гнев (1/2)

Очнулся я будто от тычка в спину. Какое-то время лежал и непонимающе озирался, пока не сообразил, что по-прежнему лежу под боком у Стервятника. Тот воспринял моё копошение по-своему.

― Гулять по коридорам в такое время, ― прохрипел он мне в полусне, ― очень плохая затея, птенчик.

Я с ним согласился, хотя и не собирался куда-либо сейчас отходить. Проверил температуру Стервятника, и она мне совершенно не понравилась. Его больше не било в ознобе, но явно надвигался жар. Осторожно придерживая его голову, я напоил его чаем. Затем сделал холодный компресс на лоб, меняя его потом в течение всей ночи.

К утру жар спал, больше не требовалось питьё и компрессы. Я дал нам отдохнуть друг от друга. Сам же я, маявшийся в полудрёме от компресса до компресса, был вполне бодр, чтобы спать, но слишком слаб, чтобы двигаться. Усилием воли я поднял себя с кровати, поправил Стервятнику одеяло и вышел в предрассветные коридоры.

Дом мирно спал, порождённые мраком чудовища ещё клубились по углам, но уже не такие беспокойные, как ночью. Я пошёл наугад, в Четвёртую. Я должен был поделиться хотя бы частью переживаний, иначе мой череп грозился лопнуть. Я надеялся, что Табаки не спит. Эгоистично, да, и мне было совестно, но я не собирался поворачивать. Я топтался под дверью, вслушиваясь в тишину. Тяжело, протяжно вздохнул.

― Кто там крадётся аки мышь и вторит моим вздохам? ― дверь уборной открылась, оттуда выехал опухший от бессонницы, как и я, Табаки.

― А я к тебе, ― обрадовался я.

― Не от лучшей жизни мы не спим, — Табаки улыбнулся.

― Лорд бы сказал, что мы два плаксивых придурка, ― ответил я ему такой уже улыбкой, присаживаясь, чтобы быть поближе.

― И за ухо так потянул, грозясь оторвать, если не перестанем, ― подхватил Табаки.

― Я помню его в ночь драки, ― выдохнул я, ― переломанный, но сильный.

― Так он был с тобой?

― Да, ― я положил голову на колени Шакала, чтобы успокоить его, ― он приехал к нам очень злой. Стервятник помог ему с бинтом. И мы напились.

Табаки от волнения перебирал мои волосы. Я жалел, что это не сможет его утешить: это всё равно, что заменить шёлк простой холстиной.

― Я рад, что успел передать подарок от тебя. Ему стало легче. Это поможет не забыть тебя.

― Не забыть нас, ― поправил меня Табаки. ― У меня остался ещё один такой.

― Парные? Как глаза дракона.

― Да, ― горько кивнул Табаки. ― Парные.

Что-то мне в его интонации показалось знакомым, но мозг был слишком уставший, чтобы понимать намёки. Я решил, что он среагировал на слово, потому что не переставал думать о Жиде.

Было больно, что такой живчик, как Табаки, был таким угасшим. И я не в силах был помочь.

― Он вернётся, ― уверенно сказал я, поднимая голову.

― Правда? ― спросил с надеждой Табаки. Я так хотел, чтобы наша надежда была не напрасной. Чтобы кто-то услышал наши слёзы и вернул Дракона.

― Конечно. Быстро вернули меня в Дом, черти! Вот что он скажет.

― Постоянно ругаться будет? Чтобы им не спалось ночами? ― немного повеселел Табаки.

― Да. А что они хотели, запирая Дракона в клетку? Что он станет ручным? Как бы не так! ― я перевёл дух.

Дверь распахнулась, едва не задев коляску.

― Можно полегче с ночными гостями? ― возмутился я.

― Опять ты, ― мне хотелось ответить Сфинксу то же самое.

― Стервятник заболел, ― решил сказать я часть правды, чтобы вышло более реалистично. Табаки понял меня и подхватил игру.

― Да-да, наш бедный Стервятник! И Лицо пришёл за банкой варенья. Малинового.

― Варенье, значит, ― устало вздохнул Сфинкс и ушёл на кровать, чтобы наблюдать оттуда. Выглядел жутко.

― Я сейчас скатаю за вареньем, ― потёр глаза Табаки, ― ты только подожди!

Наблюдающая кошка повернула к нему голову, когда он проехал мимо, затем снова обратилась в мою сторону, как будто была механической и двигалась на шарнирах. Я поёжился. Вскоре вернулся Табаки. Я расстроился, что он ничего не перевернул, не нагремел, что сделало бы его тем самым Табаки, как прежде.

― Пожелай Большой Птице крепкого здоровья от Четвёртой. И чаю у нас в достатке. Если что, заходи, Лицо.

