Глава 38. Матерь Галл (2/2)

Металлический гул сотряс воздух. Где-то в глубине стены защёлкнули замки, пошли в ход засовы, цепи, древний ловчий механизм Стражей, пробудившийся от ошибки чудовища.

И пока я падала на плитку после переката, пока мои руки жгло от удара, а плечо свело от удара, я услышала хлюпающий звук крови, разрыв плоти и хриплое дыхание ручного зверька Гиланнайн, который рухнул вниз. Этот звук невозможно было спутать ни с чем. Архидемон взревел так, что дрогнуло небо. Пронзительный крик, разрывающий гортань, как будто из него выдирали саму суть.

Луканис оказался возле меня, помогая мне подняться с земли. Его пальцы сомкнулись на моей ладони крепко, почти жадно, как будто через это прикосновение он возвращал себе ощущение реальности… и меня. Он не произнёс ни слова, лишь едва заметно поморщился, сжав плечо другой рукой, словно только сейчас позволил себе почувствовать боль, до которой раньше было некогда.

Даврин стоял чуть поодаль, обнажив меч. Его дыхание было тяжёлым, как и взгляд, устремлённый на поверженного архидемона. В этом взгляде не было колебаний. Только молчаливая решимость. Выбор, уже сделанный.

Я перевела взгляд на тело твари и невольно задержалась на её глазах. В них не было звериной ярости, не было боли, только остаток чего-то человеческого. Как будто она просила убить её. И в этой мольбе отображалась моя глупая жалость к дракону.

Меня отвлекли шаги Даврина, который медленно обошёл меня и смотрел вперёд — уже не на нас. Уже туда, где всё должно было закончиться.

— Даврин… — тихо, почти умоляюще, прошептала я, вытянув к нему руку. — Я не готова… потерять тебя…

Он замер и выдохнул так, словно сбрасывал груз с плеч. А затем… вернулся. Медленно, уверенно, будто возвращал мне то, что я не успела попросить.

Между нами не прозвучало ни единого слова. Только шаг — уверенный, словно этот путь он уже прошёл у себя в мыслях до этого. Только рука — лёгкая, тёплая, скользнувшая по моей щеке, как воспоминание, которое он больше не мог удерживать. А потом — поцелуй. Не прощание даже, а что-то… тише. Нежнее. Как будто он отдавал мне часть себя, ту, что нельзя было унести в бой. Как будто он прощался и с Рук, и с Серин — сразу.

Моё тело застыло, мысль — оборвалась. Я не пошевелилась, не вдохнула, не смогла, только рука осталась в воздухе, словно хотела его удержать, хоть на миг, и не смогла.

Рядом Луканис затаил дыхание. Я почувствовала, как его пальцы сжались, но не на оружии, а в себе. Он не отвёл взгляд, не сказал ни слова, но в этом молчании было слишком много того, что он скажет мне потом. Была ли это ревность? Нет. Что-то глубже. Согласие, обернутое в горечь. Он знал, что должен позволить этому случиться, и позволил. Потому что понимал.

— Обними за меня Ассана, — прошептал Даврин, прикасаясь лбом к моему. — И не смей винить себя.

Он посмотрел в мои глаза. В глаза, что не смогли больше скрывать влагу, и ушёл.

Стоило Даврину занести меч над архидемоном, как за нашими спинами раздались глухие и увесистые шаги. Не как у человека, а как у самой истории, что надвигалась медленно, обременённая железом и амбициями. Из мрака, как из дурного сна, вышел Первый Страж.

А я-то думала, что приложила его достаточно крепко…

На плечах — золото командования, в руке — меч, в глазах — только цель. Он шёл так, будто ждал, что даже архидемон склонит голову перед его поступью. А я смотрела и не верила. Всё во мне смешалось: усталость — с упрямой надеждой, горечь — с отчаянным облегчением, даже сарказм отстал где-то по пути, будто задыхаясь.

Если он здесь… Если он добрался… Может, Даврин ещё выживет. Может, он…

— Отойди, Страж, — бросил он, становясь у самого края пасти архидемона. — Это моя война. И слава будет моей.

