Глава 5. Сердце под завесой (1/2)

«Я знал многих магов, что жертвовали всем ради силы. Но она пожертвовала силой ради нас. Слишком благородно для Тевинтера, не правда ли?» — из дневниковых записей Дориана Павуса, сделанных вскоре после побега из Минратоса.

Минратос шептал нам вслед. Не голосами стражников, не криками торговцев, не хрипом птиц, а стенами, камнями, дыханием каналов, что гнили под улицами веками — медленным, вязким, предательским.

Мы шли быстро, не переговариваясь лишний раз, как единая тень, скользящая сквозь чужой и равнодушный сон.

Варрик шёл первым, как всегда, выбирая путь интуицией того, кто слишком хорошо знает города, которые ненавидят своих детей. Хардинг шла за ним, короткими лёгкими шагами, держа руку так, чтобы быстро достать лук. Нэв — тенью, бесшумной и внимательной, каждый её шаг был не бегством, а подготовкой к удару, а Дориан рядом со мной — с той особой прямой гордостью в осанке, которую не способна согнуть даже угроза гибели.

Я чувствовала их всех. И каждую тень в этом городе, что тянулась к нам и которая шевелилась на границе моего взгляда.

Мы добрались до нужного места незаметно, благодаря Нэв. Проход в чёрный рынок был замаскирован под обычный винный склад, заколоченные двери, потускневшая вывеска, запах старой древесины, но стоило Нэв постучать особым ритмом — два коротких, один длинный, пауза, — как дверь открылась.

Мы аккуратно вошли в проход, который был слишком узким. Стены сжимали нас с двух сторон, как края раны, и воздух там был вязкий, тяжёлый, пахнущий сырой землёй и чем-то более тонким — магией, затхлой и беспокойной.

Когда коридор распахнулся в тёмное нутро Чёрного рынка, на мгновение показалось, что мы соскользнули с поверхности мира в его гниющий костяк. Он жил, гудел, шевелился, перетекал от тела к телу, от крика к шёпоту, от сделки к предательству. Торговцы стояли за прилавками, но никто не выкрикивал товары. Покупатели двигались медленно, оценивающе. Здесь никто не искал друзей, только выгоду. Или смерть.

Но стоило нам сделать ещё два шага, как дорогу перегородили. Трое охранников, высоких и закутанных в чёрные плащи, лица скрыты под полумасками, на кожаных наплечниках — знаки Чёрного рынка: резные узоры, напоминающие переплетение лириумных жил.

Один протянул руку в коротком и требовательном жесте. Дориан вышел вперёд спокойно, с той самой безупречной уверенностью в каждом движении, которую не учишь, а с которой рождаешься.

Он раскрыл кожаную сумку, висевшую у него на плече, и достал оттуда нечто, что сразу заставило замолчать ближайших торговцев. Чёрная маска, гладкая, словно высеченная из обсидиана, с длинным, изогнутым клювом и без единого отверстия для глаз. Лишь по краю были вырезанные, почти стертые, символы, похожие то ли на следы рун, то ли на следы от застарелой крови впаянной с помощью кинжала.

— Призрачный Круг, — пробормотал кто-то. — Или Чёрный Двор. Смотря с какой стороны ты входишь.

Стражи переглянулись. Один сделал движение рукой и на ладони вспыхнуло быстрое, резкое заклинание распознавания, от которого по поверхности артефакта прошёл зелёный свет. Страж коротко и резко кивнул.

— Торговцы, — бросил он за спину, будто ставя нас на невидимый счёт.

Другой жестом указал вглубь рынка, туда, где подиумы собирали вокруг себя глухие и цепкие взгляды. Мы прошли не ускоряясь и не оглядываясь. Пыль лежала между камней, как налёт старой памяти. Воздух был густой, как если бы сам рынок слушал и не одобрял наше присутствие тут.

Я шла рядом с Дорианом и только теперь почувствовала. Маска, которую он извлёк из сумки, словно тянулась ко мне. Не резко и не агрессивно, но… ощутимо. Как зацепившаяся за кожу паутина. Лёгкое напряжение в пальцах прошло едва уловимой волной и ушло куда-то вглубь синапсов.

