Глава 46. Сердце Титана (1/2)

”Мне хотелось уничтожить её. Она жила, пока мои предки застыли среди этих гор. Но могла ли я водрузить на её плечи ещё и свою ярость? Она пыталась остановить Соласа. Бежала к нам на помощь по первому зову. Эта Рук не помогла бы Митал и Фен'Харелу оторвать от нас магию, сны и Песнь. Осталось убедить себя в этом.” — Хардинг в разговоре с Тааш по возвращению на Маяк.

Мерный стук пальцев по столу мог бы отбить ритм моего раздражения. Луканис не поверил, когда я сказала, что зрение вернулось ко мне полностью, в результате чего возле моей руки уже сгрудилось приличное количество случайных предметов — от яблока до моей любимой чашки. Казалось, он занимается не готовкой, а боевой проверкой, а я — не мысленной подготовкой к разговору с Хардинг, а ловлей всякой ерунды. Или просто наблюдала, как очередная вещь отскакивает от моего плеча. Устав от этого странного зрелища, я бросила:

— Ладно, если ужина не будет, мне нужно хотя бы отдохнуть перед отправкой в Кэл-Шарок.

Но он лишь качнул головой, шагнул ближе и внезапно схватил меня за запястье. Почти сразу на второй руке отозвалась ледяная хватка — старая, забытая, но не исчезнувшая. Я бросила на неё короткий, подозрительный взгляд, выдохнула и попробовала выдернуть руку из пальцев Луканиса, но он не отпустил.

— Луканис… — устало выдохнула я. — Мне ещё нужно успеть накрутить себя перед разговором с Хардинг, довести себя до бессонницы мыслями и, может быть, устроить лёгкую истерику, прежде чем порождения тьмы сожрут нас всех в туннелях. Может, я просто пойду в комнату? А ты, как закончишь здесь, присоединишься?

Он ничего не ответил, только бросил взгляд на плиту, а потом молча поднял меня со стула и повёл прочь из столовой. Выйдя наружу, я машинально оглянулась на парящие здания: комната Нэв, уголок Даврина, даже тёмное крыло башни Беллары. Всё казалось слишком мирным для того, что копилось у меня внутри. Вернув взгляд на спину Луканиса, я пробормотала:

— Ладно. Я вообще-то сама могу дойти. Слышишь?! …А куда, кстати, мы идём?

— В тренировочный зал, — отрезал он, всё ещё не отпуская моей руки.

Это какая-то шутка? Меньше всего сейчас мне хотелось тренироваться.

Но Луканис даже не подумал остановиться.

Мы вошли в главное здание Маяка, миновали парящую сферу и стол обсуждений, и, спустившись по ступеням, оказались у тренировочного зала. Толкнув дверь, он потянул меня за собой, и лишь когда мы оказались внутри, наконец отпустил мою руку. Дверь за нами мягко захлопнулась, и он, не глядя на меня, щёлкнул замок. Я хмыкнула про себя: он запер её, чтобы я не сбежала, или чтобы Дориан опять нас не побеспокоил?

— Ты же не серьёзно… — пробормотала я, вглядываясь в оружейную стойку, к которой он подошёл. Но Луканис уже вытащил оттуда четыре тренировочных кинжала и без предупреждения метнул два в мою сторону. Я с лёгкостью, почти раздражённо, поймала их на автомате, и прищурилась на него.

Один кинжал остался в правой руке, второй я машинально перехватила левой. Взгляд с Луканиса скользнул вниз, на запястье — туда, где снова проступило то самое ощущение чужой хватки. Задумавшись, я слегка сжала пальцы, и мир, на миг, будто поплыл.

— Рук? Что случилось?

Я медленно подняла взгляд и отрешённо посмотрела ему в глаза.

— А? — пробормотала я. — Нет. Ничего.

Он вопросительно приподнял бровь, но ничего не сказал. Лишь коротко кивнул и кончиком кинжала указал на мой. Я без лишних слов отступила на несколько шагов и встала в привычную стойку.

Ладно. С этой хваткой разберусь позже. Надо будет уточнить у Соласа и сверить свои догадки. Если он перестанет прятаться от меня. Но сперва — разговор с Хардинг. До того, как мы окажемся под землёй. Желательно — на поверхности, где у неё будет шанс выместить злость, не обрушивая своды над нашими головами. А злиться она будет. Несомненно. И я её пойму.

Я тихо выдохнула и снова посмотрела на Луканиса. Он ждал, пока я сосредоточусь, не торопил — знал, как легко я ухожу в себя. Но мысли по-прежнему кружили вокруг Хардинг.