Я приподняла бровь и голос мой прозвучал ниже обычного, с хриплой ноткой, как если бы неверие обернулось желчью:

— А мне уже казалось, что мы всё должны будем сделать сами.

Он скосил на меня взгляд со снисходительной усмешкой, как у старшего чародея, который уже решил, что ты провалишься на испытании.

— Смотри и учись.

Даврин перевёл взгляд на меня, ожидая разрешения дать именно Первому Стражу убить архидемона.

Могла ли я сказать “нет”, зная, что это даст ему шанс остаться в живых?

Мой едва заметный кивок выдал скорее облегчение, чем согласие. Пусть. Пусть Первому Стражу достанется эта слава. Пусть забирает её, как всё, что привык брать. Видимо, даже лик Гиланнайн над башней не убедил его, что боги не сказка.

Первый Страж шагнул вперёд, занося меч.

— Я, главнокомандующий Вейсхаупта, объявляю конец этому Мору!

Она проросла из самой скверны, как язва, как проклятие, как суд. Гиланнайн.

Тень метнулась, и рука, если это вообще была рука, сомкнулась на горле Первого Стража. Он дёрнулся, точно сорванный с крючка, и его вдох соскользнул по горлу, захлёбываясь между рёбер.

— Сердце колотится. Дыхание прерывистое. Пустая трата полезной крови.

Я не могла отвернуться. Не потому, что хотела видеть, а потому что иначе не поверила бы.

Стоя на разрушенной каменной кладке, в гуще мглы я различала движение её щупалец и сплошных сгустков омерзительной скверны. Высокая, изломанная своими же экспериментами. Не женщина, не богиня, а ошибка мира, выкованная в бессмертии. Металлический лик, венчающий голову, был не маской, а клеймом — знаком, от которого нельзя отвести взгляд.

Она подняла вторую руку, и вытянутые пальцы, словно переплетённые ветви Арлатанского леса, начали собирать магию крови. Первый Страж вздрогнул и попытался рвануться, но мог ли хоть кто-то вырваться из такой хватки.

Я почувствовала запах раньше, чем осознала, что он значит: кровь, опалённая магией, дымящаяся в воздухе как проклятье. Он прожигал лёгкие, как заклятие, вырезанное прямо в гортань.

— Ласа хедаллин геллара… — прошептала она. И в этих словах звучало не заклинание, а приговор.

Нет-нет-нет... Даже он не должен умереть вот так…

Я шагнула вперёд, магия уже жгла ладони, но Даврин поднял руку, перехватив мой взгляд. Он знал. Я знала. Спасти Первого Стража уже было нельзя.

Она вырвала его сердце голыми руками. И пока оно ещё билось — алым, пульсирующим огнём, словно кричало, она поднесла его к телу дракона, ещё цепляющегося за остатки дыхания, воняя смертью. Но она не собиралась его отпускать. Не свою игрушку. Не своё творение.

И в этот момент я вспомнила слова Соласа — те, что он произнёс, почти не глядя на меня: Если бы мир был добр, тебе бы не пришлось видеть то, что она сделала с ним.

Теперь я знала, о чём он говорил.

Красные, тонкие, как вены, хрупкие, как трещины в стекле, линии побежали по груди дракона. Они переплетались, врастая в плоть, словно искали путь к сердцу.

А затем Гиланнайн отбросила тело Первого Стража — без гнева, без сожаления. Как ненужную вещь, как опустошённый сосуд. Оно рухнуло в скверну, и та низко и тягуче загудела, будто впуская в себя то, что и так было её с самого начала.

Чёрная жижа вспучилась, потянулась к нему, жадно затянула, до последнего лоскута ткани, до последней кости, и на миг замерла, перед тем как начать превращаться.

— Фенатра меллас… — прошептала она, и земля вздрогнула под нашими ногами.

