Часть 2 (1/2)
Цепляться когтями о рамки души
Копия станет все более рьяно,
Только пуская в проекции сны
Лаская прикажет воззвать обещание о милости смерти к кровавой реке.
Человеческое подсознание занимательно возможностью создания примечательных образов; их омут затягивает больше, чем реальность. Без сновидений и фантазий она груба настолько, что о неё можно разбить голову в дребезги так, что даже асфальт не пожалеет. Потому что у него эмоций нет. А всполохи чувств в ней нежелательны. Неизведанный реальный мир не шепчет, не просит, а кричит о недоверии. Поэтому Ян так полюбил обращаться к себе и сознанию, где безмерность эмоций не будет пресечена. А видимость хрупкой поддержки не пропадёт из-за переплетения их с внутренним голосом судеб. Тогда сон становится роднее реальности. Разве что, она привлекает исполнением настоящих мечт и красотой искусства, творимой Яном с юных лет. В остальном… Слишком много песен в его альбоме омрачены жестокостью жизни.
Секунда. Две. Три. Что так бьётся? Разномерный стук отдавался в ушах, вынуждал сердце замирать. Вынуждал организм просыпаться.
Удар за ударом боль сводила всё напористее. Её злой такт перебил первый хрип. Слабый, он отозвался, когда ресницы дернулись, когда веки сомкнулись ещё сильнее, вызвав противный звук. Будто помехи взыграли в ушах, остервенело зашипели. Высоко и отовсюду. Ненадолго отзвук ослаб, в силу мощным аккордом вступил звон. Все услышанное ранее показалось тишайшей мелодией, что ласкала слух, пока ребра ломались под натисками иступляющих пульсаций. Уши начинало закладывать.
Губы разомкнулись ради тщетной попытки вдохнуть. Отовсюду будто выкачали кислород, отобрали способность дышать. Вот бы чуточку воздуха, одну несчастную частичку, что показалась бы благостью жизни…
Отчаяние ужалило исподтишка. От невидимого укуса поползли мурашки. Мерзкие, с пушистыми паучьими лапами, щекочущими кожу.
Ещё одна секунда ушла на то, чтобы понять: не выйдет избавиться от тошнотворных ощущений. Тело не слушалось, немело. Лежало бесполезным мешком, только и могло принимать пытки одну за одной. Ни перевернуться, ни сбежать, ни вдохнуть. Мышцы попросту не подчинялись. Садистские увлечения словно пришлись им по вкусу.
Губы пересыхали, тяжелый язык не мог смочить их. Сухие ранки рвались, будили следом и алую, железную кровь, когда эти самые губы кривились. Можно было назвать самовольным этот, без пяти минут, нервный тик.
Не жарко, не холодно. Панически страшно. Все пространство сужалось до одной только постели. Та больше не была олицетворением покоя. В ней даже дышать не оставалось возможным. Грудную клетку сдавливало, а потом сводило судорогой. На очередной укол в межреберье, показавшийся излишне сильным, отозвался хриплый, слабый стон. По виску на подушку стекла слеза.
Соль разъела глаза, зрение помутнело, хотя, куда уж сильнее.
Ян моргнул раз. Попробовал приподняться, втянуть живот или шевельнуть пальцем. Тщетно.
Ноги безжизненные. Руки. Всё покоилось, терпя боль. Оцепенение проникло в каждую клетку.
Не стоило глазам привыкать к темноте. Не стоило пытаться разглядеть причину боли в груди, тяжести. Причину этого мерзкого хрипа, вторящего не сердечным стукам.
В сознание врезалось открытие, заполонив страхом комнату. Густым, всеобъемлющим.
Невозможность происходящего сменила надежду на ужасающее ничего.
Атрофировались мышцы. Виновником тому послужил ещё один укол: что-то железное, тяжелое отбивало известный только обладателю чернеющей фигуры ритм. Секунда. Две. Три.
Секунда. Резь. И ещё раз.
Тьма ночи сгустилась, воссела над парнем мистическим образом. Холод зародила под кожей. Замедлила бег крови. Заставила смотреть не моргая, дабы слезы вновь и вновь не щипали.
