Глава 7. Демон Вирантиума (2/2)

След крови вёл дальше. Не буквальный — нет, не полоска по полу, не дорожка пятен, а тонкое, почти неуловимое ощущение силы, проложившей себе дорогу сквозь древние залы.

Когда мы дошли до одной из камер, я остановилась. Дверь была выломана, цепи разорваны, заклинания печатей трещали в воздухе последними отблесками сил, тщетно пытаясь удержать то, что давно вырвалось. Внутри было пусто, лишь разорванные оковы, кровь на стенах, глубокие вмятины там, где плоть сталкивалась с камнем в попытке разрушить всё, что держало. Я сжала зубы. Тот, кого держали здесь, ушёл сам. Не убежал, не сбежал, а вырвался. И возможно был ещё здесь и шёл впереди нас.

Мы продолжили путь, и тишина становилась иной — натянутой, вибрирующей, наполненной ожиданием, как натянутый канат под тяжестью падающего тела.

Нэв резко вытянула руку, преграждая мне путь. Её ладонь легла мне на плечо — лёгким, но твёрдым жестом. Взгляд — сосредоточенный, внимательный. Мы ушли вглубь храма и в ближайшем зале услышали голоса. Подойдя еще ближе, я пригнулась к щели между осевшими колоннами. Сквозь колеблющийся свет я различила культистов. Троих. Один держался за рану, другой шептал проклятия, третий сжимал кинжал, ещё капающий кровью. Перед ними стоял маг, чьё лицо было перекошено гневом, и он сыпал фразы, как удары плетью.

— Кто снял заклятие крови?! Он не мог сбежать — он был закован! Он был сдержан магией крови!

— Мы… не знаем, — дрожащим голосом выдавил один из венатори. — Демон… он… вырвался…

Кивнув Нэв, я уже чувствовала как магия нарастает под кожей, искрит в пальцах, обжигает ладони. Ещё секунда и я выпущу заклинание в того самого орущего мага, но в следующий момент — всё изменилось.

Сначала зал осветила фиолетовая вспышка. Но это была вспышка не света, а смерти. Глухой хрип прозвучал в пространстве отбиваясь эхом в моей голове, будто воздух разрезали ножом. Один из венатори повалился, как марионетка, которой перерезали нити. Его грудь расползлась багровым, словно тело раскрылось изнутри — быстро, точно, бесшумно. Второй успел обернуться, но только чтобы встретить смерть: нечто пронеслось над ним — быстро, как демон вырвавшийся из Тени, и вспышкой разрубило ему горло. Лезвие сверкнуло и исчезло. Его кровь даже не успела коснуться пола, как враг уже был мёртв.

И тогда я увидела его.

Он появился, как буря — без предупреждения, без звука, без права на пощаду. Из Тени вынырнул высокий силуэт, словно вырезанный из самой ночи, его кожа — как выжженный шёлк, доспех — тёмное зеркало, отражающее только страх врагов, а за спиной — крылья. Пурпурные, мерцающие, пульсирующие магией, как будто в каждом взмахе — вспышка гнева, а в каждом изгибе — крик боли поверженных венатори. В его руках были два клинка. Один был темнее крови, с которой он сливался, как с родной стихией, а другой — сверкал сталью и пурпурным светом, как раскалённая молния, готовая ударить.

Я застыла и вдох застрял в горле, а зов прекратился. Как только я увидела его… Зов исчез. А он просто шёл. Медленно и бесшумно. И всё вокруг будто отступало, пространство — отодвигалось, воздух — замирал. Его шагов не было слышно, но я чувствовала каждый из них. Под кожей. В позвоночнике. В сердце. Как если бы сама земля затаила дыхание под его ногами.

И тут один из оставшихся фанатиков сорвался с места, закричал и рванулся на него, словно в безумии, как те, кто не боится смерти, потому что уже не чувствует боли.

Я отреагировала первой. Молния сорвалась с ладони — хищная, точно наведённая. Она прожгла воздух и ударила в грудь венатори. Тот рухнул, даже не издав звука, тело забилось в конвульсиях и затихло.

И только тогда он посмотрел на меня. Тёмно-карие, глубокие, тревожные глаза впились в мой взгляд. В них отражался не гнев, не власть, не безумие, а что-то другое, то, что держит за горло тише любого крика. И в этот миг всё внутри меня будто провалилось, не обрушилось, а именно рухнуло, как если бы под ногами вдруг исчезло дно, потому что я уже видела этот взгляд, когда держала посох, когда пальцы сжались на древке, когда смотрела на тлеющие в глазницах ворона языки мягкого зелёного света, исходившего из кристалла, и в самой глубине увидела этот взгляд.

Я знаю… знала этот взгляд! Но я не могу вспомнить… кто он? Почему, когда я смотрю в его глаза, боль становится такой острой, будто меня не ударили, а вырвали часть, которую я даже не знала, что потеряла? И всё же я не могу его вспомнить… И от этого боль становится только сильнее…

Его тяжёлый взгляд внимательно наблюдал за мной, словно мир вокруг всё ещё двигался, но между нами — застыл. В его взгляде не были ни страха, ни удивления, только… осознание. И что-то ещё. Что-то невыносимо личное. Словно мир, который слишком надолго забыл о нём, вдруг напомнил о его существовании. Как если бы тот Зов, что привёл меня сюда, ожил в этих глазах и растаял вокруг меня.