Как рассказать ей правду? Как донести, не разрушив всё между нами? Это случилось задолго до её рождения… но она будет судить, как будто всё произошло вчера. Как будто это я сама взяла лезвие и пустила кровь её народу. Я боялась не её гнева — боялась, что она уйдёт. Что отвернётся. Что будет ненавидеть меня сильнее, чем я уже ненавижу себя.

Я так увязла в попытках подобрать нужные слова, что не сразу заметила, как Луканис двинулся с места. Только по резкому, почти сердитому выдоху уловила, что он приближается, но слишком поздно. Он уже был за моей спиной и я вздрогнула, когда холодное лезвие упёрлось в бок, а к уху подступило его дыхание.

— Может, ты всё же плохо видишь, Рук? Или просто решила проигнорировать меня? Я настолько неинтересен, что твои мысли блуждают где угодно, только не здесь?

— Неинтересен? Что ты. Просто я не рассчитывала на тренировку сегодня. Я рассчитывала на ужин, но, кажется, ты не намерен его готовить. Хочешь, приготовлю я? — с ленивой усмешкой я развернулась к нему лицом и, наклонившись, легко чмокнула его в щёку, прежде чем ловко отскочить на пару шагов. — Хотя я видела, как ты перебил себе аппетит фруктами. Так что злой здесь должна быть только я.

Кажется, моё легкомыслие его только разозлило.

Луканис рванулся вперёд — один кинжал отвлёк мой взгляд, а второй метнулся в уязвимое место под ребро. Я едва уловила движение второго кинжала, и отбив его своим, отвела руку Луканиса в сторону. Нырнув под новый удар, мышцы моего живота тут же сжались в инстинктивной защите, когда лезвие свистнуло над самым моим плечом. Скользнув вдоль его бока, я ласково провела ладонью по спине, а затем резко обняла, прижимаясь щекой к его лопатке с игривым выдохом.

Он не замер, как я ожидала, а хмыкнув, мгновенно среагировал и прицельно дёрнул назад локтем, с намерением выбить из меня воздух. Я оттолкнулась пяткой от пола и перекатилась в сторону, слыша, как воздух режется движением. Оказавшись на расстоянии, я нахмурилась, чувствуя, как в Луканисе нарастает напряжение, будто туго натянутая тетива вот-вот сорвётся с пальцев.

— А ты дерёшься так, словно я ужин у тебя украла, — выдохнула я, поднимаясь из переката. В голосе звучала игривость, но в груди была дрожь.

Ответа не последовало, только холодный расчёт пульсировал в его взгляде. Он сделал резкий шаг, сдвинув центр тяжести и я, едва успев отразить его следующий выпад, отступила, вновь приняв лёгкую стойку, и сделала вид, что не чувствую, как мои пальцы задрожали. Тяжесть его удара звонко ударила в мой кинжал, и по предплечью прошёл глухой отклик, будто меня ударили через сталь.

— Я не играю, Рук, — выдохнул он, не сводя с меня взгляда. — Ещё три часа назад ты не видела ничего. Если ты хочешь отправиться спасать гномов — перестань дурачиться.

— Ты это серьёзно… — прошептала я с долей опаски.

Чуть наклонив голову, я выпрямилась, и мои пальцы крепче сжали рукояти кинжалов. Смех ушёл. Легкомыслие — вместе с ним. Теперь каждый шаг Луканиса стал угрозой, а каждое его движение — вызовом. Он перестал сдерживаться, и я ощутила это по тому, как воздух между нами натянулся. Его шаги были плавными, но в каждом ощущалась привычка убивать.

Следующий удар я приняла уже готовой. Металл лязгнул о металл, и звон этот, резкий и болезненно знакомый, отдался во всём теле. Колени задрожали, но не от страха, а от напряжения, от той почти сладкой злости, что поднималась из груди. Луканис не отпускал инициативу: стремительный выпад с фальшивым заходом в живот, сдвиг в бок, и тут же скользящий, почти незаметный удар, направленный прямо в шею. Я отклонилась, едва не зацепив лезвие кожей, взмахнула кинжалом вслепую, выдохнув слишком громко. В этот момент жар ударил в живот, и я поняла, как бешено колотится сердце.

— Ты не следишь за дыханием, — бросил он, едва наши клинки разошлись. — Не считаешь удары. Держишь кинжалы, будто готова их отдать.

— А ты держишься, будто хочешь ранить, — выдохнула я, чувствуя, как внутри всё дрожит, и не только от боя.

— Потому что я должен знать, что ты выживешь.

Новый удар был почти яростным. Я отбила его слишком резко, не рассчитав силу, и металл взвыл, как дикий зверь, отдаваясь в плечах. Луканис качнулся назад, но я не дала ему пространства — рванулась вперёд, клинки прошли по его защите, и мы столкнулись грудью. Слишком близко. Слишком резко. Его дыхание упёрлось в мою щеку, моё — в его шею.