Она не улыбалась. Не имела лица. Обладала ничем, но одновременно всем. В голове Яна приобретала очертания давнишнего отражения.
Эта догадка.
Она рассеялась от боли следующего удара когтем в назревающий синяк.
Собрав осколки от эмоциональной защиты, мелкой крошкой лежащей в яме беспамятства, Ян вдохнул второй раз. Так же бесполезно для иссушенных легких, но безмерно ценно для слабого, сиплого:
— Уйди…
Цепь колющих меткостью «ласок» прервалась. Не изменилось ничего кроме мерного звона в ушах. Отчаяние, подкрепленное ужасом, холодным потом катившимся по вискам, выразилось в последнем трезвом чувстве: злости.
Терпеть издевательства стало невозможным.
Усталость.
Крупинки отдыха бессовестно отнимались кошмаром в темноте ночи. Точку поставила боль. Боль, от которой не избавиться этими безвольными руками.
— Пошел вон от меня! — непривычный, но оправданный не то рык, не то крик отразился от стен. Оцарапал глотку, оглушил. Ян резко вскочил. Согнул ноги, сжавшись в клубок, защитив трепещущую от фантомной боли грудную клетку.
Многие сны хотелось вспомнить. Записать на подкорку и обращаться к ним за плеядой улыбок. Многими снами хотелось поделиться, дабы вместе посмеяться в унисон, выдумав пару нелепых шуток.
Этот же хотелось забыть. Выбросить из памяти раз и навсегда, а не четко помнить мгновения липкого страха, не покинувшего левое плечо.
С ночи Ян приходил в себя. С утра вспоминал, чтобы проанализировать пережиток трезво, огородив холод ума от огонька тревоги в душе. С обеда беспокойно отвлекался, справедливо опасаясь подсознания: абстрагировался ради вечернего выступления. Несобранный, не признающий себя замкнутым пытался уложить в голове расписание, порядок песен, и то, от чего сердце болело как никогда ощутимо.
Время приближалось к пяти часам. Вечер вступал в права, окрашивая небо, пропитанное синевой облаков, в разительный кровью закат. На привычную для часа городскую суету истекало солнце, теплый воск его лучей отражался в незнакомых лицах.
Приятно, ласково.
Так и хотелось подставить лицо, потянуться носом к этой нежности света. Ластясь согреть щеку о родное тепло.
Ян только улыбнулся, щурясь. Бессмысленность размышлений и желаний больше радовала. Всё лучше, чем из раза в раз просить себя не вспоминать ненароком ночь.
На то Ян и артист. Никого не должно волновать, что случилось с ним до шоу. За день, за два? На работе другая жизнь, в ней важно то, что Ян должен будет показать на сцене, позабыв о заботах улыбаться до боли в скулах, метко стрелять глазками, лишь на миг пересекаться взглядами с кем-то из толпы. Танцевать.
Рука сама по себе легла на место предполагаемой болевой точки. Ян до этого раз в час точно подходил в зеркалу, вжав голову в плечи, как провинившийся ребёнок не смотрел в глаза. Смотрел только на место меж ребер и выдыхал, не найдя синяка.
В трансфере зеркала не было; оставалось незаметно потирать кожу. Жест норовил стать привычкой. Как болтание ногой, покусывание губ, ковыряние краев одежд.
Недоумение вернуло в реальность, Ян отдернул себя, унял дрожь в стопе. Та начинала задевать кресло спереди.
От парня не ускользнуло, как сидящий в нем пренебрежительно выплюнул раздраженное цыканье. Ян, поджав губы, невинно отвернулся к окну, в роли малютки стражника вернулся к наблюдению за мыслями.
Оставшаяся незамеченной рука, просунувшаяся меж ряда сидений, замахнулась. Опустилась глухим стуком Яну на затылок.
— Я же говорил тебе садиться спереди. Вот теперь контролируй свои шальные ноги, — Павел, изо всех сил стараясь изобразить на лице грозное выражение, показался следом, — ты как?
— Нормально, — Ян поведя губой включил телефон, в секунду выключил, когда прогрузился поисковик с нелепой научной статьёй, очень скучно и томительно рассказывающей о сонном параличе.