Вслед за телом Первого Стража скверна поглотила тело архидемона и из глубины поднялось нечто, несущее в себе остатки дракона и всё, что должно было умереть, но не умерло. Чудовище не рождённое, а собранное из скверны, и вывернутое наизнанку. Огромная шея, покрытая чешуёй и гнойными нарывами, с тянущимися сосудами скверны, вытягивалась над нами. Из пасти рвалось не пламя, а вонь разложения и вязкая гниль, в которой звенел Зов.

Я чувствовала его не ушами, а телом. Как зовущую песню, как шёпот внутри крови, разливающийся по венам — сладкий, тягучий, неотвратимый.

И, встретившись взглядом с Даврином, я поняла — он слышал то же самое. И, быть может, ещё сильнее.

— Fenedhis… — прошептала я глухо.

— Узрите, — прошипела она, и её голос стал эхом в моей голове. — Кровь Стража — знак вашей собственной погибели.

И мне показалось, что сердце, которое она держала ранее, билось в груди чудовища.

— Что это? — глухо выдохнул Луканис рядом.

— Настоящий архидемон… — прошептал Даврин, и я почувствовала, как его меч чуть дрожит в руке.

— А чем был предыдущий?! — отозвался Луканис, голосом почти отчаянным.

Архидемон зарычал. В нём не было ни остатка речи, ни рассудка, только голод.

Луканис и Даврин не ждали моих приказов. Они метнулись в сторону твари и Даврин ударил первым. Короткий выпад в бок морды, туда, где у чудовища был глаз. Клинок встретил хрящ, но прошёл глубже, чем я ожидала и тварь заорала. Луканис обогнул меня с другой стороны, кинжал в руке дрожал от нетерпения. Он вонзил его в сочленение мышц на шее, почти на лету, как тень.

Я чувствовала, как тварь извивается, и каждый её рывок словно растягивал пространство. Шея изгибалась, как у змеи, челюсти скрежетали, и в следующий миг он рванулась вниз, прямо к Луканису.

— Нет! — закричала я и подняла руки.

Магия вспыхнула не из слов, не из жестов — из страха. Из Духа, который жил во мне. Щит сомкнулся между Луканисом и пастью в тот миг, когда её клыки должны были раскроить его пополам.

Я почувствовала удар вместо него. Как если бы мир сжалился в кулак и врезался прямо в грудь. Волна пронеслась по всему телу, ударила в позвоночник, в лёгкие, но я осталась стоять, хоть дыхание вырывалось из меня вместе с болью, словно я сама стала тем, на кого нацелились.

— Луканис, в сторону! — прохрипела я, и он, не споря, отскочил.

Архидемон отшатнулся, дезориентированный. И в этот миг я заметила тонкую щель между пластинами чешуи возле глаза. Едва заметную, но живую, как рана. Даврин тоже её увидел. Мгновение и меч взвился в воздух. Клинок вошёл в уязвимость, и архидемон взвыл. Его тело вздрогнуло, скверна взвилась щупальцами, ударяя в камень с безумной силой.

На миг мне показалось, что всё — мы убили его. Мы действительно смогли. Но шея чудовища с головой уже погружалась в бурлящую тьму, как будто сама скверна пыталась его унести.

И тогда я увидела Гиланнайн, парящей над бездной. Её руки были вытянуты к телу твари.

— Это уже слишком, — прорычала она сверху, голосом, в котором было больше злобы, чем божественности. — Вернись ко мне!

Я стояла упираясь в посох, руки дрожали от напряжения. Щит уже исчез, но воздух был натянут, как тетива. Это была не моя магия… не прежняя. Не просто барьер, а зов Духа, вспыхнувший изнутри, как последняя защита. Мой прежний щит не выдержал бы удар архидемона, тем более, что я ощущала в тот же момент удар магией крови Гиланнайн.

— Что теперь? — Луканис опустился рядом, подхватывая меня за плечо и помогая устоять.

Я вскинула на него взгляд и едва усмехнулась. Улыбка вышла криво — как у ребёнка, которого поймали на шалости.

— Мы её спугнули. Может… теперь она захочет поговорить.

Но она не захотела.

Её руки загорелись кровавым светом, и скверна под ней забурлила, точно кипящая река.

