Глава 38. Матерь Галл (1/2)

«Я помню их по именам. Всех. И теперь, когда стены рухнули, они звучат во мне громче, чем крик архидемона.» — Даврин в разговоре с Рук после битвы в Вейсхаупте.

Пол скользнул под ногами, и чьё-то плечо оказалось под ударом, прежде чем я сама рухнула, не удержав ни равновесия, ни остатка сил. Всё тело было ватным, как будто кости растворились в крови, а сама кровь стала тяжёлым, расплавленным лириумом, который тек сквозь вены, жёг изнутри, не давая отдышаться. В ушах гремело, сердце колотилось в груди, не находя ритма, как барабан в руках мертвеца.

Глаза уставились в пол, но ничего не различали. Только молочная пелена, застлавшая зрение, как утренняя дымка над болотом, была передо мной. Где-то на грани слуха раздался чей-то шёпот: «…живы?» — и за ним, словно в ответ, глухой удар. Один. Другой. Как будто кто-то сражался с самой башней, ударяя в сердце камня. Я не подняла головы, ибо не была уверена, что вообще способна что-то увидеть. Просто застыла — до того самого мгновения, когда воздух дрогнул, и в этой дрожи я услышала, как тяжёлая балка со скрежетом соскользнула с креплений, врезалась в паз, словно меч в кость. Звук был хрусткий, глухой, безвозвратный. Он отрезал нас от того, что осталось по ту сторону и оставил после себя тишину. Не облегчение. Не покой. Только тишину.

Я не смотрела в сторону двери. Не могла. Мне казалось, что я сама стала этой тишиной — тяжёлой, вязкой, как воздух после грома. И если сейчас подниму взгляд, то всё исчезнет. Они исчезнут. Всё это окажется кошмаром и они уже все погибли.

Но тишина не ломалась и никто не подавал голос.

Я вдохнула. Один раз. Второй. Медленно, с усилием, как будто дыхание возвращалось ко мне издалека. Перед глазами мелькали размытые пятна, потом появились очертания собственных рук. Чистых. Невероятно чистых... Ни крови, ни скверны, ни следа белых жил, ни боли.

Однако даже сквозь это затишье, в котором сердце стало биться медленно и ровно, будто прислушивалось к молчанию мира, меня волновал один голос. Тот, что раньше звучал, как угроза, как слепая ненависть, а теперь… как нечто иное.

Ты больше не злишься на меня?

Моя злость может… подождать. Нам есть о чём поговорить. Особенно теперь, когда Фен’Харел не пытается контролировать меня. Но это подождёт. Гиланнайн. Вот кто не может ждать.

Я собиралась убить её ещё до этого.

Тогда наши цели, наконец, совпадают. Лириумный кинжал Фен’Харела — он привлечёт её внимание и вернёт в физическую форму. Даже я не смогу убить её без него. Даже Ужасный Волк… не смог бы.

А я-то думала, что ты всемогущ.

Ценю твой юмор, Рук. Фелассан тоже его ценил. Хотя ты всегда выбираешь… неудачный момент.

Фелассан? Из воспоминания Соласа?! Тот, что помог спасти эльфов из дворца Эльгарнана?! Ты меня знаешь?!

У нас будет время обсудить это. Гиланнайн, Рук. Убей архидемона и эту эльфийскую тварь.

Нет! Подожди! Мне нужно знать, кто ты, кто я, почему…

Но в ответ звучала только глубокая, бездонная, как вода подо льдом, тишина. Ни шепота, ни вспышки, ни тепла внутри. Только пустота, будто всё, что было между мной и ним — растворилось.

И эта тишина оказалась страшнее прежней ярости. Когда он рвался наружу, я хотя бы знала, чего ждать. Он злился — да. Он хотел контроля — да. Но всё же он помог мне спасти Даврина, Милу и Луканиса. Несмотря на то, что я... предала его?

А теперь я ощущала холод, словно из меня вынули пульс, огонь и воздух. Будто он забрал с собой часть меня. Ту, которую я ещё не успела понять и о которой он не захотел говорить. И на мгновение мне показалось, что я снова одна. Настолько одна, что даже Завеса больше не отзывалась внутри.

Но я знала — это не так.

Он не ушёл. Он затаился. Выжидал. И это пугало куда больше, чем крик или боль. Ярость — понятна. Тишина — нет. Договориться с ней нельзя, понять её — невозможно. Её можно только выносить.