— Готов? Выглядишь честно говоря не очень свежо. Да и не только сегодня, — друг опустил тяжелую ладонь на плечо, чуть сжал, — не в обиду. Ничего не случилось?
Парень мотнул головой. Нельзя было сказать, что он хотел делиться переживаниями. Возведя это в разряд обыденности, всё же скрыл от гитариста беспокойный момент биографии. Сконфузился от представления, что придется ради рассказа ощутить этот крах. Эти минуты, в которые слезы от бессилия струятся, когда непроизвольно сжимаются руки, горбится с спина, а с языка срываются просьбы остаться в одиночестве.
Ян мысленно поблагодарил друга за безынициативность.
Откуда то из-за спины донесся размеренный, привычно спокойный голос:
— Мастер тактичности, — Петя натянул на лоб маску для сна, — хочу сказать, что и ты будешь выглядеть так же, когда нам даже отрепетировать не дадут.
— Я так вчера выглядел, узнав, что вместо выходного буду на какой-то закрытой культурной фигне бренчать.
Петя наиграно закатил глаза: — Резидентской фигне, Паш, в закрытом клубе. Так то тебя больше всех жалко, нас хотя бы услышат. — Подколкой поставив точку, он откинул спинку сидения. Ян не сдержал беззлобной усмешки.
Проигнорировав насмешку, не отличающуюся оригинальностью, гитарист переключился на Яна:
— Надо было им тебя одного отправлять.
— Куда мне без вас, — стараясь пародировать привычную манеру поведения парень добавкой отправил в общий чат открытку с котом, — на нас едва ли обратят внимание, фанатов не будет, так что даже немая поддержка станет спасением. — Ян послал другу нахальную улыбку. Не приводящие в восторг планы на вечер совместно с противной подноготной и дурным предчувствием разбавились радостью встречи. Радостью от бессмысленного, но общения, капли социализации, что выделилась на фоне последних дней, в которые Ян квартиры не покидал.
Обыденность. Вот-вот ему выделят гримерку, переоденут, парень будет сдерживать себя, терпеть как минимум полчаса ожидания, пока над его лицом не перестанет корпеть визажист. Ян будет сидеть, прожигая прямотой взгляда дырку в столе, думать, стоит ли игра свеч и стараний мастера. Стоит ли создавать идеальную, совершенную оболочку, пока внутри артист не был в форме?
Заслужит ли визажист, после приложенных усилий принять благодарность одной улыбки, кивка, предложенных по обыкновению? А ведь Ян даже отражение не рассмотрит.
Стыдно было это признавать, но бежать от разумений по поводу собственной приверженности было бы ещё более жалко. Что если он откровенно не готов?
Сейчас его глаза подкрасят, вытянут, дабы они пленяли взглядом почти порочным в совокупности с полупрозрачной сеткой, с цепочками, холодящими шею. Сейчас идеализируют внешность, лишь бы самый искушенный посетитель, в жизни не интересующийся музыкальной сферой, захотел, заинтересовался, заслушался.
Сейчас он будет дрожать не от привычного волнения, а страха оказаться раскрытым. Считанные минуты и Ян предстанет перед гостями с обнаженной душой, на бархате которой будет показательно выжжен страх обмана чужих ожиданий. Обмана его готовности отдаться на растерзание искушенным зрителям, их равнодушным взглядам, что не найти в черни клуба.
Если бы раньше кто-то посмел сказать, что парень мог предпочесть остаться дома заместо выступления, то он ни за что бы не поверил. Отрицая завертел головой, смеясь под нос, обжигая недоверием. Пусть теперь совестно будет перед коллегами, менеджерами. Ян мог и их подвести, не придержавшись заявленного образа открыться, с жалостью признав: «Я не готов».
Не готов выступать, не урегулировав восприятие себя — того, кто наперекор состоянию не решился подвести менеджера отказом от возможности предстать перед именитыми в различных сферах людьми. Так и так, по доброте душевной она уже позволила не явиться на репетицию, не проводить эфиры.
Поздно Ян осознавал, что выходом на сцену ментально несобранным подводил не меньше.