— Что за демонская штука? — прошептала я, обращаясь не к кому-то конкретно, а в пустоту, — Как я её не почувствовала раньше? Хотя шла рядом с ним весь путь…

Нэв приблизилась сзади, чуть пригнувшись, чтобы нас никто не услышал:

— Это что, был… настоящий артефакт? Я думала, ты сказал, что это подделка.

Дориан даже не повернулся. Его голос был лёгким, почти ленивым, но с тем особым оттенком, в котором слышно удовольствие от полуправды:

— Я сказал это в таверне. Чтобы не привлекать внимание, когда за соседним столом сидели трое подозрительно молчаливых представителей Нитей и один, слишком громко смеющийся, магистр.

Он сделал вид, что поправил воротник, но в этом движении было больше удовлетворения, чем необходимости.

— А теперь, полагаю, всё внимание точно падёт на нас, — пробормотал Варрик, переглянувшись со мной, — Стражи молча пропустили, зелёный огонёк подпрыгнул… Весь рынок теперь знает, у кого маска. Поздравляю. Твоя элегантность снова сработала.

— После того, как мы украдём идол, заражённый красным лириумом, Варрик, — отозвался Дориан с лёгкой, почти светской усталостью в голосе, — поверь, маска — последнее, на что здесь обратят внимание.

Он бросил взгляд через плечо и добавил, чуть тише, но уже без улыбки:

— А если кто-то обратит… возможно, он как раз тот, кто мне нужен.

Дориан снова закинул сумку за плечо, и только тогда я поняла почему не чувствовала эту маску ранее. Сумка. Возможно, она была зачарована и блокировала её влияние. Удобно.

Я держалась на полшага позади Дориана, рука скользила вдоль кинжала, каждая мышца готова сорваться в движение, но никто не остановил нас. Торговцы стояли за прилавками, покупатели шептались в углах, и магия, таившаяся в воздухе, была такой густой, что казалась почти осязаемой.

Варрик и Хардинг незаметно отступили к северной стороне рынка, вливаясь в поток воров и скупщиков оружия. Нэв растворилась среди торговцев алхимическими порошками и ядами. А мы с Дорианом двигались к центру.

И тогда я увидела его. Красная вспышка в центре зала, сердце забытого зверя, что никогда не должен был дышать вновь, окружённый венатори, стоящих так плотно, что каждый их шаг казался частью заклинания, каждый их жест был продолжением барьера, который держал идол в плену, и я знала, что стоит мне двинуться сейчас — всё рухнет и у нас не останется даже шанса.

Я остановилась у ближайшей лавки, делая вид, что осматриваю товар. Дориан последовал моему примеру, но мы то и дело бросали короткий взгляд на идол. Взяв в руки какой-то артефакт и коротко уточняя у торговца его ценность, я позволяла магии вокруг меня течь и накапливаться, позволяла взгляду скользить по венатори, запоминая их позиции, их дыхание, словно я не просто видела их, а вплеталась в их движения, подстраивалась под ритм их сердец.

Идол дышал. Красный лириум внутри него не просто светился — он жил, растягивая время между ударами нашего сердца, между ударами света и тени. И чем дольше я смотрела, тем сильнее чувствовала, как он меня зовёт.

Варрик, давай... сейчас. Отвлеките их. Пока ещё можно. Пока они не увидели, не поняли и не подняли тревогу.

И словно они услышали меня. Взрыв прозвучал ещё до того, как я почувствовала его. Он пришёл не грохотом, не раскатом грома, а как сдавленный стон, рванувшийся откуда-то из глубины зала, из-за спины, оттуда, где должны были быть Варрик, Хардинг, Нэв.

Я почувствовала, как магия в зале дрогнула. Как один из венатори, стоящих ближе всего к пьедесталу, резко обернулся, вскинув руку, чувствуя, что где-то на другом краю рынка что-то треснуло. И как маги на мгновение сбились в ритме, их заклинания дрогнули, будто тонкие нити, которые натянули слишком резко.