Наши глаза встретились и всё, что было раньше — исчезло. Осталась только эта секунда, влажная от дыхания, пропитанная силой, дрожью и чем-то, что кололо изнутри. Желанием. Болью. Памятью.

— Ты сказала, что низвергнешь всех мнимых богов, — прошептал он хрипло. — Докажи, что сможешь это сделать.

Медленно, с нарастающим жаром, будто хотела запомнить кожу под пальцами, я провела ладонью по его щеке, а потом резко ушла в сторону, опускаясь вниз, ударив кинжалом в сторону его ребер. Он успел блокировать удар и за этим послышался скрежет клинков. Мы одновременно отшатнулись друг от друга.

— Я думала, путь к сердцу мужчины лежит через желудок, — прошептала я, чувствуя, как тяжело дышу. — И ты должен был быть на тренировке… не таким яростным.

Он схватил меня за предплечье и в следующую секунду вдавил в стену. Камень был холодным, а его тело — обжигающим.

— Запомни, Рук. Лучший путь к чьему-то сердцу — между четвёртым и пятым ребром.

Он наклонился ближе, так, что губы почти коснулись моего уха.

— И к моему тоже.

Я прекрасно видела. Гораздо яснее, чем он думал. Тренировка мне была не нужна — не в этом зале, не с кинжалами. Но кое-что другое было необходимо. Мне нужно было вернуть себе контроль. Над телом, над дыханием, над желаниями. Над тем, что во мне дрожало и рвалось наружу, отзываясь в шрамах и сердце.

Мой взгляд пробежался по очертаниям его губ, по слишком тёмным глазам, в которых всегда было жаждущее «ты». Слишком любимые. Слишком близкие. Слишком опасные для той, кто хочет сохранить рассудок. Я видела, как вены проступают на его шее, но не только от напряжённого боя. Он сдерживался. Ждал. Не знал, приму ли я его или снова оттолкну. Он был ближе, чем следовало бы. Слишком близко, чтобы это оставалось просто тренировкой. Слишком живой. Слишком мой.

И я… я не оттолкнула.

Кинжалы выпали из моих рук и с глухим звоном ударились о пол, прокатившись в сторону, где затихли. Теперь только наше тяжёлое и сбивчивое, как у раненых после боя, дыхание наполняло пустой зал.

Ты хочешь. Ты чувствуешь. Тогда перестань думать и возьми.

— Да… — выдохнула я, чувствуя, как грудь едва справляется с ритмом, а взгляд снова прилип к его губам, к теням под глазами, к напряжённой линии челюсти.

— Рук… я думаю… — начал он, отступая едва заметно назад, будто давая мне шанс передумать.

— Fenedhis! Да! — я шагнула вперёд, зацепив его ногу своей, и, перехватив пальцами его рубашку, рванула на себя.

Мои губы нашли его — без колебаний, без прелюдий, с яростью, выжигающей остатки сомнений. Он не отстранился, а наоборот — его пальцы впились в мои бёдра, будто он намеревался удерживать меня до тех пор, пока дыхание не вырвется из лёгких.

— Ты уверена?.. — прохрипел он, чуть оторвавшись от моих губ, и его лоб прижался к моему.

— Заткнись, — выдохнула я, и пальцы предательски дрогнули, скользнув по пуговицам его рубашки. Ткань поддалась не сразу, будто сопротивлялась, но я упрямо продолжила. — Не разрушай это. Не сейчас.

Его взгляд метнулся к моим дрожащим пальцам и, не сказав ни слова, поднял руки, помогая мне. Одним движением расстегнул верхние пуговицы, давая мне выбор: продолжить или отступить. Я не отступила.

Когда рубашка наконец поддалась моим пальцам, он вдохнул сквозь стиснутые зубы, а его грудь поднялась навстречу. Мои ладони скользнули вперёд и медленно провели по коже, будто я вытирала с него чужие следы, стирала всё, что не имело к нам отношения.

Он перехватил мои руки и сжал их, как будто хотел остановить, но тут же отпустил, словно передумал.

— Если ты скажешь “стоп”, — произнёс он хрипло, — я остановлюсь. Мгновенно. Даже если я буду в бездне, даже если…

— Я уже была в бездне, — перебила я его, снова прижимаясь губами к шее, туда, где дрожала пульсирующая вена. — Сейчас я хочу остаться здесь. С тобой.

Его взгляд метался по моим глазам, выискивая тень сомнения — и, не найдя, сорвался. Рубашка хрустнула в его пальцах, как последний барьер, и через секунду мы уже сплелись — губами, кожей, дыханием. Всё было резким, рвущимся наружу, как жажда, которой слишком долго не позволяли быть.

