Глава 5 (1/2)

Чонгук вышел из холла, не оглядываясь. Перед ним, словно по отлаженному механизму, отступили в сторону двое телохранителей. Один из них тут же прижал палец к наушнику, передавая короткую команду. Второй открыл заднюю дверь черного Maybach S680 с бронированными стёклами и мягким, почти незаметным светом в салоне. Машина стоила, как целый жилой дом, но на лице Чонгука не отражалось ни намека на роскошь — лишь сосредоточенность.

Он сел внутрь, и дверь мягко закрылась за ним. В салоне было тихо, пахло кожей и чем-то дорогим — сдержанным, мужественным. Телохранитель за рулём взглянул на него через зеркало:

— Куда едем, сэр?

— В мэрию. Потом в прокуратуру. После — встреча с министрами экономики. Не сбавляй.

Maybach тронулся. Шины почти не касались асфальта, так плавно он шёл по ночным улицам Каннама. Фонари скользили по стёклам, как вода. Город спал, но в его мире не было сна.

Телефон завибрировал.

— Да.

— Господин мэр, мы получили новые материалы по делу корпорации «Ха Джин». В СМИ утечка, они собираются публиковать цифры.

— Придушите источник. Через третьи руки.

— Понял.

Ещё звонок.

— Это по земельному участку в Ёнсане. Инвесторы требуют встречи.

— Пусть ждут. Или пусть платят за доступ. Мы не благотворительный фонд.

— И ещё — поступил запрос от Национального антикоррупционного агентства…

— Пусть поступает. Я сам им перезвоню.

Он отбросил телефон на сиденье и посмотрел в окно. Глаза были холодны, как металл.

Его обсуждали. О, да — форумы, сети, толпа. Почему у мэра часы за двадцать тысяч долларов? Откуда у него пентхаус в Royal Horizon? Но никто не смел спросить это в лицо. Не потому, что боялись закона. Потому что Чонгук был выше закона. Он был системой. Человек, у которого в записной книжке — губернаторы, министры, председатели корпораций и президент с тенью за спиной.

Он откинулся в кресле. На секунду закрыл глаза. Вспомнил плед. Угол губ. Мальчика на руках прокурора Мина.

Он ничего не сказал тогда. Видел. Но, слишком мало, чтобя понять и сложить два плюс два.

— Купите мне чёрный кофе к приезду в мэрию. Без сахара, — бросил он, не открывая глаз.

— Уже передано, сэр.

Maybach нырнул в тоннель. Свет замигал на потолке салона.

А город ждал его решений.

Maybach нырнул в тоннель. Свет замигал на потолке салона — ритмично, как пульс города, что жил по его указке.

Чонгук медленно открыл глаза. Свет фар скользил по его лицу, вырывая из полумрака чёткие линии скул, тень под глазами, холодный взгляд. Он выглядел усталым, но не ослабленным — скорее, собранным до предела.

Он потянулся к мини-бару, встроенному в дверь, извлёк ледяную бутылку воды, открыл. Ни глотка — просто подержал в руке, ощущая, как холод пробирается в кости. Он любил контроль даже в мелочах: температуру, освещение, ритм музыки, тайминг встреч.

Машина вынырнула из тоннеля. Перед ними — здание мэрии, стеклянная громада в три десятка этажей. У главного входа уже суетились помощники — трое в чёрном, один в сером плаще, держащий планшет на уровне груди, словно щит. Когда водитель затормозил, они одновременно шагнули вперёд.

Телохранитель открыл дверь.

Чонгук вышел. Чётко, без спешки. Подошвы его туфель почти не издавали звука, но каждый шаг был ощутим — как давление. Помощники отступили. Помощник протянул планшет, другой вложил в его ладонь кофе в бумажном стакане.

— Министр ЖКХ уже в кабинете, — произнёс один. — Прислал три проекта постановлений. Все — срочные.

— Отложить. Очередность: комиссия по тендерам, затем Квон.

— Он ещё не прислал материалы…

— Он пришлёт, — отрезал Чонгук. — Слишком хочет остаться в живых.