Я взял липкую баночку с тряпочкой вместо крышки, обвязанной шнурком, и поблагодарил Табаки, пожав ему обе ладони одной своей.

― Спасибо, ― понизил он голос, чтобы Сфинкс не слышал, ― что зашёл. Ждать недолго, правда?

― Правда, ― с уверенностью кивнул я, потому что тоже хотел в это верить. И практически поверил, что вот-вот нам вернут Лорда, и Табаки сразу же повеселеет, и всё плохое забудется.

Я пообещал Табаки заходить в гости как можно чаще. Распрощался с ним и вернулся в Гнездовище. Поставил баночку с вареньем на окно, заставив на всякий случай цветочным горшком, а то вдруг у кого-то из птичек проснётся аппетит. Стервятник спал, негромко сопя. Я осторожно потрогал его лоб ― жар не возвращался. На случай, если Стервятник проснётся, а я буду спать, я поставил на тумбочку рядом с его кроватью стакан чая.

Звонок на завтрак я проигнорировал, с головой накрывшись одеялом, чтобы не слышать топот ног. И мне даже удалось заснуть, но ненадолго. Сам ли я подскочил, или же Тень меня поднял, но скоро я, полусонный, сидел у кровати. Я подрагивал от утреннего холода, но решил сделать чай с вареньем.

Пока я его делал, проснулся Стервятник. Он был слаб, и я снова повёл его в уборную, прихватив с собой чистую одежду. Стервятник как мог умылся, я наскоро обтёр его полотенцем, убирая пот болезни, и помог переодеться в чистое.

― Варенье передал Табаки, ― сообщил я. ― С пожеланиями здоровья от всей Четвёртой.

Стервятник что-то захрипел, и я понял, что он совсем не может говорить.

― Не напрягай горло. Кажется, у тебя ангина.

Птица печально посмотрела на меня покрасневшими от болезни глазами, согласно мне кивая.

― Я посмотрю? Ну, горло.

Стервятник позволил осмотреть горло, я как мог посветил туда найденным фонариком. Я однажды болел ангиной и сейчас постепенно вспоминал, что это такое. Вскоре вернулись птички с подношениями. Я скептически осмотрел их улов. Бутерброды отмёл сразу. Кого-то, догадавшегося принести кашу, я похвалил.

― Молодец, ― одобрительно качал я головой, ― твоя нелюбовь к каше спасла вожака от голодной смерти.

Я вручил Стервятнику тарелку с ещё тёплой овсянкой. Тот, морщась от боли в горле, начал медленно есть. Я был рядом, чтобы в случае чего помочь. Бутерброды доел сам. Позавтракать мне досталось как бы между прочим, раз уж я лечу вожака. Я на Птиц не обижался.

Вскоре после завтрака у Стервятника снова поднялась температура. Пришлось замотать его в кокон из одеяла и уложить спать. Сам я отправился искать среди его трав ромашку, чтобы сделать полоскания для горла.

Снова он проснулся. Снова путь до уборной и обратно. Я уже приноровился водить папу без неудобств для него. Температура всё никак не спешила уходить. Стервятник, напившись травяного чая, снова лёг спать. Я достал своё одеяло и уселся в ногах, так и задремав.

После обеда птички принесли бульона в банке, каждый добавил от себя сколько мог, там даже была моя порция. Мне даже досталось немного макарон. Я чуть не прослезился от такой заботы. И всё же чувствовал, что приносят мне как бы между прочим. Или же просто боялся поверить, что меня принимают, как своего.

После еды Стервятнику стало чуть легче. Я помог ему устроиться полулёжа. Чтобы как-то нас развлечь, я вытащил из-под своей кровати давно заброшенную туда книжку Жида «Повелитель мух». Стервятник согласился послушать. Я медленно, но верно продирался через буквенные дебри, подобно детям в джунглях из книги. Когда попадались картинки, я их показывал Стервятнику. Птица то и дело проваливалась в дрёму, тогда я прерывался и тоже пытался подремать, или бездумно листал книжку. Так повторялось до ужина. Читать мне осточертело, но раз это развлекала Стервятника, так тому и быть. К ужину Стервятник не притронулся, чем напугал не только меня, но и всю стаю. Я сунул ему в подмышку градусник и даже не поверил, что температура может быть настолько высокой. Ночные бдения с питьём и компрессами повторились. Мы не спали до утра.

― Макс, ― хрипел Стервятник, ― это ты? Побудь со мной.

Я дрожал от страха. Стервятник бредил от высокой температуры, а я не знал, что делать.

«Лицо, я помогу. Отдохни».

Я уже понимал, что значит его «отдохни»: отдохнуть мне не удастся. Я снова буду наблюдать за собой со стороны и с удивлением слушать, что выдаёт мой же язык.