Обернувшись к Дориану, я встретилась с его коротким и тяжёлым взглядом, полным того понимания, которое не нужно было произносить. Он был готов. Я была готова. Ещё секунда… вдох, и мы рванёмся вперёд, туда, где красный лириум уже звал, уже бился под кожей, уже рвал магию на волокна.

Я сделала всего один шаг и тогда мир снова сжался. Не от звука и не от взрыва, а от чего-то другого. Тени в зале дрогнули и в этом дрожании, в этой неправильной складке пространства я почувствовала, как что-то проникло на рынок с той же целью, что и мы.

Повернув голову в ту сторону, куда уже смотрел Дориан, я увидела их. Они выплыли из темноты, как если бы сама Завеса отступила перед ними. Первая шла женщина — блондинка, высокая, прямая, с лицом, которое не знало ни страха, ни жалости, только ту тяжесть, что остаётся после слишком долгих битв, слишком многих решений, от которых не было дороги обратно.

Её движения были точны, скупы, как удары меча, и в каждом её шаге звучало не желание сражаться, а уверенность в том, что она уже победила, даже если мир об этом ещё не знает.

Рядом с ней шла крупная фигура — широкоплечая, тяжёлая, с походкой той, кто не просто несёт силу, а является этой силой, шаг за шагом утверждая своё право на каждую пядь земли.

Следом за ними двигался мужчина — наёмник или охотник, сжимающий кулаки так, словно только этим сдерживал желание разорвать пространство между нами. Его тело было напряжено до предела, и в его взгляде не было страха — только голод, только тихое ожидание приказа.

За ним шла молодая женщина-маг, лёгкая, словно тронутая ветром, но магия над её кожей свивалась серебристыми нитями, готовая взорваться в любую секунду.

И последняя. Та, что держалась чуть в стороне, не в рядах и не за спиной. Её движения были другими — лёгкими, почти скользящими, а шаги были слишком неприметными, чтобы быть случайными. В её глазах не было гнева, как у остальных, только насмешка того, кто уже сделал свой выбор и просто ждёт, когда он принесёт свои плоды.

Идол звенел между нами, натягивая пространство, стягивая дыхание, вытягивая нервы в тонкую нить, готовую лопнуть от одного взгляда.

Я напряглась, чувствуя, как Дориан рядом замер, сжал пальцы на древке посоха, и как моё собственное тело готовится к тому, что будет дальше, к тому, что уже идёт, медленно, тяжело, неотвратимо.

Первая женщина, та, что вела остальных, остановилась в нескольких шагах от пьедестала и её взгляд нашёл мой. Не взгляд врага, но и не взгляд союзника. Взгляд того, кто стоит на краю той же самой бездны.

Она остановилась в нескольких шагах от меня, и в этом остановленном движении было больше угрозы, чем в любом взмахе меча, больше напряжения, чем в любой обнажённой магии, потому что между нами — в пустоте, в тяжёлом воздухе, в звенящей тишине — стоял не идол, не цель, не власть, а дорога, которую каждая из нас выбрала, и я чувствовала, как эта дорога натягивается между нами, как старая верёвка на краю обрыва, готовая оборваться, если кто-то сделает хоть одно лишнее движение.

Блондинка смотрела на меня, спокойно, ровно, без страха и без высокомерия, как смотрят только те, кто слишком много раз выбирал не жизнь, а необходимость, и в её взгляде я видела не вызов — видела понимание, что времени на компромисс больше нет.

Её голос, когда он прозвучал, был глухим, твёрдым, лишённым той лишней ярости, что истощает слабых:

— Уйди.

Слово легло в пространство между нами, как камень в воду, разбивая молчание на рваные круги напряжения.

Но я не отступила. Наоборот, сделала шаг вперёд, позволив взгляду держать её взгляд, позволив воздуху натянуться вокруг нас, позволив каждому, кто стоял на этой площади, почувствовать: ни одна из нас не отступит.

— Отлично. Теперь у нас ещё и ты, — выдохнула я. — Отойди. Пока это всё, что я прошу.