Он прошёл сквозь холл. Металл дверей, стекло, гранит — всё казалось слишком чистым, почти мёртвым. В здании мэра не было суеты. Здесь молчали громко.

Он вошёл в кабинет, где воздух был отфильтрован до стерильности. Простор, мягкий свет, чёрный камень стола и три экрана на стене — один из них уже ждал вызова. Чонгук бросил пальто на спинку кресла, сел и нажал кнопку.

— Подключи мне Хо. Только голос, — сказал он.

— Секунду, сэр.

Звонок прошёл в один гудок.

— Господин мэр, — откликнулся мужской голос. — Слушаю вас.

Чонгук откинулся на спинку кресла, скрестил пальцы на груди.

- Пробей лицо. Точное, с камер. Под пледом у прокурора Мина кто-то был. Рядом — Пак Чимин, его муж. Узнай, кто это. Тихо. Без рапортов. Только мне. Чувствую неладное.

На том конце наступила пауза.

— Понял. Как срочно?

— Как будто от этого зависит твоя должность.

Он отключился. Посидел в тишине. Плед. Спешка. Тишина охраны. Молчание Юнги. Он видел достаточно, чтобы захотеть знать больше. Не потому что подозревал мальчика. А потому что доверие — вещь редкая. Особенно, когда касается таких людей, как Мин Юнги.

Его телефон завибрировал. Чонгук бросил взгляд на экран — и тут же переключился на следующий вызов. Новый документ. Новое требование. Но где-то на фоне, в самом центре его холодного разума, уже запустился внутренний таймер.

Вопрос был задан. И ответ должен быть получен.

Тэ проснулся в тишине.

Не от голоса. Не от прикосновения. Не от боли. А просто… открыл глаза.

Мир вокруг был серо-бежевым, чужим. Просторная спальня, высокие потолки, окна в пол — и никакого запаха мамы. Ни пряников, ни её шампуня, ни её рук. Только едва уловимый аромат дорогого моющего средства, холодного и стерильного.

Тэхён лежал, не шевелясь. Простыня тёплая, мягкая. Подушка пахнет чужим. Даже воздух здесь — не его. Он чувствовал себя выброшенным. Сломанным. Оставленным.

Он моргнул — и слёзы побежали сразу. Молча. Беззвучно.

Он скучал. Так, что ломило грудь. Мама…

Она больше не придёт. Никогда. Никогда. Это «никогда» так стучало в голове, что он зажал уши ладонями.

Он не знал, сколько пролежал так. Полчаса? Час? День?

Время стало каким-то зыбким. Он не ел. Не пил. Не вставал. Только смотрел в стену и снова вспоминал: как мама гладила его волосы. Как он кричал, когда её нашли. Как всё исчезло.

Юнги за эти дни почти не говорил с ним. Ни взгляда, ни слова. Словно его вообще не существовало. Словно он — тень, пыль, пятно на паркете. Иногда он слышал его шаги, низкий голос в другой комнате. И сердце замирало — вдруг зайдёт? Но дверь не открывалась.

А Чимин…

Чимин приходил. С тихими «доброе утро», с чашкой какао, с тарелкой сэндвичей, с мягким голосом. С садящейся улыбкой. Он рассказывал глупости. Про погоду. Про сериал. Про то, как был в парке.

А Тэхён молчал. Смотрел сквозь него. Иногда — отвернувшись.

Он не мог доверять. Они взрослые. Они знают. А он… он просто бежал. Просто выжил. Или нет?

Иногда, когда Чимин уходил, он тихо всхлипывал. Так, чтобы никто не слышал. Прижимал подушку к груди, как мамин свитер. Молча, снова, до боли в горле, до дрожи.

«Мама…» — прошептал он однажды. — «Я не знаю, где я. Я не знаю, кто я теперь. Мне страшно…»

И заплакал вслух. Рядом никого. Только пустая комната и ночной светильник в углу.

Он хотел домой. Туда, где пахло мятой и булочками. Где была она. Живая. Тёплая. Своя.

А теперь — чужой дом.

Чужие взрослые.

Чужая жизнь.

Всё началось с того, что он забыл закрыть дверь.

Чимин вошёл слишком тихо. Не как взрослый. Как человек, который боится спугнуть.