Он поднял меня с такой лёгкостью, словно я весила меньше собственного желания, и мои ноги сами обвили его талию. Спина ударилась о стену, холод камня пробежал по позвоночнику, сбивая дыхание, но я не отстранилась. Наоборот — потянула его ближе, впившись в поцелуй, будто хотела выжечь с его губ каждую искру страха, что ещё цеплялась за меня изнутри.

Его руки сжались крепче, и в следующую секунду он, не отрываясь от меня, мягко потянул вниз — опускаясь сам и увлекая меня за собой. Мы осели на пол, он лёг на спину, оставив мне верх. Всё в его движении было согласием, доверием, затаённым напряжением, которое он не выплеснул, потому что ждал моего решения.

Пальцы Луканиса скользнули к моим запястьям и остановились на шрамах от кандалов. Он не спрашивал, просто потянул руку к себе и провёл по ним губами. А когда он потянулся ко второму запястью и поцеловал его с тем же нажимом, будто желая стереть из этих следов чужие прикосновения и оставить только свои, дрожь прошла по всему телу. Я выгнулась ему навстречу, и слёзы, не успев добраться до глаз, испарились в его дыхании, в стуке сердец, в звуке тел, что искали друг в друге не спасения, а растворения.

Мы избавлялись от одежды шаг за шагом. Его пальцы скользнули к поясу моих брюк и ловко помогли расстегнуть, а я, всё ещё дрожа, добралась до его ремня. Пряжка поддалась с лёгким щелчком, и я стянула его и свои брюки вниз, чувствуя, как моё дыхание становится глубже, а движения — увереннее. Я ощущала каждую деталь: тепло его живота под ладонями, напряжение мышц, как будто всё его тело сдерживало себя и подстраивалось под мой ритм.

Он не делал ни единого движения без моего согласия, только смотрел. Его взгляд скользнул по губам, прошёл по шее и задержался на груди, а потом — снова встретился с моими глазами. В них был вопрос, и я едва заметно кивнула.

Его рука медленно поднялась, пальцы скользнули по линии ребер, обвели контур груди, словно он хотел запомнить каждый её изгиб. Ладонь легла полностью, мягко, но с нарастающим нажимом, и пальцы чуть сжались, нащупывая тепло и дрожь под кожей. Он провёл большим пальцем по чувствительной линии, и я невольно дернулась, а дыхание сбилось.

Грудь напряглась под его ладонью, соски затвердели, как от прикосновения холода, но это был жар — такой, от которого внутри всё сжалось, а потом разжалось, пульсируя где-то ниже. Я выгнулась сильнее, требуя продолжения, чувствуя, как тело само выстраивает ритм, зовёт, просит, отвечает.

Едва успев вдохнуть, я ощутила как его ладони сменили траекторию — скользнули по моим бокам, по бёдрам, будто нащупывая заново границы дозволенного и стирая их. Я прижалась плотнее, вбирая его в себя, вжимаясь бёдрами, спиной, дыханием. Он был горячим, плотным, реальным, и это реальное вытесняло всё остальное — цепи, трюм, руки, вонь, плеть.

Каждое его движение было словно удар сердца — не мужское, не женское, а общее и единое. Я двигалась в том же ритме, не теряя дыхания и не теряя себя. В этом было что-то дикое, необузданное, но не унижающее, а наоборот, возвышающее, поднимающее меня над болью, над страхом, над всем тем, что когда-то было со мной сделано.

Я сжимала его плечи, оставляя следы ногтями, вцеплялась в него, как будто через кожу хотела сказать: Я здесь. Я выбираю это. Я выбираю тебя.

Он отозвался тяжёлым стоном в мою шею, толчком, в котором не было ни злости, ни жажды власти, только желание — быть со мной, во мне, до конца. Я выгнулась, запрокинув голову, и оргазм накрыл меня, как удар изнутри — не вспышкой, а толчком, в котором было всё: боль, нежность, гнев, голод, освобождение. Тело само сжалось вокруг него, судорожно, жадно, будто хотело выжечь из себя всё лишнее и оставить только его.

— Надеюсь, только меня ты так тренируешь, — прошептала я с усмешкой, и мой смех затих в его коже.

Он не ответил сразу, лишь медленно провёл пальцами по моей спине, задержавшись на старых рубцах. Я затаила дыхание, но не от боли, а потому что не знала, выдержу ли это прикосновение. Выдержала. И даже захотела, чтобы он не останавливался.

— Ты не представляешь, как давно я хотел этого, — проговорил он наконец охрипшим голосом. — Ещё с нашей первой тренировки. Если бы не Дориан… я бы повалил тебя прямо здесь, на этом же самом полу.

