Глава 5 (1/2)
После ухода Чайльда тишина обрушилась на неё, как каменная плита. Воздух стал вязким, неподъемным, его тяжесть оседала на плечах, как цепи. Только слабое потрескивание свечи нарушало гнетущую пустоту.
Её пламя дрожало, отбрасывая длинные, рваные тени на стены. Свет едва касался лица Люмин, выхватывая из темноты только бледную кожу и пустой, застывший взгляд. Она сидела на краю кровати, вцепившись в газету так, что шероховатая бумага начала рваться в местах сгибов.
Заголовок впивался в её сознание острыми когтями, не отпуская:
«Защитница или предательница? Кто она теперь — спасение Тейвата или его погибель?»
Слова пульсировали, били в виски, как лезвия, рассекающие воздух. Люмин не отрывала взгляда от строк, но не читала их — они читались сами, врезаясь в разум, словно эхо слов, когда-то имевших значение, но теперь обернувшихся тяжким приговором.
Её пальцы медленно провели по краям газет. Шершавая, старая, с мелкими трещинами, бумага хрустела при каждом движении. Руки дрожали.
«Разрушенный мир: какую цену заплатил Тейват за падение Селестии? Где Путешественница?»
С каждым словом тяжесть в груди нарастала. Люмин продолжала читать дальше, хотя строки обжигали её изнутри.
«После исчезновения Путешественницы последствия разрушения Селестии обрушились на все регионы. Катастрофа, поразившая Мондштадт и Инадзуму, стала лишь началом…»
«Целые деревни исчезли. Некоторые жители просто… растворялись, оставляя после себя лишь тень на земле. Другие возвращались, но их глаза были пустыми, а тело изменилось».
Каждый абзац бил по вискам как удар молота.
Мондштадт, Инадзума…
Регионы рушились, люди страдали. Она не спасла их — она стала частью этого разрушения, даже не осознавая этого. Всё, что когда-то казалось невозможным, стала реальностью, и теперь Тейват изменился навсегда.
Люмин не могла не думать об этом. О последствиях. О том, что случилось и что ещё могло произойти.
Стоило ли всё, что она сделала для падения небесного порядка, хотя бы одной жизни, которую она разрушила?
Почему… почему она не помнила? Почему всё, что произошло после смерти богов стало большим размытым пятном, где не было чётких очертаний истины, которую она отчаянно стремилась узнать.
Бездна забрала всё — её брата, её силы, её воспоминания. И оставила только… себя. Люмин не знала, что с этим делать.
Сквозь звон в ушах прорезался следующий заголовок, и всё внутри похолодело.
«Мондштадт в огне! Принц и Принцесса Бездны наносят первый удар?»
«Город свободы выстоял, но не без потерь. Волна чудовищных созданий охватила улицы Мондштадта. И хотя город не пал, подозрения в отношении Путешественницы не исчезли. Многие считают, что она сыграла свою роль в этом хаосе, в союзе с её братом, известным как Принц Бездны…»
Газета зашуршала в её руках. Пальцы сжались так сильно, что побелели костяшки, а края бумаги рвались с сухим треском. Она закрыла глаза, но слова не исчезали. Они жгли её разум, оставляя обугленные следы сомнений.
Люмин почувствовала, как её дыхание сбилось.
«Принц и Принцесса Бездны…»
Ложь.
Итэр был Принцем Бездны. Когда-то это был всего лишь титул. Просто слова, которые значили нечто другое — память о Каэнрии, о том, что он потерял. И за что боролся.
Но теперь этот титул звучал как приговор.
А она? Она никогда не была Принцессой и никогда не принадлежала этой тьме.
«Я была Путешественницей.»
Теперь мир называл её иначе. Люди верили, что она стояла рядом с Итэром в этом хаосе, что принимала его сторону. Но они не знали. Не могли знать.
Бездна никогда не была её домом. Она не принадлежала ей и не подчинялась ей. Но мир уже решил, кем она стала. Кем ей быть.
«Разве они не правы?» — крутилось в голове.
