Глава 11. Маски Тревизо (1/2)

«Она спустилась по лестнице, как клинок, впервые узнавший о том, что может быть красивым. Я смотрел на неё и понял, что не могу уберечь её от этого мира. Но, Создатель, пусть мир хотя бы попробует дотронуться до неё. И тогда Злость первый раз согласился со мной.» — из письма Луканиса Тейе, который он так и не отправил.

Иногда тишина не давит, не замирает тяжёлым покрывалом на плечах, не обнажает одиночество, а наоборот, вплетается в утро, как свет в прозрачную воду, где всё спокойно, потому что всё замедлилось.

Я сидела у окна кафе «Петра» — не того, что гремел именем по улицам Тревизо, а другого, скрытого в узкой петле реки, с видом на воду и арочный мост из белого камня. Столы с кружевными скатертями, цветы в глиняных вазах, запах сдобы и жареных томатов. Здесь никто не кричал. И никто не искал меня.

Завеса не чувствовалась тут, как в Минратосе, и я не слышала зова, как в Костнице. Даже магия будто приглушилась, как если бы весь мир затих, понимая, что мне нужно выдохнуть. Я не помнила, когда в последний раз позволяла себе это. Даже на корабле я шла, пусть и по воде, но шла. А сейчас… я сидела в тишине и покое. Не как Рук, не как сосуд для духа, не как маг, а просто как кто-то, кто устал.

Пальцы играли с ручкой чашки. Кофе был крепким, с горечью, как после боя. Луканис сказал, что это место стоит запомнить и он был прав. Хотя я не спросила, почему он вообще его знает. Наверное, когда ты родился здесь, в каждом углу есть воспоминание.

— Ты почти похожа на обычную женщину, — раздался знакомый голос, и я не вздрогнула, не удивилась, даже не подняла голову сразу, только чуть усмехнулась.

— Ассасин, который может найти мага даже в кафе на границе Тревизо. Признаюсь, впечатляет.

— Ты оставляешь след, — сказал он, подходя, и я услышала, как стул сдвинулся рядом. — Да и не зря меня называют Демоном Вирантиума, убийцей магов. Я говорил… у меня с ними история.

Я подняла на него взгляд и увидела, как на его лице легла тень — не от ламп, не от солнца за окном, а внутренняя, такая, что преследует, где бы ты ни был, даже здесь, среди тишины, чашек и запаха обжаренных зёрен. Но взгляд его оставался живым и внимательным. В руках у него была чашка, пахнущая крепким и ароматным кофе. Как у меня.

— Ты шпионил за мной?

— Я родился тут. Ты сидишь в кафе, где бабушка учила меня пить кофе. Ты думаешь, я пройду мимо?

Я улыбнулась чуть шире, приглашая его сесть напротив меня.

— Расскажешь?

Он сделал глоток и не сразу ответил. Затем поставил чашку на стол и чуть отклонился назад, как будто решал, стоит ли говорить.

— Кофе был горький, я плевался, а она говорила: «Сила не в том, чтобы тебе было всегда приятно и комфортно, а в том, чтобы терпеть то, что тебе не нравится и уметь притворяться. » — он на миг замолчал, потом добавил: — И настаивала на том, чтобы я запомнил вкус.

— Запомнил?

Он кивнул.

— Всё, что связано с ней — я помню. Даже если не хочу.

Я почувствовала, как его голос стал тише и мягче.

— Она растила меня после того, как убили моих родителей. Ты знаешь, в таких домах, как наш, любовь — это редкость. Воронов с младенчества учат, тренируют и ломают. А меня учила она. И это не всегда было легко.

Тонкие пальцы моей руки прошлись по краю чашки.

— А родители?

Он отвёл взгляд и посмотрел на реку.

— Политика, власть и война домов. Всё, из чего строится Антива. Их убрали с пути. Меня бы тоже, но Катарина… была быстрее.

Я долго молчала, потому что поняла: это не рассказ. Это прощание. Он говорит, потому что не может не говорить. Потому что если молчать дальше — память о ней сгорит.

— А Илларио? — тихо спросила я, когда он снова взял чашку, но так и не сделал глотка. — Его тоже растила Катарина?

Он усмехнулся, но не весело, а скорее с лёгкой горечью.

— Да. Его родители… тоже ушли слишком рано. Катарина взяла его под крыло, как и меня, но любимчиком был я. — Он сделал паузу, опустив взгляд на дрожащую в чашке рябь. — А это было не просто. С меня она требовала больше. Гораздо больше.

— А с него?

— Илларио был… свободнее. Прогуливал тренировки, гонялся за хорошенькими девушками, ошивался в казино, на балах. Всё, что могли предложить Вороны в мирные вечера — он пробовал.

— А ты? — спросила я, мягко и искренне улыбнувшись. — Гулял по девушкам?

Он ответил не сразу, и в этой тишине словно всё вокруг нас ожидало его весёлые и бурные воспоминания о юности.

— Я придерживался одного правила: чтобы получать от жизни больше, нужно и жить наслаждаясь. Но… — он качнул головой. — Моя жизнь и до Костницы никогда целиком не принадлежала мне.