Ты же слышишь мои мысли! Fenedhis!!! Я ХОЧУ ЗНАТЬ КТО Я! И КТО ТЫ!

Руки сжались в кулаки, ногти впились в кожу. Глаза заслезились, но не от боли, нет. От злости. От бессилия. От нежелания снова потерять себя в этой тьме без ответов.

Но он был прав в одном.

Сейчас — не время. Ответы будут. Я вырву их из него. Но сейчас мне нужна Гиланнайн.

Медленно выдохнув, признавая своё поражение и отсутствие ответов, я почти нехотя подняла голову — туда, где до сих пор не прозвучало ни единого звука.

Они уже смотрели. Все.

И в каждом взгляде было что-то своё. Кто-то смотрел сдержанно, словно боялся первым показать страх, кто-то — с тихим, осторожным ожиданием, будто всё ещё надеялся увидеть во мне прежнюю Рук. А кто-то смотрел с пустым, отрешённым вопросом, которому не хватило храбрости стать голосом. И в этом молчании, зыбком, прозрачном, словно весь мир затаил дыхание между вдохом и словом, я вдруг поняла: они не знали, кто именно вошёл через эту дверь.

Они смотрели на меня, а я — на них.

Но искала я только один взгляд. Луканис стоял мертвенно бледный, как будто весь цвет покинул его кожу, и даже кровь — та, что должна была теплеть под ней, словно отпрянула, испугавшись остаться. А в глазах был страх. Не тревога, не растерянность, не боль, а именно страх. Глухой, пронзающий, тот, от которого сердце делает шаг назад и не решается вернуться.

Но я не могла понять — откуда он?

Оттого ли, что за дверью осталась орда порождений тьмы, и разум всё ещё не успел поверить, что мы живы? Или из-за крови, что медленно стекала по его затылку, пробираясь к вороту брони, как отсчёт последнего удара? Или… потому что он увидел меня? Ту, кем я стала. Ту, что больше не может обещать, что в следующий раз остановится. Может, в этот миг он и понял насколько я опасна.

Я резко, почти с испугом, отвела взгляд. Мне не хотелось знать, прав ли он. Потому что если страх в его глазах был из-за меня, тогда я потеряла не только контроль. Я могла потерять его.

Он же — убийца магов. Демон Вирантиума. И сколько бы он ни отмахивался от этого, сколько бы ни убеждал себя, что всё изменилось… я всё равно маг. И не просто маг — одержимая. Да, не демоном, но разве теперь это так уж важно? И рано или поздно он может перестать закрывать на это глаза.

И словно по сигналу, все отвернули от меня взгляд и занялись своими ранами, своей болью, своей жизнью.

Мои глаза нашли Даврина. Он сидел, опершись спиной о стену, и не пытался скрыть боль. Над его ногой уже склонился Дориан, шепча заклинание — кровь остановилась, рана затянулась, и я почувствовала, как на мгновение воздух стал легче. Он был цел. По крайней мере, с виду. Мантия — в саже, в разводах скверны, волосы растрёпаны, но движения точны, и голос звучит ровно.

Тааш сидела рядом с Хардинг, осторожно поддерживая её руку, наскоро перевязанную полосой ткани. Хардинг шипела от боли, но не отстранялась, наоборот — что-то говорила Тааш сквозь зубы. Наверняка язвила, как всегда. Даже сейчас.

Чуть в стороне стояли Нэв и Беллара. Нэв держала флягу, помогая Белларе приподняться. Я впервые увидела, как у Беллары дрожат руки. Не от страха, нет — от усталости, от напряжения, которое не отпускало. А может быть, от того же, что чувствовала я. Ведь тот, кто слишком долго держит клинок, не всегда может потом сжать ладонь.

А потом перевела взгляд на Эммрика. Он не шевелился и не обрабатывал раны, просто смотрел на меня. Не с отвращением и не со страхом, а с вниманием. Словно пытался разглядеть не меня, а то, что было во мне. То, что вышло наружу, когда я впустила духа. И от его взгляда мне захотелось… исчезнуть. Раствориться в стене. Уйти в тень.

Но разве я уже не стала собственной тенью?

Тааш бросила взгляд через плечо:

— Выглядишь так, словно вылезла изнутри самого архидемона.

Я с трудом выпрямилась, стирая с лица грязь и… пот. Да. Только пот. Не слёзы. Их время придёт позже. Если вообще придёт.