Она читала дальше, уже не различая букв. Её пальцы сжались, скомкав край бумаги.
«Итэр… он был там?»
Он мог. Мог вести эту армию. Или всё это было ложью?
Она закрыла глаза, но мысли не отпускали её, лишь усугубляя сомнения.
«Что если он меня предал?»
Горечь сдавила грудь. Итэр… если бы она знала, что произошло, если бы могла вспомнить, может быть, её боль была бы легче. Что если он скрывал от неё свою цель?
Она не знала.
Люмин распахнула глаза и резко встала. Быстрые шаги эхом разнеслись по комнате. Тишина сдавливала её, как стены узкого коридора, без выхода, без воздуха. Сердце глухо билось в груди, каждый удар разносился гулом в ушах.
Когда-то этот мир казался ей почти родным. Теперь он стал чужим, холодным, вытянутым из ночного кошмара, который не заканчивался.
Тейват изменился. Или изменилась она?
«Что если я ошиблась?» — эта мысль сверкнула, как вспышка молнии, осветив внутри неё ту тьму, от которой она пыталась сбежать. Она пыталась отмахнуться от неё, но сомнение, как туман, окутывало её, заполняло все мысли.
Бежать было некуда.
Вдох - выдох.
Люмин снова опустилась на кровать. Пальцы пробежались по лицу, но её кожа казалась чужой и ледяной, как мрамор.
Тишина давила. Она ощущалась физически, как будто воздух стал плотнее. Её дыхание сбилось, но мысли не отпускали. Они снова и снова вертелись, закручиваясь в один бесконечный круг: разрушения, потери, ошибки.
В её сознании вспыхнул другой образ. Не слова на бумаге, а обрывки памяти.
Темнота.
Итэр рядом. Его рука в её руке. А потом… пустота. Его хватка исчезла.
Она заморгала, сбивая наваждение. Сердце гулко стучало в груди.
«Он не мог просто уйти.»
Люмин с трудом сглотнула, глаза наткнулись на другую газету: края были потрепанными, буквы чуть стёрлись от времени.
Она увидела знакомое имя.
Шарлотта. «Паровая Птица.»
Журналистка из Фонтейна — та, что всегда боролась за правду, та, что писала с огнём в словах. Люмин задержала дыхание, глядя на заголовок.
«Где же ты, Путешественница? Мир ждёт ответа!»
Люмин сжала зубы. Это было написано давно. Когда всё только начиналось.
«Мир замер в ожидании. Тейват потрясён, но остаётся без своего героя. Путешественница, спасавшая этот мир, исчезла в самый тяжёлый момент. Мы, жители Тейвата, всегда верили, что она будет с нами, но уже много дней прошло с тех пор, как небеса развалились и Бездна прорвалась в наш мир. Где она теперь?..»
«Слухи о её смерти или о том, что она присоединилась к своему брату, пугают. Да, её брат был известен как Принц Бездны, но могла ли Путешественница, наша героиня, пойти по этому пути?»
«Мир нуждается в её возвращении, но если она и вправду выбрала Бездну, что ждёт нас дальше?»
Люмин опустила глаза, её взгляд зацепился за тонкие линии печати.
Шарлотта верила. Она всегда искала правду.
Она искала её.
Другая газета. Другая дата.
«Надежда ещё жива, но мир рушится…»
Прошло несколько месяцев. Тон Шарлотты изменился.
«Люди уже начинают забывать, как выглядел мир до хаоса. Бездна затапливает Тейват. Она не дошла до Натлана, но отчёты из Снежной, Ли Юэ и Мондштадта ужасают: целые деревни стёрты с лица земли, монстры появляются всё ближе к городам. Инадзума не выходит на связь официально, но беженцы оттуда рассказывают страшные вещи. Воды Фонтейна заражены, их чистота теперь под вопросом. Даже Сумеру страдает от угрозы.»
«Но я всё ещё верю. Я верю, что Путешественница жива. Что она найдёт способ вернуться к нам и спасти нас.»