— А теперь? — я посмотрела на него и чуть наклонилась вперёд. — Ты можешь уйти. Прямо сейчас. Туда, куда захочешь. Ты волен сам выбирать свою дорогу.

Он застыл, будто даже не рассматривал такой возможности. В его взгляде промелькнула растерянность, почти детская.

— Ты… — он тихо выдохнул. — Нет, я не хочу уходить. Ты помогла мне и я должен тебе. Вернее… я хочу помочь тебе.

Я не знала, о какой именно помощи он говорит. О той первой, на причале Минратоса, когда я ещё не была собой? Или о той, где мы выбрались из Костницы? Я хотела спросить его о том, помнит ли он меня в тот день, на причале Минратоса, но резко передумав, спросила о другом:

— А Тейя? Виаго?

Он снова улыбнулся, на этот раз теплее.

— Тейя… Катерина часто брала её с нами на тренировки. Говорила, что в ней есть острое чутьё, и не ошиблась. Благодаря Катерине, Тейя стала самым молодым Когтём Воронов. Самые сильные мужчины мира сего опасаются её… когтей. — усмехнулся Луканис, и продолжил. — А Виаго…

Он откинулся назад, глядя в небо над рекой.

— Он мастер-отравитель и Пятый Коготь, слегка одержимый ядами и вечной паранойей, что кто-нибудь попытается его отравить, — усмехнулся Луканис, покачав головой. — И, честно говоря, не уверен, насколько беспочвенна эта паранойя. Он ещё и бастард короля Антивы, что не отбивает от него повышенное внимание, так как здесь детям вне брака дают выбор: изгнание или Вороны. Виаго единственный из бастардов, кто выбрал второе.

Он сделал глоток кофе и, будто смакуя воспоминание, медленно продолжил:

— Мы подружились с ним на одном из балов. Эмиль Кортез, Четвёртый Коготь, подбросил ему в покои гадюку. В тот вечер Виаго увёл с бала особенно очаровательную девицу из Ферелдена в свои покои. Она, к слову, закричала так, что её было слышно по всему дворцу. — и сквозь смех добавил. — Назвал её, конечно, Эмиль — в честь того, кто пытался его убить. Иронично, не правда ли? Я про змею, если что. Виаго её оставил. До сих пор таскает с собой.

Я смеялась вместе с ним, не столько от веселья, а больше от ощущения, будто прожила с ним всю эту жизнь. А может и хотела прожить. Потому что своей у меня не было. Только чужая память, тело и голос.

— А ты? — спросил он, и взгляд его стал чуть внимательнее. — Откуда твой след?

Я резко замерла, губы сжались, воздух вокруг меня потяжелел, а взгляд зацепился сквозь плечо Луканиса. Тот храмовник, который сидел у дальнего столика, повернулся в мою сторону. Визуально он не отличался от сотни других, но я почувствовала как всё внутри сжалось. Как на секунду исчез звук и как время рассыпалось на осколки.

Шум реки был где-то далеко, а гул улиц слышался будто сквозь стену воды. Тени заведения, жар кофе, мягкость подушки на стуле под ладонью, всё исчезло и осталось только имя. Имя, вынырнувшее из прошлого, которое должно было быть не прошлым и не должно было замениться моим.

Серин.

Магия гудела под кожей, нервы натянулись, как струны, и ощущение холода накрыло меня. Холод прошёлся не по телу, а по всем костям. Холод темницы. Холод, в котором исчезает личность.

И я вспомнила.

*******

Руки все были в крови, на полу валялась каша, миска разбилась на кусочки, а вокруг звучал смех — липкий, рвущийся, словно он раздирает изнутри не только воздух, но и саму мою суть.

Сначала над моей головой прозвучал голос принадлежавший ученику. Он звучал грубо и высокомерно, но вслед за ним прозвучал второй — взрослый и тяжёлый. Храмовник. Его голос прошёлся по мне, как удар по позвоночнику:

— Свинья может и с пола поесть. Всё лучше, чем доллийская помойка, да, эльфийская дрянь?

Я медленно поднялась, шатаясь, чувствуя, как мокрые волосы, сбившиеся в спутанные пряди, прилипли к вискам, после того, как кто-то из учеников вылил на меня чашу воды, сдавленно хихикая, как будто это было смешно. Взгляд мой был опущен, вцепившись в пол, словно именно это ещё удерживало меня в сознании.

Машинально попытавшись стереть с платья брызги каши, я остановилась, увидев дрожь в собственных окровавленных руках. Она была не от страха, а от сдерживания, словно я пыталась подавить в себе огонь, который не хотела выпускать, но он уже не подчинялся.

Храмовник громко рассмеялся мне прямо в лицо, словно моя дрожь ему показалась слабостью и страхом, приведя в неописуемый восторг. Он ударил меня ладонью по лицу и я снова упала на пол, возле разбитой миски, уперевшись руками прямо на осколки. И в этот момент, в самой глубине груди, что-то сорвалось с цепи.