— Эссана элат валлан. Валласан инал ласа! — её голос звенел, как проклятье, возносясь над полем битвы. — У моего творения множество форм. Возьми смертных. Поглоти их плоть!

— Рук! — выкрикнул Луканис, и я увидела, как он инстинктивно закрывает меня собой. — Она не хочет говорить!

И в этот миг земля под ногами вновь задрожала. Из скверны вырвались уже две головы. Идеально симметричные. Ни следа ран, ни одной царапины, словно ударов Даврина и Луканиса никогда и не было.

— Мы делаем только хуже… — выдохнул Луканис.

— Кто ж знал, что с ловушкой будет проще всего, — глухо отозвался Даврин, поднимая меч.

Скверна стекала отовсюду: с клыков твари, с каменных арок, с мёртвых тел Стражей, которых она успела поглотить. Она жила, тянулась, дышала, как чудовище без формы, и в каждом её движении звучал голод. Её становилось больше, и она искала, кого бы сожрать.

И тогда я сделала то, чего боялась больше всего. Я подошла ближе, к самому центру — туда, где клубилась плотная, живая тьма. Она пульсировала, как сердце, выдохнувшее последние остатки веры. Подняв дрожащую руку, я замерла.

— Если она может управлять тобой через скверну… — прошептала я, вглядываясь в вязкую, почти осязаемую массу, где, казалось, различались очертания пальцев, — то, может, смогу и я.

И коснулась.

— РУК, НЕТ! — крик Луканиса резанул воздух, но было поздно.

Боль вспыхнула мгновенно. Не просто боль, а обжигающая, чужая, как будто меня погрузили в кипящий металл. Вены вздулись и почернели. Скверна входила в моё тело, словно змея в нору, извиваясь под кожей, но не до конца. Недостаточно, чтобы обратить, но достаточно, чтобы услышать её по-настоящему. Зов. Он пел во мне разными голосами сразу — низкими, мужскими и женскими, звериными. Рвущими разум. Я почти различала слова, и почти… ответила.

— Дух… — сбивчиво выдохнула я, с трудом удерживая себя на ногах. — Если ты не хочешь… чтобы я стала вот этим очаровательным созданием, то мне нужна помощь.

Скверна во мне вздрогнула, изогнулась и начала меняться. Чёрные жилы на руке, что так мучительно пульсировали, вдруг начали бледнеть и белеть, словно кто-то влил в них светлую память о себе, как клеймо духа, отказывающегося стать мраком.

Вспышка пронзила голову, и я рухнула на колени. По телу прошёл судорожный спазм, как удар без звука. Но всё это было лишь отголоском по сравнению с тем, что творила со мной скверна прежде. Я бы и заметила эту боль… если бы не взгляды — сотни, тысячи глаз, что вдруг открылись внутри, разом, впившись в моё сознание и не отпуская. Каждый из них хранил молчание, но в этом молчании звучала команда. Не слова, а сущность — призыв к решению, что могло исходить только от меня.

ПЕРЕСТАНЬ! Прекрати питать его!

И скверна подчинилась. Не я увидела, — они показали. Тысячи глаз, что всё ещё горели внутри моего разума, передали мне это: как головы твари качнулись, как тяжёлое тело дрогнуло, теряя силу.

— Луканис! Даврин! Сейчас! — мой голос вырвался раньше дыхания.

Луканис метнулся первым, кинжал сверкнул в воздухе и вошёл в сочленение шейных позвонков. Даврин — следом, его меч вошёл под другим углом, в самое основание второй головы, как последний аргумент.

Рёв не просто разнёсся над нами, он разорвал пространство. Но глаза всё ещё были во мне. И я уже знала, что Гиланнайн снова пытается вернуть его.

— Назад! Ко мне! — голос Гиланнайн прозвучал, как раскат грома.

Тварь дрогнула, напряглась, и скверна вновь начала её собирать. И в тот миг, когда я это поняла, щупальце — чёрное, уродливое, как вывороток самой Завесы, сорвалось с земли и ударило мне в грудь.

Я не успела закрыться. Да и не смогла бы.