«Я пишу эти строки в Мондштадте, видя, как вокруг меня рушится то, что я всегда считала домом. Если кто-то найдёт эти слова, знайте: герои не исчезают.»
Люмин почувствовала, как внутри что-то оборвалось. В горле встал ком.
Она заставила себя опустить взгляд ниже.
«Шарлотта была убита во время нападения монстров Бездны на её убежище. Её последние статьи были найдены среди руин и переданы в редакцию.»
Она побледнела. Тонкие буквы застыли перед глазами, как высеченные на камне.
Следующая статья была написана уже другим человеком:
«Путешественница или монстр? Тейвату нужна правда»
«После смерти нашей коллеги Шарлотты мы больше не можем позволить себе слепую веру. Кто такая Путешественница? Героиня или предательница? Время показывает, что её исчезновение совпало с началом разрушений…»
Газета упала из её рук. Тело стало тяжёлым, как свинец, пальцы затекли от напряжения.
Она не помнила. Ни разрушения, ни момента, когда Селестия пала. Но зато помнили люди. Они писали статьи, рассказывали о последствиях, искали виновных. И все взгляды были обращены на неё.
«Что, если они правы?»
«Что, если она предательница?»
Этот вопрос был как яд, проникающий в её кровь, заставляя сомневаться в собственном существовании. Неужели её возвращение не принесёт спасения, а только усугубит хаос?
«Весь этот ад начался из-за неё!» — слова убитого Фатуи всплыли в сознании, впиваясь в него цепкой хваткой.
Люмин подняла взгляд на статую в углу. Каменная фигура погрузилась в тени, но острые сколы на её поверхности казались кровоточащими ранами. Она сама была такой же — разбитой.
Она медленно подошла к окну. Морозный ветер ворвался в комнату, как напоминание о реальности. На улице больше никого не было. Всё казалось пустым, холодным, чуждым. Жители ждали монстров, затаившихся во тьме.
Тишина снова охватила её, становясь ещё более гнетущей, будто мир вокруг неё замер. В ней не было ни боли, ни чувства облегчения — только пустота, как в самом центре Бездны.
Сквозь мутные очертания её мыслей, едва ощутимо, скользнула другая мысль — совершенно чуждая, но так настойчиво осязаемая, как лёгкий ветерок, приносящий с собой запах дождя.
Она вспомнила Шарлотту. В своих статьях она пыталась вернуть хоть каплю надежды в этот умирающий мир. В её словах звучала вера, в её глазах был блеск, который теперь исчез навсегда.
«Но если даже в этом мраке Шарлотта видела свет… значит, он всё ещё есть. Верно?»
Люмин опустила глаза, её пальцы невольно сжались. Где-то там, за стенами этой комнаты, в мире, который всё ещё горел в хаосе, когда-то жил человек, веривший в неё до последнего. Но теперь от этой веры остались лишь выцветшие строки.
Шарлотта не разочаровалась в ней. Но если бы она знала правду… всё ли осталось бы прежним? Верила ли бы она, если бы знала, что даже Путешественница не может вспомнить всей правды?
Что её брат исчез в Бездне, и она не знает, ушёл ли он сам… или предал её?
Она тихо вздохнула. Бледные лучи луны, пробивающиеся сквозь пыльные окна, окрашивали комнату, освещённую слабым светом затухающего пламени, в серо-голубые оттенки. Мрак, окутывающий её душу, казался частью этой ночи, частью её собственного исчезающего света.
Взгляд снова упал на газеты, которые несли в себе прошлое, которое ей не довелось застать. Это был след тех, кто уже исчез, оставив позади свою борьбу. Каждый заголовок становился тяжёлым грузом, каждый вопрос — внутренним ожогом.
И всё же она не могла отпустить их. Не могла забыть.
Люмин снова легла на кровать, но сон не приходил. Она задула свечу и почувствовала, как мрак, заполняющий комнату, проникал в неё, делая частью этой пустоты, бесконечной и холодной. В голове всё звенело от непрекращающихся вопросов. Слова из газет повторялись снова и снова, как проклятия, от которых не избавиться.