— Мы все вылезли, — хрипло отозвалась я, чувствуя, как с каждым вдохом лёгкие будто царапает изнутри сухим пеплом.

— Если дверь не выдержит, — глухо произнёс Даврин, не поднимая головы, всё ещё сжимая эфес меча, — в следующий раз вылезать будет некуда.

Я кивнула, как будто в этом движении была хоть капля уверенности. Мой взгляд зацепился за балку — свежий срез дерева, с обугленной корой по краям. Сколько ещё продержится не знал никто. Запах дыма, крови и металла смешивался с потом, висел в воздухе густо, будто это не воздух, а отвар, в котором мы все заварены до кости.

— Ловушка, — сказала я наконец. — Она сработает?

Мужчина с кувалдой шагнул вперёд. Его походка была тяжёлой, как у того, кто слишком долго шёл через море боли, но так и не позволил себе упасть.

— Сработает, — буркнул он. — Поверь кузнецу. Главное — загнать тварь на плиту и убраться оттуда, пока якоря не рванут, — он стиснул зубы, будто сам стал одним из тех якорей.

И тут Мила наконец вырвалась из моей тени и бросилась к нему. Он успел опустить кувалду, только чтобы поймать её в объятия. В этом жесте не было слов — был только глухой выдох, как у того, кто нёс броню не снаружи, а внутри себя.

— Холден, — наконец сказал он, поднимаясь с колен, не выпуская Милу. — Она, случайно, не мешала вам слишком сильно?

— Мы бы хотели нанять её, — я невольно усмехнулась, чувствуя, как уголки губ подрагивают.

— У вас золота не хватит, — фыркнула Мила, и я бы поклялась, что в её голосе прозвучала настоящая гордость.

Пол задрожал, стены откликнулись глухим эхом на рёв, прокатившийся над головой, как тяжёлое напоминание, как удар сердца, что возвращало нас в реальность. И к тому, зачем мы здесь.

Холден резко обернулся к воротам, сжал рукоять кувалды так, будто она была последней точкой крепления к реальности:

— Сейчас наша главная проблема — заставить дракона приземлиться.

Я хотела что-то ответить, но рядом оказался Луканис. Он молча опустился на одно колено, всматриваясь в мои глаза, а затем медленно, почти тревожно, оглядел всё тело, словно искал на мне следы боли, которую не видно снаружи. Заклинание Дориана уже затянуло рану на его затылке и кровь больше не стекала по шее, но движения Луканиса оставались осторожными, бережными, как будто он боялся потревожить не плоть, а само воспоминание о боли.

Дориан тем временем неторопливо переходил от одного к другому, залечивая то, что ещё поддавалось. Даврин уже мог опереться на ногу, а рука Хардинг снова была цела. Эммрик, в отличие от остальных, не двигался вовсе. Он по-прежнему не сводил с меня взгляда, будто ожидал увидеть, как внутри меня снова вспыхнет тот самый свет. Или тьма.

Среди всех них только я осталась целой. Без видимых ран, без крови, без следов сражения. Будто всё, что происходило со мной, исчезло вместе с голосом Духа. Рёбра ныли, как после долгой стычки, мышцы наливались тяжестью, но боли не было. Ни ожогов, ни порезов, ни трещин — как будто я только что вышла из элувиана, не тронутая ни скверной, ни смертью. А значит я была права и я всё ещё оставалась сосудом.

— Рук… зачем? — тихо спросил Луканис, и мой взгляд сам вернулся к нему. В этом голосе слышались и упрёк, и страх, и та самая едва уловимая щепотка боли, которую прячут, чтобы не сломаться на глазах у других.

— Что — зачем? — я не сразу поняла, о чём он, или, может, просто не хотела понимать.

— Зачем ты отдала ему контроль? Ты… ты ещё здесь? —  голос его дрогнул, и я услышала в нём то, чего больше всего не хотела слышать.

Я опустила глаза, пытаясь нащупать в себе ответ и понять — здесь ли я или уже нет.

— Не знаю, — прошептала я. — Мне кажется, да. Но он сказал… если я снова попытаюсь заглушить его — он уничтожит меня. И мне не показалось, что он шутил, — я попыталась хмыкнуть, превратив страх в сарказм, но тот прозвучал тускло и натянуто.

Луканис не улыбнулся, лишь молчал, не отводя взгляда.

— Зачем ты сделала это?