― Это я, ― Тень уложил моё тело рядом со Стервятником позади него. Он гладил Стервятника по мокрым от пота волосам, по плечам, по рукам, при этом тихо напевая до жути знакомую мне колыбельную.

― У воронёнка крыло как уголь, он оставил пёрышко…

Ведомый Тенью, я боялся, что Стервятник перевернётся на спину и увидит, что не Тень позади него, а я. Но он лежал молча. Он немного утих, но всё так же надсадно дышал.

― Помнишь крокодила и аиста на стене? В нашем далёком беззаботном детстве. Там было ещё много разнообразных зверей. Ох, милый мой Рекс, я помню до сих пор запах краски…

Тень прижался щекой к плечу Стервятника, нашёптывая про парящего над совой и волком крокодила — что-то, понятное только им, Сиамцам. Он убаюкал нас обоих.

Когда я проснулся, то уже был самим собой. Я не особо торопился подниматься, хоть сон и не шёл. Со страхом ожидал повторения бреда. Тогда снова придётся звать Тень. Но на этот раз обошлось.

Утром Стервятник смог только выпить чая, ему не нужно было даже в уборную. Температура была высокой, но не такой пугающей, как накануне вечером. Я решился пойти в Могильник. Нужно было достать лекарств. Иначе снова ночной бред. Я не хотел ему такой участи.

После завтрака решил выдвигаться, толком даже не обдумав план, решил действовать наудачу. Раздумывал попросить крысят, но решил их не подставлять.

На Предмогильной я лоб в лоб столкнулся с Жидом, от неожиданности даже застыл с раскрытым ртом. Я же пообещал себе, что не буду попадаться ему на глаза. Но Жид бежать не спешил.

― Тебе зачем туда?

― Надо, ― упрямо ответил я. ― Пусти, это срочно.

― Срочно почему? ― продолжал допытываться он.

Жид поднял мой подбородок, удерживая его двумя пальцами, и внимательно меня рассмотрел.

― Ну хорошо, Лицо, я был не прав. Поступил скверно. Я так и не понял, что это была за выходка с зелёнкой.

Я вздохнул, смотря мужчине в глаза. Смотреть больше было некуда, только его лицо передо мной. Что-то ужасно кольнуло в голове. Это разрастается опухоль?

— Всё ты понял.

― Ну, психанул я, ― Жид отпустил меня, тут же полегчало. ― С кем не бывает, ну.

― Ага. Ну что, ― сказал я, стараясь не выдать своего облегчения, — мир?

Жид отчего-то выпучил глаза.

― Что?

― Мир, говорю? Дружба? ― я напрягся, готовый к новому потоку ругани из-за предложенной мной дружбы.

Но Жид почему-то был растерян.

― А, да. Мир, ― рассеянно ответил он. ― Так ты зачем пришёл?

― Стервятник заболел, ― я выкладывал всё как есть, утаивать не было смысла. Я рассказал симптомы, температуру, которая не спадает второй день, рассказал о полосканиях, даже рассказал, чем его кормлю.

― Молодец, ― Жид одобрительно похлопал меня по плечу. ― Жди здесь, я попробую что-то достать.

Через какое-то время он вышел, таща с собой упаковки лекарств в картонных упаковках, на которых стёрлись названия. Жид проследил за моим взглядом.

― Сроки в порядке, если ты об этом.

Я пожал плечами. Я и не думал сомневаться, что Жиду можно всунуть что-то непригодное, он всё проверит и перепроверит несколько раз.

― Спасибо. Как у тебя вышло уговорить Пауков расстаться со своими артефактами?

Жид усмехнулся.

― Им там не нужны дети с простудой и подобным. Если у тебя что-нибудь отвалится или тебя надо зашить, то добро пожаловать.

― Не хотелось бы, чтобы меня там ещё раз штопали, ― мрачно хмыкнул я, машинально почёсывая проплешину у затылка, где совсем недавно торчали грубые нитки.

К моему удивлению, Жид шёл в Третью вместе со мной.

― С твоего позволения, хочу посмотреть на него.

― Не я там хозяин, ― отозвался я.

― И всё же.

Птицы были на занятиях, Гнездовище пустовало.

― Стервятник их сам отослал, ― пояснил я Жиду, хотя его не очень интересовало, куда все подевались. Мне просто было необходимо сказать хоть что-то. После пережитой ночи я боялся оставаться один, я не хотел, чтобы снова произошло что-то, что я буду не в силах держать под контролем.

Я подошёл к кровати Стервятника, тот попытался открыть глаза, услышав нас. Я его успокоил, что беспокоиться не о чем. Действуя уже по отработанному механизму, я пошёл и намочил полотенце, чтобы умыть его и немного облегчить жар. Затем поставил чайник.