Мир накренился, камень под ногами сорвался вверх, а тело — вниз. Я ударилась затылком, глотнула воздух, будто пепел. Ладони опять почернели, пульсируя болью, лёгкие горели. Всё, что осталось — слух.

Я чувствовала, как рушится вся моя воля. Глаза исчезли из сознания, рассыпались, как зола на ветру. Остался лишь тот, кто никогда не уходил.

Завеса вокруг дрожала, но не от магии, а от меня. Оттого, что я уже не могла дышать, только гореть. Скверна пульсировала в ушах, словно пела, сливаясь с дыханием архидемона, с хриплым шёпотом Гиланнайн, с рыком Даврина. Всё смешалось и всё уходило. Я больше не могла сдерживать Духа, но не потому, что не хотела, а потому что он больше не спрашивал.

Путеводная нить, которой я удерживала его внутри, была не заклятием, не печатью — памятью. Моим «я». И она лопалась... одна за другой.

Я встала на колени, камень подо мной обжигал, как расплавленный металл, хотя на самом деле он был холоден. Где-то сражались Луканис и Даврин. Где-то архидемон извивался, как червь, захлёбываясь собственным рычанием. Где-то голос Гиланнайн рвал воздух:

— Илас сан фенетан…

Мир стал слишком узким, чтобы всё это вмещать.

Я выдохнула, но не в знак покорности, а в знак понимания — без него я не справлюсь. Она будет воскрешать эту тварь снова и снова. Уже сейчас у него три головы. Луканис был прав. Мы делали только хуже.

— Если не получится… — прошептала я, опираясь на посох, поднимаясь и чувствуя, как мир кренится. — Можешь забрать тело. Хотя я не уверена, что теперь тебе нужно моё разрешение. Но только в конце. Только когда…

Теперь. Ты это знаешь, Рук.

Мой кивок ещё не успел стихнуть, когда одна из голов резко рванулась и ударила Даврина. Раздался хруст, и из его горла вырвался хрип — влажный, болезненный, не обещающий ничего, кроме боли. Луканис ещё держался на ногах, но по его руке стекала кровь — тёмная, как тень, горячая, как его ярость. Он сжал кинжал крепче, словно боль была последним, что удерживало его здесь, со мной.

Раздался треск — не воздуха, не земли, не магии, а треск моего тела. Я откинула голову назад, и сквозь меня прошёл импульс, как будто всё, что было мной, вырвалось наружу и лопнуло, как переполненный сосуд.

Боль не пришла — она родилась во мне. Не вспышкой, а тягучим, медленным разломом, словно все кости перемололо, а плоть стала ареной чьего-то крика. Я не смогла закричать, лишь рваный, как кровь на снегу, хрип сорвался с губ. Горло стянулось, дыхание исчезло. Всё тело стало чужим, оглушённым и хрупким.

Архидемон взвыл.

Он падал, но не от раны, не от удара, а потому что скверна больше не поддерживала его вес. Словно сама Завеса отвернулась, отказавшись служить сосудом для мерзости. Головы трепетали, как сорванные знамёна. Одна — истончалась и осыпалась, вторая — проваливалась в пучину скверны обратно. Только третья хрипела, как умирающий вдох, растянутый во времени.

Но он уже не вставал.

Я не столько услышала, сколько почувствовала приближение Даврина — тяжесть шагов, лязг доспехов, голос, рвущийся сквозь рёв и пепел:

— Мы почти справились! — с трудом выдохнул Даврин, вытирая кровь с подбородка и оборачиваясь в сторону, добавил: — Луканис, приготовься! Я прикончу архидемона, а ты — Гиланнайн!

Глаза метались в поисках силуэта Луканиса. Среди обломков камней, возле сгустков скверны, возле тела архидемона. Сердце сжалось, когда я не нашли его нигде. Но взгляд зацепило еле заметное движение у каменного грифона. Он поднимался сбоку, по выступам в стене. Левая рука осторожно цеплялась за камень, и даже отсюда я видела кровь, спускающуюся по локтю. Правая же судорожно цеплялась за камень, словно даже он не был уверен, дотянется ли.