Раньше так можно было сделать от волнения, но не из-за недоверия к себе, не из-за слов, которые Ян намеренно говорил себе грубо, ругал, с намерением сделать больнее, повторял то, что с насмешкой кидали в лицо или строчили в социальных сетях.
Даже за пару минут до начала Ян не терял цепи размышлений, плелась та по рукам, ногам, сковывала в возможностях и решениях.
Парень выдохнул, приблизился на ватных ногах к друзьям, вдруг налетел с порывистыми, слабыми объятиями. Лишь бы немного успокоиться, сжать крепко-крепко, вложив в жест излишки чувств, беспокоящих ноющую голову.
На талию с бока, со спины опустились уютные, теплые руки, умилительно ассоциируемые с мягкими игрушками. Переполняло, искрило опустошение в каком-то приятно греющем коконе спокойствия. Паша, несмотря на разницу в росте, Яна встряхнул, потрепал по уложенному золоту волос. Петя же, даже не догадываясь о ироничности слов, бросил напоследок: — Давайте, всё хорошо будет.
Люди сновали, закулисье выпускало работников сцены в уже знакомой одежде, что не слишком отличалась от его концертной. Они программировали световые эффекты, как и для Яна ранее адаптировали, чтобы каждый жест, каждую эмоцию, слезинку поцеловал сиреневый блик. Чтобы он окрашивал выбивающиеся пряди, когда парень, чуть запрокинув голову, заливался, отдаваясь во власть музыки, околдовывающей импульсами счастья от отдачи.
Пусть длинные, кудрявые пряди больше не задевали плечи, не обводили скулы, диссонанс вызывали. Свобода движений без них открывалась с новой стороны; четкость, резкость танца продолжалась в мягких, открытых руках, обращенных к залу.
Пусть заметны люди, считающие парня шумом на фоне, ведь досаду от невнимания развеивало трехминутное удовлетворение от своей музыки. Ноты, изученные наизусть, надоевшие, они отвлекали от проведения параллели с усталостью. Окончательные крупицы энергии отдавались безвозвратно выступлению истощающему. В нём парень не сдерживался, тонкими пальцами скользил по животу, зажимал кожу. Иногда он практически срывал мотив, расчерпав запасы дыхания.
«LOOKATME» на концертах ни разу сопровождалась тишиной зала, сегодняшние гости разве что могли отсалютовать артисту бокалом с выпивкой.
Ян бы с удовольствием его принял, жажда иссушала горло.
Так, он, переодевшись, ерзал на барном стуле в ожидании команды. Каких-то несчастных сорок минут и парень сможет, похвалив себя, позволить лечь раньше.
Глаза изучали работу сценических декораторов, ловили на первый взгляд бессмысленные вещи, вынуждающие сердце стучать ускорено. Например, как…
— Добрый вечер. — О стойку громыхнул бокал с виски. Молодой парень, по виду ровесник, опустился рядом. — Могу?
— Если я скажу нет, ты уйдешь? — не скрывая иронии, Ян вернул незнакомцу улыбку.
— Не хотелось бы. Милош. Я буду выступать следующим, — он тараторил, по всей видимости, стараясь как можно скорее пройти все стадии знакомства. Странным жестом сжал руку, покоящуюся у Яна на бедре.
«Это ты так поздоровался?»
— Ян. Заранее желаю удачи.
— Не стоит. — Милош залпом опустошил бокал. — Я знаю, что ты Ян. Псевдоним не самый оригинальный.
Новый знакомый, странно подсмеивающийся себе под нос, скрывал рукой изрядно порозовевшие щеки. Стойкий аромат его парфюма маскировал от парня флер спирта. Тем не менее, говорил он вполне четко:
— Видел твое выступление. Оно мне запомнилось больше, чем предыдущие. Ты очень неплох.
— Спасибо.
Ян старался оставаться не наигранно милым, хоть и вид нетрезвого человека рядом смущал, не располагал к разговору, а скорее отталкивал. На душе заскреблись кошки. Парень начал мысленно подгонять друзей, лишь бы поскорее уехать.
К сожалению, раздражительность по пустякам не испарилась. Усталость проявила её едкость на корне языка, когда собеседник сально подмигнул парню, заказав уже два стакана виски.
— Не за что. Не пробовал для приватных отдельно петь?