Он не двигался. Стоял, как высеченный из камня, весь напряжённый в тяжёлой, неестественной тишине, которая вибрировала в зале вместе с дрожащими тенями на стенах, смотрел на нас, как зверь, что слишком долго провёл в клетке, чтобы верить на слово, чтобы верить взгляду, чтобы верить хоть чему-то.

Я чувствовала, как Нэв рядом со мной напряглась, как её пальцы сжались на рукояти посоха, как дыхание стало чуть короче, но я подняла руку, медленно, без угрозы, жестом, в котором была только просьба довериться.

Он продолжал смотреть на меня. Не на Нэв. На меня.

И я поняла, что в этом взгляде, тяжёлом, как камни на груди, нет слепой ярости, нет желания броситься вперёд, разорвать, убить, нет, там было что-то другое, странное, древнее, как если бы в его крови тоже что-то отзывалось на меня.

Я сделала медленный шаг вперёд и он сразу напрягся, как хищник перед прыжком, но не бросился. Когда я остановилась на расстоянии трёх шагов, его тяжёлое дыхание стало отчетливо слышно. Как у того, кто борется — с яростью, с собой, с тем, что шевелится в глубине души.

Он склонил голову чуть вбок, как будто что-то внутри него изучало меня, прикидывало, взвешивало, решало, достойна ли я его доверия.

— Кто ты? — голос его был хриплым, словно заросло слоями времени, голосом того, кто давно разучился спрашивать, но всё ещё умел требовать ответы.

Я коротко выдохнула:

— Рук.

Его взгляд на миг стал глубже. Как будто в этом коротком слове он услышал не звук, а эхо старого клятвенного обещания, о котором я не знала.

Он сделал шаг ко мне и я почувствовала, как напряжение Нэв за спиной стало почти осязаемым, но не обернулась. Я знала — этот миг был только между нами.

— Ты не из венатори, — сказал он, скорее утверждая, чем спрашивая, и в его голосе было что-то странное, словно он всё ещё искал в себе остатки веры, которые позволили бы ему поверить хоть во что-то.

— Нет, — ответила я, не отводя взгляда.

— Тогда зачем ты здесь?

И в этом вопросе было не требование, не угроза, а что-то более глубокое, почти отчаянное, словно он боялся, что ответа не будет, что мир снова обернётся пустотой.

Я замерла, чувствуя, как слова рождаются сами.

— За тобой.

Он моргнул, тяжело, медленно, как зверь, которому ударили в самое сердце, не болью, а воспоминанием о том, что когда-то он тоже мог верить в спасение. Тишину нарушил ещё один шаг в мою сторону, и я почувствовала, как воздух между нами натянулся, дрожащий, как тетива. Он был выше меня. Сильнее. Опаснее. И всё же я не отступила.

И в его глазах, за всполохами той силы, что рвалась сквозь кожу, я увидела не только ярость, а надежду. Сломанную и изорванную, но всё ещё живую.

Он не двигался, не отводил взгляда, стоял в этой жужжащей тишине, пропитанной тяжестью затхлого воздуха и старой магии, стоял так, словно любое слово, любое движение могли стать последним в череде предательств, и я ждала, не торопя, не нарушая тонкую ткань момента, не вторгаясь в ту хрупкую границу, за которой могла начаться новая битва.

Когда он заговорил, голос его был хриплым, словно вырывался из самых глубин сломанного тела, и каждое слово давалось ему так, будто за ними стояли годы молчания и боли.

— Я не могу уйти.

Я не шелохнулась. Не потому что боялась, а наоборот, потому что чувствовала, как этот страх сливается с его, как будто между нами вдруг открылась трещина, ведущая в одно и то же место: туда, где боль — не враг, а прирученный зверь.

Он отвернулся, как будто не мог выдержать даже этих собственных слов, и в этом движении плеч было что-то непозволительно открытое, будто бы он позволил мне взглянуть туда, где внутри него ещё оставался человек.

— Моя кровь… всё ещё здесь.

Слова падали в зал, как камни в чёрную воду, не оставляя всплесков, но уходя глубоко. И в этот момент я поняла — не разумом, не логикой, а той частью себя, которая знала, каково это: быть запертым в теле, в клятве, в том, что сделали с тобой другие. Я не сочувствовала, а просто узнала в нём — себя. В его ярости — мою. В его цепях — отголоски своего прошлого, которое ещё не успело всплыть на поверхность, но уже пыталось пробиться в мои мысли.

Он продолжал говорить — глухо, с надрывом:

— Они забирали мою кровь, — продолжил он, срываясь на глухие паузы, как будто сам вкус слов был ему отвратителен, — запечатали её тут, и используют, когда я… сопротивляюсь. Если я уйду сейчас, они смогут снова схватить меня, снова использовать, снова вытянуть всё, что… во мне. И Каливан. Он моя цель, мой контракт, данный мне до заключения сюда. Он здесь. А Вороны всегда выполняют свои контракты.

