернью багровые воды,
Забравшие тело, похоронив фарс
Они, прилаская, следы запятнают
Светлыми бликами острых клыков.
Поцелуи угля под слезами растают
Стекут по щекам и прервутся шутя
И та же рука, что следом потянет
Схватит лишь дымку от шлейфа огня
Тех обещаний, что засохли в альбоме
Среди цветов предоставленных вскользь.
***
Под давлением сил, приложенных в избытке, стержень надломился, пластмассовый корпус хрустнул и на разворот брызнули чернила. Густая субстанция в каком-то непомерном масштабе вытекла из ручки, залила ладонь.
***
Чертыхнувшись, Ян отмер, потирая глаза сощурился. Нарочно сильно прикусил щеку, стараясь вернуться сознанием в реальность, пока искаженное восприятие все ещё принимало ощущения от онемения руки за растекшиеся чернила.
Язык распробовал железный привкус крови. Тело промурашило, когда зубы зажали излишне большой кусочек кожи.