— А мне стоило просто… смотреть, как вы погибаете? — спросила я слишком тихо, чтобы это прозвучало как упрёк. Но, может, всё же и прозвучало.

Он отвёл взгляд, словно хотел что-то сказать, но слова, способные уместить всё, что чувствовал, так и не пришли.

— И что нам теперь делать? — наконец выдохнул он, как будто задавал вопрос не мне, а себе.

— Для начала — дай мне кинжал Соласа. Это точно привлечёт внимание Гиланнайн.

— А потом, Рук?

— Она пошлёт архидемона за мной. Мы его поймаем. Даврин нанесёт удар. А ты, Луканис… — я на мгновение замялась, — ты используешь свой шанс.

Он чуть склонил голову, всматриваясь в меня, словно я всё ещё могла исчезнуть прямо сейчас.

— Вот так просто?

Я покачала головой.

— Я не сдамся без боя.

— И ты думаешь, ты сможешь победить? — спросил он прищурившись.

Я посмотрела на него, и впервые за всё это время ощутила, как внутри — на дне, под болью, под пеплом, под тенью, расчищается странная, почти забытая уверенность.

— Я собираюсь это выяснить, — прошептала я, невольно усмехнувшись.

— Ладно. Тогда за дело… — вмешалась Лина, и в её голосе прозвучало то самое твёрдое «мы», которого я ждала. — Пока Стражи ещё готовы меня слушать.

Я обернулась и, впервые за долгое время, не скрыла искренней улыбки:

— Лина, ты жива!

— Мы со скверной немного разошлись во мнениях, — хмыкнула она и вздохнула. — Я соберу остальных. Кто-то вырубил Первого Стража и оставил меня за главную.

— Это была… подготовка к встрече с архидемоном, — развела я руками, поднимаясь с пола при поддержке Луканиса. — За дело?

— Я знаю, как добраться до ловушки, — отозвался Даврин, подходя ближе.

— Когда это кончится, — сказал Холден, поворачиваясь к нам, всё ещё крепко обнимая Милу, — мы можем уйти с помощью старого элувиана, который тут есть.

— Ага, он, э-э, вроде как вывалился из здания… Ну, технически он всё ещё здесь… Просто, скажем, сменил этаж, — пожала я плечами.

Холден только усмехнулся:

— Да? Что ж, если ты дашь мне часть своих бойцов, то мы можем его починить.

— Отлично, — я обернулась к Холдену, ощущая, как в голос возвращается твёрдость. — Эммрик, Дориан и Беллара помогут тебе. Она — наш лучший специалист по элувианам.

— Даже если его нельзя починить, — буркнул Эммрик, наконец моргнув и отведя взгляд от меня, — всё равно починим. Не впервой собирать древнюю эльфийскую технику из обломков… и упрямства.

— Прекрасно, — кивнула я. — Тем более, у тебя теперь есть Дориан. А у него, я уверена, найдётся пара блистательных замечаний, которые он приберег для самого неподходящего момента.

— Я уже формулирую, — устало, но с лёгким лукавством отозвался Дориан, и на краткий миг воздух стал чуть менее тяжёлым.

Я повернулась к Нэв:

— Ты, Хардинг и Тааш — с Линой и Алистером. Все выжившие Стражи должны быть выведены через элувиан на Перекрёсток. Даже если их осталось десять. Даже если остался один.

Нэв молча кивнула, фляга в её руках скрипнула, будто она сжимала в пальцах не металл, а остатки решимости.

— Мы справимся, — коротко сказала она. — А если кто-то вздумает остаться — вытащим за шиворот.

— Только не ломай им рёбра, — буркнула Хардинг, поднимаясь с помощью Тааш. — Им уже хватило.

— Забавно слышать это от тебя, — хмыкнула Тааш, подхватывая её под локоть. — Обычно ты первая кому-нибудь нос разбиваешь.

— В исключительно безнадёжных случаях, — с деланным страданием вздохнула Хардинг, и в её голосе зазвучала жизнь. Настоящая. Та, что держит, когда всё остальное рушится.

Я перевела взгляд на Лину, которая стояла чуть в стороне, сжимающая свой посох, как щит.

— Ты знаешь, что делать. Они поверят в тебя и пойдут за тобой. Ты рациональнее Первого Стража.

— Они уже поверили, — сказала она тихо. — Просто… теперь мне надо это оправдать.