Её губы дрогнули в тени усмешки, такой сухой, что от неё веяло пеплом сгоревших надежд:

— И ты думаешь, что я… послушаюсь?

Я качнула головой и устало выдохнула ответ:

— Думаю… мне всё равно.

Сам воздух сжимался между нами, дрожащий, плотный, как перед разрядом молнии. Магия искрилась в глубине взгляда, и обе стороны знали: одно неверное слово, и этот рынок станет полем боя. Её глаза сузились, и я видела, как в ней борется то же самое, что рвало меня изнутри: страх не успеть и ошибиться.

Но прежде чем она успела сказать что-то ещё, прежде чем мы успели сделать ещё один шаг, я почувствовала как пространство сдвинулось вокруг нас. И причина этого стояла не напротив меня.

Он не появился из ниоткуда. Он уже был здесь. Я обернулась не потому, что услышала его, а потому что невозможно было не почувствовать, как магия сгустилась вокруг нас и потянулась к нему.

Солас.

Он шагнул из темноты не торопясь, без угроз и ненужных жестов. Как тот, кто не нуждается в демонстрации силы, потому что сама его тень была тяжелее любого оружия. Его лицо было спокойным, лишённым всякой ярости, демонстрируя только неизбежность. Тишина шла за ним, как вода за тонущим.

Венатори расступились перед ним без приказа. Не из страха, а словно что-то в его походке не допускало сопротивления. Маги опустили руки, и заклинания, готовые сорваться с пальцев, рассыпались, как пепел на ветру. А дальше, в глубине Чёрного Рынка, застыл сам воздух: торговцы, покупатели, глашатаи, воры и наёмники — все, кто привык не замечать чужую смерть и не вмешиваться в чужие дела, теперь смотрели внимательно над разворачивающейся катастрофой.

Фен’Харел не смотрел на нас. Пока нет. Он смотрел на идол и тот ответил ему — дрожью, красным дыханием, вспышкой живой боли, что прокатилась по залу, и я почувствовала, как собственная магия внутри меня судорожно вздрогнула, как кровь стянулась ледяным кольцом, потому что сама Завеса дрожала под его шагами.

И в этом дрожании, в этой остановке мира, я знала: ничего из того, что мы планировали, ничего из того, на что рассчитывали — войти первыми, забрать идол, исчезнуть незамеченными, больше не имеет значения. Теперь всё стало проще. Целью был теперь не идол, а выживание. Или, если очень повезёт… всё же успеть забрать этот демонический кусок проблем.

Все в зале затаились. Все… кроме одной. Пока Солас смотрел на идол, пока венатори держались в дрожащем оцепенении, пока магия, натянутая до предела, вибрировала в воздухе, словно ждала команды, одна фигура двигалась иначе. Тихо, без чужих приказов… по собственной воле.

Я увидела её — ту самую, что с самого начала держалась чуть в стороне, не потому что боялась, а потому что не нуждалась в поддержке. В её шагах было что-то… слишком уверенное. Не осторожное, не выверенное, а именно уверенное. Так не ходят те, кто пришёл с командой и ещё не знает, чем всё закончится.

Она выскользнула вперёд, тихим движением, которое не заметили те, кто стоял ближе, движением, которое было таким естественным, что мир словно не сразу осознал предательство, пока оно не перерезало воздух кинжалом.

Я увидела, как её рука скользнула к поясу, как лезвие мелькнуло в её пальцах, короткое, тусклое, как тень и как один из её спутников, тот самый наёмник с голодным взглядом, повернулся к ней и не успел ответить.

Удар был быстрым, без крика и особого рывка, просто движение — ровное, точное, лишённое ненависти. И кровь. Тёмная и густая, хлынувшая на камни пола, впитываясь в потрескавшийся камень, оставляя на нём след, который не смоет ни один дождь и ни одно заклинание.

Тот, кто был их щитом, осел на колени, его глаза расширились от удивления, от непонимания и от осознания, что мир предал его прежде, чем он успел поднять меч.