«Что если я ошиблась?» — этот вопрос снова вспыхнул в её сознании.
Она хотела его отогнать, но он становился всё более отчётливым, как тень, не поддающаяся рассеянию. Что если Тейват действительно был разрушен не только из-за её исчезновения, но и из-за неё самой?
Люмин отбросила эти мысли, пытаясь в очередной раз найти успокоение в тишине, которая теперь была настолько глубокой, что ей почти не было конца.
Вдох — выдох.
Она почувствовала, как тело тяжелеет, как холод пробирает до костей. С каждым выдохом её мысли становились всё туманнее, исчезали, растворяясь во мраке.
Наконец, усталость, которая давно уже сковала её, взяла верх. Слабый вздох вырвался из груди, и Люмин закрыла глаза. Откуда-то из темноты, из самой глубины её разума, появилась тишина — такая глубокая, такая непостижимая.
В таком состоянии она погрузилась в сон, в ту неизбежную, тёмную реальность, где не было вопросов и боли, не было ни мира, ни разрушений — только пустота.
И в этот момент её мир действительно замер.
***
Зал совещаний окутывал мрак. Лишь слабый свет, проникавший сквозь огромные окна, освещал длинный тёмный стол. Предвестники сидели за ним, каждый погружённый в свои мысли. Царицы с ними не было.
Разговор только начинался, но его исход уже был предрешён.
Первым тишину нарушил Панталоне. Он лениво откинулся на спинку кресла и с заметным безразличием оглядел остальных.
— Нам действительно нужно восстанавливать её элементы? — его голос был ровным, но в нём чувствовался скептицизм. — Мы не знаем, как это изменит ситуацию. Не хотелось бы, чтобы наши ресурсы были потрачены зря.
Пульчинелла задумчиво постучал пальцами по столу.
— Царица дала Путешественнице возможность проявить себя и доказать верность Тейвату, — наконец сказал он. — Одного шанса может быть недостаточно. И именно поэтому за ней будут следить.
— Вот именно, — Панталоне сделал короткую паузу, оглядывая собеседников. — Нам остаётся только ждать.
Чайльд хмыкнул и скрестил руки на груди.
— Ждать чего? Когда она снова оступится?
— А ты уверен, что она этого не сделала? — усмехнулся Панталоне.
Тихий механический звук нарушил тишину, когда сидящая в конце стола фигура чуть пошевелилась. Сандроне, вальяжно устроившаяся на своей механической кукле, склонила голову набок, наблюдая за остальными с холодным интересом.
— Вы смотрите на ситуацию слишком узко, — произнесла она. — Мы говорим о её элементах, как будто это что-то, что можно просто вернуть. Но вы не задумывались, что она вернулась не ради мира, а ради собственной выгоды?
Чайльд сжал кулаки, но промолчал.
Панталоне только засмеялся.
— Какое удивление, — в его голосе проскользнула издевка. — Путешественница хочет вернуть свою силу. Кто бы мог подумать?
Пульчинелла приподнял брови.
— Независимо от её мотивов, — спокойно заметил он, — пока она здесь, её действия не останутся без внимания.
— Это слишком опрометчиво, — Сандроне покачала головой, её механическая кукла плавно пошевелила суставами, точно подстраиваясь под хозяйку. — Если она вернёт свои элементы, но не верность, кого мы получим? Союзника? Или угрозу?
Тарталья раздражённо выдохнул.
— Серьёзно? Вы собираетесь разыгрывать эту партию до тех пор, пока не станет слишком поздно?
— А что ты предлагаешь? — Панталоне чуть наклонил голову, разглядывая его с нескрываемым интересом. — Довериться ей? Сделать вид, что Бездна не оставила на ней след?
Сандроне равнодушно посмотрела на Чайльда, её пальцы постукивали по гладкому металлическому покрытию куклы.
— Или ты просто боишься признать, что Путешественница уже давно не та, кем была до Бездны? До потери элементов?