Я приподнялась, заглянула в его глаза — тёмные, горячие, и, впервые за долгое время, спокойные. В них больше не было ни гнева, ни боли, ни отголосков той тюрьмы, что держала его слишком долго.

— Значит, мне стоило взять с собой Дориана и сегодня? — хмыкнула я. — А то из тебя такой себе тренер.

— Ещё слово — и я покажу тебе, кто тут тренер, — усмехнулся он, и в следующую секунду с лёгким рывком перевернул меня на холодный камень.

И мир снова закружился.

*******

Снег скрипел под ногами с хрустом, похожим на треск ломающихся веток, но деревья здесь уже давно не росли. Только ледяная тишина да горы, чьи пики вонзались в небо, как древние кости, простирались перед нами.

— Прошло больше тысячи лет, а тут всё так же холодно, — пробормотала я сквозь стучащие зубы.

Хардинг шла впереди, цепко, как охотник, знающий, где пролегает след, за ней — Даврин с привычной тяжестью на плечах, Тааш, державшаяся ближе к обрыву и самой Хардинг, и Луканис, который шагал рядом со мной. А я шла между ними… и своими мрачными мыслями.

Мыслями, подпитанными воспоминаниями о прошлом разе, когда я уже была здесь. Тогда я потеряла родного человека. И всё, что мне оставалось сейчас — это надеяться, что в этот раз всё будет иначе. И что Хардинг поймёт меня.

Слева, за краем уступа, громоздилось нечто, что при первом взгляде казалось просто куском скалы, но если всмотреться… если задержать взгляд чуть дольше… Голова, очертания век, складка между бровями, а чуть ниже — пальцы, вытянутые к небу, словно в попытке остановить обрушение. Или схватить. Или воззвать.

Я замерла и всмотрелась в эту фигуру — ту, что до сих пор вызывала во мне страх. Луканис остановился в шаге от меня, перевёл взгляд на скалу, а потом — на меня, и, понизив голос так, чтобы никто больше не услышал, произнёс:

— Ты думаешь, что она станет чем-то похожим? Или боишься, что благодаря ей проснутся они?

Чуть прикусив губу, я так же тихо ответила:

— Я боюсь, что потеряю подругу. — и посмотрев на Луканиса, добавила: — Да и их нельзя вернуть… пока не вернётся Песнь, сны и магия. А для этого скверну сначала нужно извлечь из Хранилища, а потом — попытаться излечить. Не уверена, что даже Эльгарнан или Солас, если бы захотели… смогли бы это сделать. Я — точно не смогу. Разве что направить туда малую часть скверны. Но исцелить её? Нет. На это меня не хватит.

— Вон туда, — голос Хардинг перебил наше шептание.

Она с остальными уже успела спуститься немного ниже по склону и теперь стояла у полуразрушенной каменной арки, ведущей вглубь горы. Хардинг подняла руку и указала:

— За этим проломом идёт спуск. Сталгард и его отряд где-то внизу.

— Тебе лучше поговорить с ней сейчас, Рук, — пробормотал Луканис, когда мы направились к остальным, сквозь снег и гул в моих ушах, заглушенный лишь стуком собственных зубов.

Даже мех на воротнике и утеплённый плащ не спасали от пронизывающего ветра. Тааш и Даврин, казалось, легче переносили этот холод. И даже Луканис чувствовал себя здесь как дома, среди камней и ледяных потоков воздуха.

А я… Я ненавидела это место всей душой.

Тихо выдохнув, я коснулась плеча Хардинг и устало проговорила:

— Можем отойти?

Она взглянула на меня вопросительно, затем — на вход в туннели, и, помедлив, кивнула. Я направилась туда, где всего несколько минут назад стояла с Луканисом, глядя на застывшего Титана.

Могла ли я тогда знать, к чему приведёт наша война с ними?

Хруст снега под ногами не добавил мне решимости. Как и хлёсткий ветер, который, казалось, подгонял меня расправиться уже с этим разговором и иди в туннели. Те самые туннели, которые всё ещё пугали меня до дрожи в костях.

Но, по крайней мере, внутри наверняка было теплее, чем здесь. И пусть дрожь в костях останется… хотя бы метафорической.

— Я знаю, почему к тебе вернулись сны, Хардинг. Как знаю и то, что произошло с тобой, когда ты коснулась кинжала Соласа. И почему теперь тебе подвластна магия, — выпалила я одним комом, заламывая себе руки от напряжения, будто только это удерживало меня от того, чтобы не отпрянуть назад и не проглотить собственные слова.

Я чувствовала её взгляд на себе, тогда как мой оставался прикованным к монстру, чьё застывшее лицо выражало не гнев, а отчаяние и обречённость.