И тогда тишина в зале раскололась. Я увидела, как маги вздрогнули, как высокая женщина рванулась вперёд, но остановилась, словно что-то, более сильное, чем страх, приковало её к месту.

Я почувствовала, как дрогнула Завеса и как Солас впервые перевёл взгляд. Не на нас. На неё. На предательницу. И в этом взгляде не было удивления, только молчаливая констатация факта. Как будто он всегда знал и всё это было лишь вопросом времени.

Солас медленно поднял руку и в этот миг, прежде чем магия взорвалась,

прежде чем Завеса задрожала, я почувствовала это. Каждая жила, каждая прожилка магии, что пульсировала внутри меня, откликаясь на дрожь мира, почувствовала, как волна силы собирается в его ладони, как сама ткань реальности собирается сомкнуться вокруг нас, как дыхание становится предательски лёгким перед ударом.

— ЛОЖИСЬ! — закричала я всем, кто мог услышать.

Голос вырвался из горла не как команда, а как рык жизни, как попытка сорвать смерть с её пути. И в этот миг, пока кто-то ещё успевал услышать, кто-то упасть, кто-то зажмуриться, удар нашёл свою цель.

Девушка-маг — та, что стояла ближе всех, та, в ком магия дрожала на коже, — на миг застыла. На один, долгий, беззвучный удар сердца. Её глаза расширились, а губы дрогнули, как будто она хотела что-то сказать, но голос застрял в горле вместе с дыханием. И в следующий миг её кожа побелела, треснула, как под лезвием инея. Я видела, как её тело начало крошиться, как тонкая сеть трещин расползлась от виска к щеке, от ключицы к ладоням, и, прежде чем она успела упасть, она стала камнем.

Мир вокруг застыл в этом мгновении между жизнью и бездной. И я знала — следующими могли быть мы.

Я рванулась вперёд, не осознавая, что кричу ещё раз, не слыша собственного голоса сквозь звон крови в ушах, сквозь треск рушащейся Завесы, и увидела, как Дориан, стоявший ближе всех к идолу, бросился к пьедесталу. Он потянулся к нему и пальцы почти схватили основание. Почти.

Магия Соласа врезалась в него так резко, что тело выгнулось от силы, а пальцы разжались и отпустили идол. Магия в его венах захлебнулась под чужим натиском. Дориан упал на колени, стиснув зубы, его крик был коротким, как треск ломающейся кости. И в момент, когда он осел на землю, я бросилась к нему.

Но, что странно, лидер второй команды тоже. Не потому, что доверяла нам, а потому, что, видимо, в какой-то момент поняла: есть тонкая грань, за которой битва уже не стоит того, чтобы за неё умирать.

Магия дрожала в воздухе, как жара над раскалённым камнем, заклинания били в каменные стены, отбрасывая рваные тени, и каждый вдох был похож на рывок сквозь пепел.

Я оказалась рядом с Дорианом первее. Мои пальцы сжимали его плечо и тянули назад, в тень обломков, там, где хотя бы на мгновение можно было спрятаться и перевести дыхание. Но мир не хотел давать нам времени. Две фигуры отделились от остальных — одна, широкоплечая, тяжёлая, с походкой, в которой чувствовалась сила, не нуждающаяся в доказательствах, другая — лёгкая, почти невесомая, с отблеском магии, сверкающей в кончиках пальцев, словно она не шла, а скользила сквозь пространство. Обе двигались в разные стороны. Туда, где тела ещё поднимались с земли, где дыхание срывалось на крик, где люди всё ещё пытались выбраться из центра ада и остаться в живых. И эти фигуры помогали им в этом.

В этом хаосе, в этом разорванном между мгновениями времени, я увидела её. Ту, что держалась в стороне. Ту, что не принадлежала ни одной из сторон. Она скользнула вперёд, как змея скользит через расщелины, и её пальцы сомкнулись на идоле так легко, как если бы всё это было репетировано тысячу раз.

В момент, когда её пальцы коснулись осквернённой статуэтки, внутри меня взорвался голоса. Один — резкий и требовательный:

Идол. Сейчас.