Выдохнув от облегчения, я повернула голову в сторону Даврина, и уловила, как боль уходит, оставляя за собой пустоту, и с этой пустотой выдохнула:

— Даврин… Убей его…

Он шёл к архидемону не ради славы, как Первый Страж. Не только ради клятвы, которую дал при посвящении. Он шёл ради тех, кто остался за его спиной. Ради меня, ради уцелевших Серых Стражей, ради нашей команды, быть может, всё ещё живой где-то в глубинах бастиона и ради Милы, которая, возможно, ждала нас у элувиана.

Архидемон больше не шевелился. Скверна внутри него еле пульсировала и новые головы не появлялись. Даврин занёс меч над его черепом и вонзил. Лезвие вошло медленно, плавно, как если бы он пронзал не плоть, а свой собственный кошмар.

В этот миг я поверила, что он умрёт, что вот-вот его тело рухнет рядом с издохшим чудовищем или что он просто исчезнет, как исчезают те, кто совершает невозможное.

Но он не умер. Он стоял ровно и смотрел на свои руки, на меч, что глубоко вонзился в голову твари. Словно сам не верил в то, что остался жив.

Раздался треск и нас ослепила вспышка. Красный, пронзительный свет вырвался из тела архидемона и ударил в Гиланнайн. Не просто магия, а что-то глубже, древнее, сильнее. Как если бы Зов, который питал чудовище, теперь взывал к ней и делал её смертной.

Она закричала, но не от боли, а от ярости, такой древней и бездонной, что даже скверна, казалось, содрогнулась под её голосом.

Вот мой шанс... Я должна убить её.

Но даже теперь, когда кровь в её венах стала настоящей, она была опаснее, чем я — в этом теле, что почти обуглилось изнутри. Я не дойду. Не смогу. Она убьёт меня раньше.

Но идти было и не нужно. Мне оставалось только одно — удержать её взгляд. Заставить повернуться. Пока он поднимается. Пока он готовится ударить.

— Луканис… — выдохнула я, почти беззвучно, но с такой силой, словно имя само рвалось в его сторону, минуя всё: шум боя, гарь, её голос.

Он обернулся ко мне, находясь уже на выступе изваяния грифона, что украшало стену. Мне казалось, что мой голос утонул в реве, что он не мог меня услышать, но он услышал. Он обернулся и задержал на мне взгляд. Гиланнайн, которая до сих пор пыталась возродить архидемона, даже и не заметила этого. Как и не заметила того, что произошло дальше.

Я дотянулась до пояса, нашла кинжал, чьё лезвие казалось холоднее, чем должно было быть. Слишком тяжёлым для моей руки и слишком правильным для этой минуты. Медленно поднявшись, я вытянула руку, вложив в движение всю силу, которая ещё осталась во мне, и метнула кинжал в его сторону.

Он пронёсся сквозь воздух, как вспышка старой магии, и он поймал его — точно и без колебаний. Его пальцы сжали эфес, и я увидела, как за его спиной расправляются крылья, в глазах пульсирует пурпур, и он шагнул в пустоту.

Крылья Злости — чёрные, как пепел ночи, с изломами пурпура, рвущегося сквозь них, будто сам демон пророс из плоти, распахнулись во всю силу, и он взмыл в воздух. Среди вихрей пепла, на фоне рушащейся башни, он уже не был человеком. Он был возмездием.

Это было зрелище, от которого перехватывало дыхание — одновременно дивное и невыносимое. Я не могла отвести взгляд. Глядела, как он летел навстречу осквернённой богине, неся с собой не мольбу, не милосердие, но расплату.

Я больше не знала, к кому возносить молитвы — мою богиню пытались убить у меня на глазах, и я не протестовала. Но я всё равно молилась. Не ей — кому-то. Чему-то. О том, чтобы он долетел.

Луканис нёсся вперёд, к её искажённому лицу, к трепещущим щупальцам, к хору из криков и боли, что звенел вокруг неё, как кандалы богини, пытающейся остаться на троне. Но скверна не дремала, как и её ярость.