— Луканис. Даврин. Вы идёте со мной, — сказала я, глядя, как за Холденом скрываются в темноте Эммрик, Дориан и Беллара, а за Линой — Нэв, Хардинг и Тааш. Голос прозвучал ровно, но только я знала, сколько в нём было сдержанной дрожи.

Даврин уже шагал впереди. Без хромоты, без спотыканий. Заклинание Дориана вернуло телу силу, но не стерло ту тяжесть, что прорастает после боя — не в мышцах, а в самом сознании. Луканис шёл рядом, на полшага позади, и я чувствовала его взгляд — тихий, настойчивый, словно он всё ещё пытался увидеть во мне ту, которой доверял.

Коридоры бастиона были темны, широки и гулки. Наши шаги отзывались в них, как удары сердца в пустом теле, и тишина между ними рвалась неотвратимыми словами, которым не хватало голоса.

— Ты ведь знаешь, что мы боимся, — сказал Луканис. Вот так, без прелюдий, без смущения, словно озвучил всеми известный факт.

Я не ответила, потому что в этом не было вопроса.

— Только не в том смысле, в котором ты уже успела подумать. — продолжил он чуть тише, — Мы не боимся того, что ты сделала. Мы боимся, что ты перестанешь быть той, кем была с нами, и что ты исчезнешь.

Слова легли между нами так ровно, словно мы обсуждали погоду. Но где-то внутри меня всё равно защемило.

— Я всё ещё здесь, — произнесла я глухо.

— Пока, — добавил Даврин, не оборачиваясь. Его голос звучал устало, но твёрдо. — Серин тоже была. Пока не исчезла.

Пальцы сжались в кулак, и я даже не заметила как.

— Я — не она, — слова прозвучали грубее, чем мне хотелось, и я сразу же тихо добавила: — Уже нет.

— Вот это и пугает, — сказал он спокойно.

Мы свернули к лестнице, ведущей к внешней стене, где уже сквозило ледяным ветром, и где тени начинали шевелиться в преддверии финального акта.

— Если он снова вырвется, — проговорил Даврин, — ты сможешь его обуздать? Или ты отдала себя окончательно?

— Я… договорилась с ним, — прошептала я, больше себе, чем им. — И я знаю цену.

— Ты уверена, что именно ты её заплатишь? — спросил Луканис. — Или заплатим мы?

Луканис врезался в меня, когда я резко остановилась, а Даврин развернулся в мою сторону. В его глазах было напряжение — то самое, когда ты готов нанести удар, если понадобится. В глазах Луканиса же была боль. Та, что не просит ничего, кроме одного: «останься».

— Я не позволю ему убить вас, — мои слова прозвучали отрешённо и добавила: — Не лучший у вас настрой. Особенно, когда идёшь в бой с эльфийской богиней. Если вы будете всё время следить за мной — вы упустите момент, когда надо ударить. Это куда важнее.

Но они молчали. Даврин крепче сжал рукоять меча, Луканис отвёл взгляд, и в этом движении было слишком много того, что он хотел сказать, но не смог.

— Слушайте, — вздохнула я, снова двинувшись вперёд, — я не просила о такой силе. И не хотела её. Но она уже во мне. И если придётся… я выпущу её снова.

— Даже если она сожжёт тебя? — спросил Даврин хрипло, почти шёпотом.

— Лучше я сгорю, чем вы все погибните, — отозвалась я так тихо, что слова будто растворились в пыльном воздухе.

И больше не желая слушать их опасения — те, что и без слов жили во мне, я шагнула вперёд и оттолкнула массивную дверь, за которой стена бастиона встречала нас резким ветром. Балка скользнула в сторону с глухим звуком, и весь холод мира ударил в лицо. Камень под ногами был мокрым от мелкого дождя, а небо над головой — разодранным, рваным, словно сама Завеса дрожала в ожидании.

Слева от нас возвышался грифон, застывший в вечной атаке, каменные крылья распластаны, и в их изгибах блестели металлические крюки. Огромный, как сама идея победы, слишком неподвижный, чтобы внушать надежду. Перед ним простиралась диорама ада: в зубцах стены шевелился ветер, неся с собой запах горящей крови и разложившейся тьмы, а за ними уже звучал низкий, приближающийся рёв.

Ну что ж, как бы подытожил Варрик — классическая развязка. Герои гибнут, музыка замирает, орлесианские вдовы рыдают в платочки. Браво, Рук. Аплодисменты за кулисами. Хороший настрой.