— Подозреваю, что от Оракула ты не получила ответов, на которые рассчитывала.— тихо продолжила я, нахмурившись. — Тааш рассказала мне, как ты чуть не налетела на Сталгарда, пытаясь вернуть Оракул обратно.

Мои пальцы уже ныли от того, как крепко я их сжала, но сжав их ещё сильнее, я выдохнула:

— Лириумный кинжал был создан, чтобы отрезать ваших предков от магии. От их снов. И от Песни Камня.

Мне показалось, что даже ветер на миг стих. Земля под ногами дрогнула, и где-то внизу, в ущелье, раздался глухой гул падающих камней. Я подняла взгляд и, наконец, посмотрела в лицо Хардинг.

— Первые эльфы появились здесь благодаря лириуму. Он помог им обрести плоть, сохранив магию, что текла в их душах ещё в Тени, — я смотрела ей прямо в глаза, будто в отражение далёкого прошлого, погружаясь в воспоминания о решении, что обрекло слишком многих на страдание, которое не угасло и по сей день. — А я была рождена естественным путём. Моя мать — одна из первых, кто появилась на свет без лириума, но в её венах всё ещё текла кровь первородных. Сейчас это, возможно, звучит дико, но тогда… кровосмешение не считалось чем-то постыдным. Эльфы иначе смотрели на родство и плоть.

Мой взгляд скользнул по силуэту Даврина, и только теперь я по-настоящему осознала, насколько далеко мы ушли от нашего изначального облика. От той первой формы, что некогда была дарована нам лириумом, и украдена у тех, кто был до нас.

— Лириум — это кровь Титанов. Детей самой земли. Мы забрали у них эту силу, и, конечно же, они не простили нам этого. В ярости они поднялись против нас, стремясь разрушить всё, что мы успели построить. Города, магию, саму идею нашего существования. Это была долгая, беспощадная война… и элвены проигрывали. Мы вторглись в мир, который не звал нас.

Я перевела взгляд на каменное лицо Титана, вновь и вновь врезающееся в моё сознание, и краем глаза заметила, как Даврин опустил голову, будто чувствовал на себе тяжесть моего взгляда.

— Тогда почти каждый эльф служил Эванурис. Почти каждый. Я была слишком молода, чтобы встать под их стяги. И… слишком нестабильна в своей магии.

— Зачем ты мне всё это рассказываешь, Рук? — резко спросила Хардинг, и её кулаки непроизвольно сжались.

— Чтобы ты поняла… почему. — выдохнула я, ощущая, как слова царапают горло.

Она не перебила, и я, прикрыв глаза, позволила себе ещё одно погружение в прошлое.

— Моему брату было суждено стать воином. Он добровольно ушёл на службу к Митал и под начало Фен’Харела. — я открыла глаза и посмотрела на туннель сбоку, до боли похожий на тот, что помнила. — В один из вечеров он пришёл домой — повидать мать и меня. Сказал, что Митал и Фен’Харел нашли способ завершить войну, но для этого им нужно отправиться к самим Титанам и добыть… нечто. Мама была встревожена, конечно, но не удержала его. А я… я никогда не отличалась благоразумием. Особенно тогда. И, схватив отцовский посох, отправилась следом за Сарелом.

И словно в подтверждение моих слов, внизу вновь прогремели камни — глухо, будто сама земля отозвалась на мою память.

— Не знаю, как они меня не заметили. Или, скорее, заметили. Вернее — заметил. Солас. И, думаю, так было задумано. Мне оставалось лишь идти по уже расчищенному пути до самых этих гор. Я старалась быть тенью, двигаться неслышно, не попадаться им на глаза… и именно поэтому успела лишь увидеть, как Митал и Фен’Харел выбегают из туннеля. И как за их спинами рушится свод, навеки запечатывая тех, кто остался внутри. Рёв Титана расколол воздух, не оставив ни шанса. Я не успела бы добраться до брата. Да и в этом уже не было смысла — Фен’Харел, который увидел меня, лишь бросил, что Сарел погиб.

Слёзы, скользящие по моим щекам, тут же обжигались ледяным ветром, будто мир сам торопился заморозить мою боль, прежде чем она успеет растечься дальше.

— Я была так зла… — прошептала я, не сводя взгляда со скалы. — Так отчаянно хотела остановить эту войну. Хотела мести. Хотела, чтобы за смерть брата кто-то заплатил.

На мгновение я откинула голову назад, словно это могло помешать новым слезам стекать по лицу. Словно если смотреть вверх, боль не упадёт вниз.