Зал снова наполнился тягучей тишиной, но на этот раз в воздухе не витало прежнее напряжение. Казалось, нечто тяжёлое и непредсказуемое замерло между собравшимися, и все они ждали, как именно будет разворачиваться следующий ход.
— Вы все зациклены на этих примитивных элементах, как дети, цепляющиеся за сломанные игрушки, — протянул Дотторе с лёгкой насмешкой. — А что, если я скажу вам, что они — всего лишь иллюзия? Ограничение.
Он слегка подался вперёд, и в его словах зазвучал азарт учёного, стоящего на пороге великого открытия.
— Путешественница уже обладает чем-то гораздо более могущественным. Её сила — это сила Бездны. И если мы сумеем подчинить её…
На мгновение он замолчал, его взгляд вспыхнул маниакальным блеском.
— ...у нас будет оружие, перед которым склонится весь Тейват.
Чайльд сидел молча, сжав пальцы в кулак. Он знал, что такое сила Бездны. Когда-то он сам пробудил её, не зная, к чему это приведёт. Теперь, глядя на Путешественницу, он видел не только её изменения, но и опасность. Её судьба была переплетена с Бездной, как и его, и никто не знал, что из этого выйдет.
Но было ясно одно – доверять ей ещё рано.
— Ты говоришь так, будто приручил Бездну и теперь можешь водить её на поводке, — наконец сдержанно произнёс он, не скрывая презрения. — Проблема в том, что рано или поздно она перегрызает цепи и пожирает хозяина.
Дотторе усмехнулся, его лицо выражало снисходительное веселье.
— Ты боишься того, чего не понимаешь, Тарталья, — его голос был низким, спокойным. Словно он говорил с ребёнком, который не способен понять очевидное. — Но однажды ты сам убедишься, что я был прав.
Чайльд молчал. В этом молчании было что-то тяжёлое, давящее — воздух в зале пропитался напряжением. Он не знал, что злило его сильнее — слова Дотторе или собственные мысли.
— Если ты так в этом уверен, — спокойно произнёс Пульчинелла, — то почему бы тебе не представить свои исследования Царице?
— Ах, я бы с радостью, — ответил Дотторе со вздохом. — Но наша дорогая Архонт слишком ослеплена жалостью к Путешественнице. Она позволила ей остаться, позволила восстанавливать доверие мира и свою слабую силу вместо того, чтобы использовать её потенциал на полную мощь.
Панталоне усмехнулся, но в его глазах читался интерес.
— Ты считаешь, что сможешь извлечь из неё больше пользы, чем просто восстановленные элементы?
— Я полагаю, что могу раскрыть истинную природу её силы, — Дотторе поправил перчатку, обсуждая что-то совершенно обыденное. — Но для этого мне нужна она. Полностью.
Чайльд медленно выдохнул.
— И что же ты с ней сделаешь, если она окажется в твоей лаборатории?
Дотторе наклонил голову.
— Разве это не очевидно? — вопрос прозвучал почти ласково. — Я помогу ей стать той, кем она должна быть.
Тарталья медленно склонил голову набок, глядя прямо в глаза Дотторе, и прищурился.
— Я уже говорил тебе: она не игрушка для твоих экспериментов.
— Конечно, нет, — с улыбкой согласился он. — Игрушки ломаются. А я не хочу, чтобы она сломалась.
Чайльд чувствовал, как в груди нарастает напряжение. Он знал, что спорить с Дотторе бесполезно. Этот человек не изменит своего мнения. Но одно он знал точно: если Путешественница попадёт в его руки, она уже не вернётся.
— Если ты попытаешься забрать её, Царица тебе не позволит, — тихо, но твёрдо сказал он.
Дотторе взглянул на него долгим, почти ленивым взглядом.
— О, Тарталья, ты действительно думаешь, что всё зависит от неё?
Механическая кукла Сандроне едва слышно скрипнула суставами.