Мои сапоги глухо ударялись о плиты, и в этом звуке отражалась каждая прожитая секунда. Во мне не было ни страха, ни сомнений. Казалось, что я очнулась в роще ради этого момента.

Ради него же?

Не совсем, Рук. Но ты никогда не умела слушать. Ты шла напролом, и вот стоишь перед эванурис. Фен’Харел, пожалуй, бы тобой гордился. Или хохотал где-то в стороне.

Если ты собираешься закидывать меня обрывками истины, можно хотя бы не сейчас? Мне бы собраться с мыслями. И да, привлечь внимание Гиланнайн. Такая мелочь.

Как тебе будет угодно.

Привлечь её внимание? Да, именно этого я и хотела. Ответы подождут. Если я уцелею, то будет с кем поспорить и поболтать, раз Дух так крепко поселился в моей голове.

Вынув кинжал Соласа, я на миг замерла. Лезвие отразило пульсирующий свет, в его изгибах дрожали отблески лириума, точно дыхание затерянного мира.

Я взглянула на Даврина, на Луканиса — один держал клинок, другой сдерживал ярость, но оба ждали моего шага. И я снова перевела взгляд на кинжал, что лежал в моей ладони, как последняя мысль перед прыжком.

— Ну вот, — выдохнула я едва слышно. — Сейчас… я умру.

— О, теперь определённо ты. — хмыкнул Луканис, склонив голову. — Только ты могла бы сказать это с такой… грацией.

Мы вышли на площадку, словно на сцену, где перед самой ловушкой простиралось вымощенное плитами пространство, где когда-то, быть может, принимали клятвы или отдавали последние приказы перед тем, как уйти на смерть. Теперь здесь открывался только один вид: внизу — бездна, океан порождений тьмы, шевелящихся, клубящихся, готовых вздыбиться в любую секунду, а в небе — лик Гиланнайн.

Но она всё ещё не смотрела на меня. Ещё нет.

— Эй, Гиланнайн! — выкрикнула я в чёрное небо, с той яростью, что обычно прячут за сарказмом, и вытянула вперёд кинжал как приманку. Чтобы он сверкнул в её взгляде, зацепился за саму суть её гордыни и заставил ошибиться. — Спускайся и сразись со мной!

Ответ настиг меня как ожог. Голос, не принадлежащий ни воздуху, ни плоти, ни Завесе, пронёсся по коже, словно чья-то рука сорвала её до мяса:

— Кинжал Ужасного Волка… добудь его!

Тьма задрожала и где-то в глубине, среди этой бездны, что-то заскрежетало когтями по камню. Огромное тело вылетело из-за стены и волна воздуха ударила в нас, словно плеть. Архидемон вырвался, тяжёлый, как сама смерть, с рогами, чешуёй цвета сожжённой кости и пастью, где пульсировал раскалённый яд.

— Fenedhis… — прошептала я, когда архидемон спрыгнул на крылья каменного грифона, тяжёлый, как грех магистров, ворвавшихся в Золотой Город. Его глаза встретились с моими — звериные, нечеловеческие, и в этом взгляде не было ни страха, ни сомнений, только древнее безумие, смотревшее на меня с высоты, как на нечто жалкое, нарушившее вечный порядок.

Казалось, что сам мир застыл, вместе с моим дыханием. Он был слишком реальным.

Архидемон спрыгнул с грифона и ступил вперёд, но не туда, куда мне надо было.

— Ну же… давай… — прошипела я сквозь зубы, ощущая, как пальцы сами дёргаются, словно могли дотянуться до него и подтолкнуть.

Он взвился на дыбы. Крылья прорезали воздух, и вместе с ними раздался рёв — древний, из глубин мира, где не было слов, только голод.

О-о... Это плохо.

— Прыгаем! — крикнула я, не слыша себя, рывком хватая Даврина и Луканиса за собой вниз — туда, где хотя бы было пространство между нами и пламенем.

Из пасти твари рванул огонь, который выжигал не воздух, а само пространство, ударил туда, где ещё мгновение назад были мы.

Мы втроём рухнули на нижнюю площадку. Камень под ногами дрогнул и сдвинулся, но мы не задержались, сразу ринулись в сторону, и вслед нам разлетались осколки кладки, сорванной ударом пасти. Над нами гремела смерть, но именно в этом был его промах.

Лапа архидемона шагнула вперёд и тяжёлые когти встали на нужную плиту.