— Поэтому, когда Фен’Харел попросил меня помочь всё это закончить… я охотно согласилась. Он и Митал создали кинжал из лириума — он отрезал магию, сны и Песнь от Титанов. А я… я и ещё двое магов Пустоты создали Хранилище, чтобы всё это удержать. Мы победили. Города больше не разрушались. Наша раса больше не гасла. А мой брат… он был отомщён. Титаны либо погрузились в вечный сон… — я махнула головой в сторону застывшего исполина. — …либо погибли.

Полностью развернувшись к Хардинг и пытаясь понять по её лицу, насколько она зла, я продолжила:

— Если бы я знала, к чему это приведёт… я бы отказалась! — мой голос сорвался, отдаваясь эхом среди ветра. — Но на моём месте оказался бы кто-то другой. Всё равно это бы случилось.

Я закрыла лицо ладонями, словно могла скрыться от сказанного:

— Эта война лишь сменилась другой. Она не закончилась — она изменила форму. Она стала началом скверны. И именно она привела нас к тому, что теперь Эванурис рвутся к Хранилищу, чтобы вобрать в себя всё, что мы тогда отрезали: обезумевшие сны, искалеченную магию и мёртвую Песнь.

Я медленно опустила руки, собравшись с духом, и осторожно потянулась к Хардинг. Мне хотелось коснуться её и дать хоть какое-то утешение. Но она отшатнулась и посмотрела на меня так, будто перед ней стояла не подруга, а чудовище из глубин.

— Хардинг… прости меня, — прошептала я. — Я бы всё изменила, если бы могла… но я не могу.

— Тогда скажи, — сквозь сжатые зубы выдохнула она, — почему всё это вернулось ко мне?

— Лириумный кинжал, — выдохнула я, вытягивая его из-за пояса. Лезвие блеснуло в свете солнца над горами, ослепительно и беспристрастно. — Он способен отрезать… но может и вернуть связь.

— Ты можешь вернуть Титанов? — спросила она резко, с трудом отрывая взгляд от кинжала.

— Нет. Прости. — я покачала головой. — Даже если бы я могла открыть Хранилище… а его запечатали Митал и Солас… я всё равно не смогла бы исцелить скверну. Хардинг… Магия, сны, Песнь Титанов — больше тысячи лет они были взаперти, в безумии и ярости. Моры, что пережил Тедас, — это лишь слабое эхо того, что ждёт мир, если Эванурис доберутся до Хранилища.

Я замолчала на мгновение, затем, сжав пальцы вокруг рукояти, продолжила:

— Может быть и есть способ излечить это… но я его не знаю. И не уверена, что вообще способна на это. Когда мы создавали Хранилище, понадобилась жертва двух магов Пустоты. Я выжила случайно. И если для создания Хранилища потребовалось столько, то сколько потребуется для разрушения? Особенно с тем фактом, что магов Пустоты почти не осталось? Или не осталось вовсе?

Я подняла глаза от кинжала и посмотрела в её.

— Думаю, Солас… после создания Завесы… поручил уничтожить остальных. Чтобы никто не мог открыть то, что мы спрятали.

— Хорошо. Спасибо, что рассказала, — прошептала она, и, бросив короткий взгляд на нашу команду, добавила, чуть сжав губы: — Я… постараюсь понять тебя. Ты ведь всего лишь… исполнитель чужой воли. Солас и Митал — они приняли решение. А ты… ты просто пыталась заглушить свою боль.

Она медленно отвернулась, будто боясь сказать больше, и ушла к Тааш. Та встретила её настороженным и вопросительным взглядом, но не сказала ни слова. Я осталась стоять перед Титаном одна, чувствуя, как один тяжёлый камень, соскользнув с моих плеч, был тут же заменён другим — не легче.

На мгновение вокруг запястья усилилась хватка и снова ослабла. Я едва слышно выдохнула, и, опустив глаза, направилась вслед за Хардинг в туннель, в котором она уже исчезла.

*******

Туннели встретили нас гулкой тишиной и мерцающим светом голубого лириума, словно вены Титанов всё ещё пульсировали под землёй, не давая забыть о себе. Казалось, камень звал тех, кто когда-то жил здесь, шептал их имена в каждом отблеске. Помимо лириума, земли и сырого дыхания глубин, нас встречали балки, до сих пор поддерживавшие своды, и на некоторых из них всё ещё были видны высеченные метки, оставленные гномами в прошлом.

Камень под ногами был сухим, но воздух ощущался странно влажным, словно где-то вдалеке прорывался сквозняк, ведущий к подземному озеру или к оголённой жиле, полной воды. Тишина здесь была не просто тишиной — она давила, тревожила и казалась неправильной. В ней… что-то не складывалось, словно само пространство затаило дыхание в ожидании.

— Я думал, мы встретим здесь порождений тьмы, — тихо произнёс Даврин, щурясь в темноту. — Но тут… слишком тихо.