В тот миг, когда он почти достиг её лица, она взметнула руку, и одно из щупалец — то самое, что ещё мгновение назад корчилось в агонии над телом архидемона, вырвалось вперёд и с силой ударило в него, отбрасывая прочь от своей владычицы.

Я не успела крикнуть, как и не успела даже вдохнуть.

Он взлетел вверх, вращаясь в воздухе, как сорвавшаяся с неба звезда. Крылья демона сорвались, исчезли, будто их никогда и не было, и он рухнул вниз — тяжело, с глухим стоном приземлившись на ногу и колено, заскользив по камню.

Я потянулась к нему, желая убедиться в том, что он жив и проверить это через касание. Его кожа была обожжена, рука сжимала кинжал, зубы стиснуты так сильно, что, казалось, он пережёвывает сам себя, чтобы не заорать. Он резко вскинул голову и смотрел на Гиланнайн так, что даже этот взгляд должен был её убить. И я проследила за его взглядом.

Она больше не плыла над скверной, не парила, не заполняла собой воздух, как дыхание бога. Пальцы коснулись раны на щеке, неглубокой, но кощунственной, и кровь на её коже блестела, как расплавленный воск. Она тронула её неуверенно, словно не верила, что может кровоточить. Словно проверяла: это возможно? Её лицо дрогнуло и в глазах, где раньше бурлило лишь презрение и гордыня, впервые проступил страх.

Крик, что разорвал воздух, был нелюдским, и в то же время пугающе детским. Это был вой существа, которое впервые поняло: оно может умереть.

Её руки вспыхнули кровавой магией, и из нутра скверны вырвались новые щупальца, как корни тьмы, обожжённые безумием. Они хлестали воздух, землю, стены башен — всё, что попадало в поле её гнева. Мир захлёбывался её яростью, её мерзостью, и с каждой вспышкой становился ближе к нашей гибели.

Даврин уже мчался ко мне, с мечом наперевес, отбивая удары щупалец и сгустков тьмы. Я коснулась плеча Луканиса, давая знак, что нам пора уходить, но он резко дёрнулся, оттолкнув мою руку.

— Уходим! — закричала я, чувствуя, как скверна трещит под ногами.

— Я должен попробовать ещё раз! — Луканис вскинул голову, взгляд его пылал, будто он пытался испепелить богиню одним лишь желанием добить её.

— Поздно! — я схватила его за руку и потянула за собой. — Бежим к элувиану!

Щупальца вздымались и опадали, как гниющие дыхания земли, а скверна уже тянулась к нам, липкой вязью прорываясь сквозь трещины под ногами, словно мир сам пытался нас проглотить.

Мы бежали по коридору, ведущему обратно в библиотеку, и за спиной неслось нечто большее, чем просто крик — голос Гиланнайн и шорох скверны, прокрадывающийся сквозь окна, двери, коридоры, сквозь сам камень Вейсхаупта, отравляя его до основания.

Когда мы вырвались в зал, свет элувиана резанул глаза, как спасение, и возле зеркала я увидела Беллару, Холдена и Милу.

— Он работает?! — выдохнула я, зажимая ребро, в котором запульсировала боль.

— Надеюсь! — крикнул Холден и с ужасом взглянул за нашу спину.

— Нам сегодня весь день везёт! — крикнула я в ответ и бросилась к зеркалу.

Обернувшись, я увидела, как скверна уже затапливает зал, волной, в которой дрожит небытие. Я развернулась и стала вталкивать внутрь всех, кто ещё оставался: Милу — первую, хрупкую и испуганную; за ней Холдена, потом Беллару. Даврин на миг обернулся, бросив взгляд в своё прошлое, и шагнул в портал.

Луканис остановился, глядя на меня.

— Рук…

— Вперёд! — крикнула я и толкнула его к свету.

Он поддался, исчезнув в безопасности Перекрёстка, а я осталась на один короткий, страшный и бесконечно болезненный миг. Смотрела, как скверна пожирает всё, что стояло здесь веками. Всё, что пережило не один Мор. И шагнула в элувиан.

Завеса сомкнулась за моей спиной.