— Тэхён… — его голос был едва слышен.

Тэхён не ответил. Он снова лежал, уткнувшись в подушку, с сухими от плача глазами и пустотой внутри.

Шаг. Ещё шаг. Он почувствовал движение воздуха. Чимин сел на край кровати. Мягко. Осторожно.

— Я просто посижу, — сказал он, как ребёнку.

Тэхён дышал чаще. Тело напряглось, как перед ударом.

Чимин не тронул его сразу. Несколько минут — просто тишина. Только дыхание.

А потом… он коснулся его плеча.

Тэхён вздрогнул резко, как от ожога. Отшатнулся, как мог, даже не оборачиваясь. Запоздало — словно ток прошёл.

Чимин быстро отдёрнул руку.

— Прости… прости, я не хотел…

Он хотел сказать ещё что-то, но не стал. Встал. Медленно.

— Я просто… — он посмотрел вниз. — Принёс тебе одеяло. Тут немного прохладно ночью.

И положил его в ногах. Тихо вышел.

Дверь захлопнулась мягко. А Тэхён снова расплакался. Уже без стыда. Без сил. Он не мог это вынести.

Не мог быть собой. Не мог быть живым.

Словно всё, что осталось от него, — это этот сдавленный, рвущий изнутри всхлип:

— Мама…

Мама…

---

На кухне было полумрачно. Только свет от плиты да синие огоньки на панели.

Юнги сидел за столом, с чашкой кофе. Его тень была длинной, как ночь. Он не спал вторые сутки.

Чимин вошёл молча. Закрыл дверь за собой и остановился.

— Он снова плакал, — сказал он тихо. — Не ест вообще. Я не слышу, чтобы он ходил.

Юнги медленно сделал глоток. Потом поставил чашку.

— Мы так не можем больше, Чимин.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты знаешь, — холодно ответил он. — Я не могу вечно его прятать. Я веду его дело, и чем дольше мы затягиваем, тем хуже. Я даже не знаю, виноват ли он. Понимаешь?

Он посмотрел на Чимина в упор.

— Если он это сделал — он опасен. Если нет — мы зря держим его в страхе. Мне нужно знать. Иначе всё стоит.

— Он ребёнок, Юнги! — вспылил Чимин. — Ты видел его? Он уже наполовину мёртв. Он не ест, не говорит, он трясётся, если к нему приблизиться. Как ты хочешь с ним говорить? С протоколом? С допросом?

— Я хочу сдвинуться с мёртвой точки. Мы не можем строить вокруг него музей боли и делать вид, что всё решится само.

Чимин отвёл взгляд.

— Ему нужна помощь, а не допрос.

— А может, и то, и другое, — устало ответил Юнги. — Мы не можем больше делать вид, что живём в выдумке. Там — дело. Там — мать, трупы, улики. Здесь — мальчик, который молчит. И я... — он глотнул воздух, — я больше не могу.

Повисла тишина. Только мерцал экран плиты.

— Я боюсь, — сказал Чимин тихо.

Он посмотрел на Юнги. — Если ты скажешь хоть слово неосторожно — он сломается окончательно.

Юнги не ответил. Только посмотрел на чашку. Потом — в окно.

Он не слышал, как Юнги вошёл.

Точнее — слышал шаги, щелчок ручки… но они не вызвали никакой реакции. Тэхён сидел на полу, в углу комнаты, под окном. Окутанный пледом, с ногами, поджатыми к груди. Свет пробивался сквозь шторы, размытый, как и всё вокруг.

Он не чувствовал ног. Не чувствовал времени. Он просто… существовал.

Глаза горели от бессонницы. Грудь сжималась пустотой.

Он не думал. Мысли больше не шли словами. Только звуками. Картинками. Вспышками памяти, от которых его тошнило.

— Тэхён, — сказал Юнги. Тихо. Осторожно.

Как будто боялся сломать что-то хрупкое.

Мальчик не повернулся. Даже не моргнул. Только чуть плотнее сжал плед.

Юнги сел рядом. На небольшом расстоянии. Сел, как будто тоже хотел укрыться тишиной.