— Нет, — прошептала Хардинг.

Она остановилась и провела ладонью по шершавой поверхности стены, будто пытаясь услышать что-то сквозь камень.

— Их что-то держит подальше. Отгоняет. Но я не понимаю… что. Или кто.

Я прищурилась, заглянув в очередной поворот, поднимая ладонь, в которой собралась дрожащая искра энергии. Свет упал на стены, но впереди не было ничего — ни теней, ни шорохов, только тусклое, пульсирующее сияние голубого лириума.

— Я ничего не чувствую, — откликнулась я, переводя взгляд на Хардинг.

Она тоже замерла, прищурилась, и, заметив мой взгляд, обернулась в ту же сторону, будто пытаясь уловить то, что я сама не могла объяснить.

Ни Тааш, ни Луканис, ни даже я не чувствовали того, о чём говорила Хардинг. Только гладкий камень, пронизанный мерцанием голубого лириума. Только затхлая шахтёрская пыль, лежащая на всём, как покрывало забвения. Только безмолвие, которое камень хранил слишком долго.

— Забавно, правда? — тихо бросила Хардинг, глядя, как голубой свет пробивается сквозь трещины в стене. — Раньше у нас его крали. А теперь мы сами его продаём. Как будто, если отдать магию добровольно, никто не придёт забирать её силой.

— Это и есть прогресс, — усмехнулась Тааш. — Продай первым свою плоть — и получишь прибыль.

— Или забвение, — откликнулся Луканис. Его шаги стихли, когда он замер у края глубокой шахты.

Подойдя ближе, я заглянула вглубь и выдохнула:

— Похоже, придётся прыгать? — пробормотала я, осматривая влажные стены вокруг, где не было других проёмов.

— Хочешь, я пойду первым? Думаю, Злость устроит мне мягкое приземление, — хмыкнул Луканис, и за его спиной дрогнули пурпурные крылья.

— И позволить тебе первому вкусить всё веселье, которое обещает это место? Не-а. Тем более, тебе проще будет перенести вниз Тааш, Хардинг и Даврина, если придётся.

— Нам не придётся прыгать, — бросила Хардинг и коснулась края обрыва. Камень под её рукой задрожал и от стен, будто послушные волны, выросли каменные плиты, образуя спуск вниз.

— Но я всё равно пойду первой. Крикну, когда путь будет чист, — сказала я, делая шаг к ступеням.

— Почему не спуститься всем вместе? — нахмурился Даврин и двинулся следом, намеренно наступая на ту же плиту.

— Может, потому что целый отряд гномов пропал? Или потому, что я не хочу рисковать вами, пока не проверю, безопасно ли там? Или…

— Тогда, может, я вообще вернусь на Маяк, раз ты так переживаешь? — усмехнулся Даврин, дожидаясь, когда я сдвинусь вперёд. — Понимаешь ведь, как глупо идти туда одной? Не геройствуй, Рук. Герои редко выживают в одиночку.

Я прищурилась, подняла руки в молчаливом признании поражения, и шагнула вниз по каменным плитам.

Стоило мне ступить на последнюю плиту, как впереди вспыхнуло красное свечение — тусклое, но чуждое, словно что-то зажглось изнутри открывшегося туннеля, обитого деревянными балками. Возле входа валялась побитая тележка, которая когда-то, вероятно, помогала перевозить и поднимать на поверхность лириум. Теперь же она ржавела, как забытая кость шахты.

— Эй, ребята, — повысив голос, бросила я через плечо, — красный лириум — это же признак скверны? А где она, там и порождения тьмы, верно?

— Обычно да, — откликнулась Хардинг, помогая Тааш опустить сумку с припасами.

— Обычно? — переспросила я, освещая туннель сгустком магии в ладони. — Всё всегда сводится к лириуму…

Проход вывел нас в каменный зал, в самом углу которого пульсировал сгусток красного лириума, и за ним угадывались очертания фигуры.

— Этот камень… Рук, я думаю, здесь кто-то есть, — крикнула Хардинг и рванулась к залежи, уже протягивая руку.

— ЧТО ТЫ ДЕЛАЕШЬ?! — вскрикнула я, пытаясь остановить её.

Но Хардинг лишь отмахнулась, и там, где её пальцы коснулись лириума, по поверхности пошли трещины, а затем прозвучал глухой треск. Камень задрожал, лопнул в нескольких местах, и из его сердцевины, задыхаясь и дрожа, выскользнула фигура. Это была девушка-гном, чьи плечи вздымались в судорожных вдохах, а руки, едва ли не на ощупь, искали опору среди осколков лириума.

— Мы поможем тебе, — прошептала Хардинг, обхватывая её за плечи и мягко поднимая с земли.