— Царица лучше всех нас знает, что делать, — произнесла наконец Сандроне. До этого она молча наблюдала за спором, но теперь решила вмешаться. — И, если она действительно решила дать Путешественнице шанс, возможно, за этим скрыто нечто большее, чем просто жалость.
— Или же, — протянул Панталоне с лёгкой усмешкой, — это всего лишь временное вложение.
Дотторе больше не слушал их. Он уже всё для себя решил.
— Когда придёт время, — его голос был почти задумчивым, но в нём звучала пугающая уверенность, — Путешественница сама откроет двери, в которые сейчас боится войти. Или ей в этом помогут.
Он поднялся с места, оправляя перчатки:
— И тогда посмотрим, кто был прав.
Он задержался на мгновение, позволив себе короткую усмешку, прежде чем направиться к выходу.
Чайльд смотрел ему вслед. В его глазах была не только злость. Там затаилось нечто большее.
Сомнение.
***
Холод пронизывал комнату, проникая в сознание, затуманенное тягучим сном. После той ночи, когда газеты разрывались под её пальцами, а мысли резали воздух сильнее заголовков — наступила глухота. И она длилась несколько дней, проведённых здесь.
Люмин не касалась бумаг снова. Они по-прежнему лежали на краю стола, будто продолжали говорить с ней, но шёпотом, издалека.
Еду приносили дважды в день. Фатуи не заговаривали с ней, не задерживались. Чайльд больше не появлялся.
Она не выходила. Мир за стенами дома казался разбитым стеклом, и каждый шаг к нему — потенциальной трещиной. Иногда она вставала и подходила к окну, чтобы понаблюдать за тем, как падает снег или как редкие прохожие спешат по своим делам, опустив головы. Их лица были чужими, плечи — напряжёнными, а взгляды — такими же пустыми, какими она запомнила в тот день, когда шла мимо негодующей толпы.
Царица тоже молчала. Люмин ждала — ответа, приказа, хотя бы слова о ритуале. Но проходили дни, и ничего не происходило. Порой ей казалось, что стены становятся ближе, сдвигаются, будто дом дышал вместе с ней. Сам дом казался клеткой — без замков, но с тем же чувством замкнутости. Выйти значило снова быть увиденной, осуждённой, и именно поэтому она не решалась ступить за порог.
Раньше всё было иначе. Когда рядом была Паймон — болтливая, упрямая, светлая — даже молчание казалось полным. Маленькая спутница всегда заполняла собой паузы, прятала одиночество за словами. Теперь этому было некуда деться. Оно расползалось, как иней по стеклу, оседая глубоко в груди.
Люмин потеряла счёт времени. Она ночевала здесь пятый день… или четвёртый? Она уже не была уверена. Время здесь не шло, а оседало в воздухе — тяжёлое, вязкое.
Всё напоминало о тех днях, проведённых в лаборатории. Там тоже не было отсчёта — только белые стены, ровный свет и шаги за дверью, которые могли означать всё, что угодно. Невозможность действовать. Одиночество, сдавливающее внутри.
И здесь всё было почти таким же. Только вместо шагов — немота ожидания, которая медленно заполняла каждый угол, становясь плотной, как снег за окном.
Она ловила себя на мысли, что ждёт Чайльда. Неосознанно. В глубине души она надеялась, что он снова войдёт, бросив колкую фразу, и нарушит этот удушающий покой. Его язвительность и несдержанная прямота были бы лучше тишины.
Но дни шли. И он не приходил.
И только сегодня, проснувшись, она почувствовала, что может… просто сесть. Поднять взгляд. Вдохнуть.
Молчание больше не сжимало её — оно просто существовало. Без угроз, без слов, без оправданий. Словно пустота внутри смирилась с самим фактом существования. Не исчезла, не отпустила до конца — но перестала кричать и позволила наконец дышать.
В последние дни Люмин пыталась отвлечься. Брала с полки книги, оставленные прежним обитателем — чужие, пыльные, с заметками на полях. Читала бездумно, не улавливая смысла, только следя за строчками глазами. Так ей было легче: чужие мысли звучали тише, чем собственные.