С моих губ не сорвалось ни слова и ни звука, сама магия кричала за меня. Она рванулась наружу, неумолимо и яростно. Первый взрывной удар отбросил храмовника через стол. Волны магии прошлись по залу, сминая, ломая, опрокидывая. Столы летели к стенам, посуда взрывалась в воздухе, словно сотни искр, и каждый осколок находил себе цель.

Я не помню, как встала и не помню, как волны магии перестали исходить от меня, помню лишь темницу, ритуал подавления магии, глухую и вязкую боль в голове. Чёрные круги под глазами от бессонных ночей на грани сумасшествия. Никто не пришёл на помощь. Никто не говорил со мной. Никто не держал за руку, чтобы я могла пережить это.

Слёзы стекали по моему лицу. Тогда и сейчас. Я чувствовала эти слёзы одновременно, будто жили они в двух местах сразу. Там, в темнице, и здесь, где я сидела напротив Луканиса. И, может быть, именно это чувство, эта разорванность, эта двоичность боли, вырвало меня из отчаяния, которое чувствовала не только Серин… но теперь и я.

*******

Первое, что я ощутила в реальности — пальцы осторожно касающиеся моей кожи, и затем голос, как сквозь толщу воды произнёс:

— Рук… Рук, посмотри на меня.

Я моргнула и воздух хлынул в лёгкие, как вода после долгого погружения. Звук вернулся, как и запах кофе. Шелест платья за соседним столиком первое, что я услышала отчётливо.

— Я… — прошептала я, и голос дрогнул, как будто губы ещё принадлежали той, другой. — Я вспомнила.

Он не двинулся с места и не торопил меня, только смотрел и ждал.

— Круг. Храмовников. Подавление магии. — слова выливались из меня потоком и заплетались между собой.  — Я тогда не удержала себя. Я не хотела… но я сорвалась. Они унижали, били и смеялись надо мной… над Серин. Один скинул мою еду на пол, сказав, что для такой, как я, и это слишком изысканно. И…

Я сглотнула, руки сжались, впившись ногтями в ладонь.

— Меня заперли. Без магии, без света, без права голоса. — моё дыхание стало короче. — Никто не приходил за мной и я думала, что сломаюсь.

Тишина между нами не была обычной тишиной, в ней ощущалось понимание, которому не требовались слова. Он не задавал вопросов, не перебивал и только внимал — как тень, как щит, как тот, кто не отвернётся.

— Первый раз я услышала его на Испытании в Круге, — сказала я, медленно, будто вспоминая не момент, а заново проживая его. — И ждала появление демона. Так меня учили и так должно было быть. Только демон не пришёл, а вместо него появилась тень в зеркале. И когда я подошла к зеркалу появился голос. Не человеческий и не демонический, просто как… присутствие, понимаешь? Он говорил не словами, а дыханием, будто сквозь кожу. Сказал, что я не их, что я — напоминание. Тень тех, кто знал его имя. И что моё имя ждёт, когда я его вспомню.

Взгляд машинально упал на мои пальцы, как тогда, когда лёд покрыл их в Тени.

— Я не испугалась. Не потому что была храброй, а просто… впервые почувствовала, что кто-то смотрит на меня не с угрозой, а с ожиданием.

Боль в плече возникла внезапно и я машинально, почти с благоговением коснулась шва под еще присутствующей повязкой.

— И я помню как добежала до рощи. Скрытой, как будто магия её прятала. И за мной гнались храмовники. Один ранил меня… вот сюда. — Пальцы надавили чуть сильнее, чувствуя под кожей ту самую точку, что отозвалась очередной болью. — Я зашила рану сама как смогла. Я знала, что умираю. Села под дерево и ждала… конца.

И скорее выдохнув следующие слова, чем произнеся их, я сказала:

— Тогда я достала кулон. Ворон. Мама подарила его мне, когда мне было шесть. Сказала, если я когда-нибудь останусь одна… он придёт.

Я посмотрела на него и впервые за всё это время наши взгляды пересеклись.

— И он пришёл.

В наступившей тишине было облегчение. Как будто, произнеся эти слова, я дала место её боли в себе. Не чтобы сделать её своей, а чтобы напомнить: она была услышана. И больше не была одна.

— Что они с тобой сделали… — тихо выругался Луканис и провёл рукой по своему лицу, будто хотел стереть что-то невидимое. Возможно отклик моих и своих воспоминаний, в которых мы оба провели в заточении.

Плечи его едва заметно дрогнули, и он скорее прорычал, чем сказал эти слова:

— Они бы все сдохли, если бы я был рядом.

Замолчав на миг, будто хотел сказать что-то ещё, но он не позволил себе этого сделать, и просто сжал руку в кулак так, что побелели костяшки, а пальцы дрогнули.

— И если хоть один из них ещё жив… — наконец произнёс он и продолжил сквозь стиснутые зубы. — Скажи только слово. И они будут мертвы.

*******

Мы молчали ещё долго. Он пил кофе, а я просто пыталась вернуть своё душевное равновесие обратно. С каждым вдохом боль в плече отступала, словно разложившись по углам и стала частью фона. Она не исчезла, а просто дала место другому. Мягкой усталости, теплу и принятию.