— Значит, — сказала я, и голос мой был тёплым, но твёрдым, — мы найдём кровь и твою цель.

Он посмотрел на меня — долго, тяжело, как человек, которому слишком часто лгали в глаза, которому слишком часто обещали свободу лишь для того, чтобы затянуть петлю туже.

Нэв за моей спиной не проронила ни слова, я чувствовала её напряжение, её готовность действовать, если понадобится, но всё это было только фоном, потому что сейчас в этом зале существовали только он и я, только этот хрупкий момент выбора.

— Сначала кровь. Как мы найдём её? — продолжила я, не нарушая тяжести момента ни нетерпением, ни приказом.

Он провёл рукой по запястью, там, где сквозь остатки высохшей крови проступали тонкие линии старых шрамов.

— В хранилище, которое находится ниже. — произнёс он глухо, — Я чувствую её…

Встряхнув пальцами и избавляясь от остатков магии, которая всё ещё горела лёгким эхом под кожей, я коротко и твёрдо кивнула ему.

— Веди, — сказала я, голосом, который не терпел возражений, голосом, который сам удивил меня своей уверенностью.

Он прищурился, будто что-то проверяя внутри себя, словно взвешивая каждую нашу тень, каждое слово, каждое движение.

— Веди? — переспросил он медленно, с ноткой насмешки, в которой таилась боль. — Почему вы вообще помогаете мне? Вы — маги. Я убиваю магов. У меня… история с этим. Они меня не спасают. Они меня боятся. Вы хоть знаете, кто я?

Я хотела ответить — что-то простое, твёрдое, честное, но застыла. И тогда Нэв, не отводя взгляда, легко, почти лениво, сказала:

— Демон Вирантиума, — в её голосе не было ни страха, ни преклонения, только сухая осведомлённость. — Убийца магов. Знаменитый Антиванский Ворон, которого боятся все, кто связан с Тенью.

Он впервые усмехнулся, и это была не ухмылка хищника, не жестокая насмешка, а почти человеческая, на миг ослабляющая черты, делая их менее резкими. Я поймала себя на том, что просто смотрю на эту ухмылку, как будто это был не тот самый, что только недавно рвал врагов на части, а кто-то… живой и не такой опасный.

— Можно просто Луканис, — произнёс он, и голос его заскользил, как лезвие по горлу. — Те, кто приходит на помощь, получают такую привилегию.

Я задержала на нём взгляд, но не ответила. Внутри что-то сдвинулось — не страх, не злость, а… произошёл сбой. Я не понимала, почему он говорит так, будто мы знакомы. Почему его голос — как эхо чего-то, что я уже слышала. Почему его взгляд — как крюк, цепляющий не разум, а воспоминание, которого нет.

Вдруг мой взгляд зацепился за движение, которое я раньше не замечала. Пространство вокруг дрогнуло, как кожа, под которой вот-вот рванёт вена. Барьер, что должен был сдерживать давление и толщу воды — дал первую трещину. Из неё тянулась солёная вода, почему-то отдающая запахом гнили.

И тогда я резко дёрнула плечом, будто этим движением могла оттолкнуть и растерянность, и чувство, что время утекает, как песок сквозь пальцы.

— Прекрасно, — сказала я жёстко, — думаю, нам стоит поторопиться. Найти твою кровь. Закончить контракт. Я вся пропахла рыбой, и эта вода, что просачивается через барьер… — я скосила взгляд на стены, где в трещинах дрожали потоки воды, — ты уверен, что он выдержит? Хочу выбраться отсюда, пока ещё можно дышать чем-то, кроме гнили. И вообще дышать.

Он опять усмехнулся, повернулся к Нэв и спросил, почти шутливо:

— Она всегда так ворчит?

Нэв фыркнула, скрестив руки на груди.

— Обычно нет, — с тенью усмешки сказала она. — Это, пожалуй, самое многословное, что я слышала от неё. Ты произвёл впечатление. Ты… или эта тюрьма.

Я не ответила. Да, я не любила слова. Они слишком часто ничего не значили. Действия значили больше. Но в этом месте, среди этих камней, рядом с этим человеком, вытягивались наружу эмоции, которые я старалась прятать глубже, старалась не замечать. Он был… живым. Слишком живым. И потому — опасным. А ещё именно Зов привёл меня к нему.

Я прошла мимо него, в сторону, где был единственный проход, кроме того, через который мы попали в этот зал.

— Мы идём? — бросила я через плечо, не оборачиваясь. — Или ты предпочитаешь поболтать ещё немного о моей ворчливости, пока барьер окончательно не рухнет? И, напомни, кого мы ищем, помимо крови?

Он качнул головой, и на миг в его глазах, тёмных, чуть тронутых пурпурным отсветом, сверкнула ярость, но не к нам, а к тому, кто держал его тут всё это время.

— Каливан, — произнёс он. — Он мой контракт. И он умрёт.