― Я не задержусь, ― покачал головой Жид. Но я уже ставил третий стакан, надеясь, что он поймёт по моему лицу, что мне нужна помощь. Жид уже сам нашёл градусник, и теперь то и дело поглядывал на часы, высчитывая время. Часы представляли собой простой циферблат, который когда-то, наверное, был прикреплён к ремешку. Жида, похоже, устраивали и такие.

― Придётся вернуться за шприцами, ― Жид обеспокоенно рассматривал градусник. Я заглянул через плечо, но он уже встряхивал градусник, сбивая значение.

― Что мне делать?

Жид остановился и внимательно посмотрел на меня.

― Для начала не впадать в панику, — сказал он и вышел за дверь. Я перевёл взгляд на больную Птицу, снова протёр лицо влажным полотенцем. Волосы Стервятника свалялись и сально блестели, я подумывал их хотя бы расчесать и заплести. Мне не нравилось, что он лежит вот так без движения. Я хотел, чтобы он хотя бы открыл глаза. Но веки его беспокойно трепетали, как будто ему снился неприятный сон, а губы время от времени пытались что-то произнести. Как я ни прислушивался, но мне не удалось ничего разобрать, было только невнятное бормотание. Я попытался разбудить его, чтобы хотя бы напоить, но Стервятник не просыпался, только что-то простонал во сне.

Чтобы успокоиться, я решил отвлечься на принесённые Жидом лекарства, но под картонками скрывались названия, которые ни о чём мне не говорили. Я выругался. Ну почему Дом так издевательски извращает желания? Я просил болезнь для себя, а не для Стервятника. Чтобы я заболел. Чем угодно. Я сидел, глядя на папу в беспамятстве и просил Дом, чтобы он избавил его от болезни, отдал её мне. Понимал, что играю в опасную игру, но слова уже были произнесены и наверняка услышаны.

Я взял книгу, надеясь, что Стервятник скоро придёт в себя, и когда я дочитаю её до конца, ему станет легче. Поверив в это, я начал читать. Мне было наплевать, что там происходит с детьми на острове, я хотел, чтобы с каждым словом из Стервятника уходила болезнь. Читая, не сразу услышал, как вошёл Жид.

― Почему замолчал? ― спросил он, возясь с ампулами.

― Отвлекать не хочу.

― Кого?

― Тебя.

― А читаешь почему? Нравится?

― Нет, ― честно ответил я. ― Это для Стервятника. Он слушает, и ему вроде как становится легче.

Мне пришлось немного пошевелить Стервятника, чтобы Жид сделал ему укол.

― Скоро ему станет лучше? ― вздыхая, спросил я.

― Трудно сказать, Лицо, ― Жид подтащил к кровати табуретку и уселся на ней. Я надеялся, что он надолго не задержится. ― Нужно понаблюдать за ним.

― Этот для тебя, ― я указал на стакан, сам взял свой. Уже по привычке я сел у Стервятника в ногах. Нужно продолжать чтение. С каждой буквой уходит болезнь. Буду читать, пока не упаду без сил.

Внезапно меня охватило раздражение. Я читал, пока не заболела голова, боль терпел до последнего, считая это переходящей мне болезнью. Жид уходить не собирался. Он периодически наливал чай и вручал его мне, видимо, чтобы я не умер от обезвоживания. Иногда мы делали небольшие перерывы, чтобы проверить состояние Птицы. Температура нехотя спадала. Я продолжал верить, что теория с книгой работает.

― За какие грехи мне это? ― слабо прохрипел очнувшийся Стервятник.

Жид сполз с табуретки с таким видом, будто ему вдруг стало неловко за своё присутствие. Я с облегчением захлопнул книгу. Теперь я надеялся только на то, чтобы Жид не ляпнул что-то такое, что заставит меня кинуть её ему в голову. Мы вроде бы помирились, но всё, что он за сегодня смог сделать — это сидеть как болван на табуретке и подливать мне чай. И всё же я поблагодарил его за помощь.

Я помог Стервятнику сесть, кинув предупреждающий взгляд на Жида, потянувшегося к сигаретам. Я тоже хотел курить, но терпел. Осмотрев напоследок Птицу, он ушёл.

― Будет нужна помощь, обращайся, ― бросил он мне, прежде чем скрыться за дверью. ― Я там инструкцию оставил.

Я с удивлением уставился на листок на тумбочке, прижатый склянкой с лекарствами. Когда он успел настрочить?

― Прости, ― обратился я к Птице, ― если бы не…

― Не надо, Лицо, ― перебил меня Стервятник. ― Я всё понимаю.

Я решил не уточнять, что же он понимает. Папа Стервятник понимающий во всём. Мне хотелось смять этот листок, торчащий из-под склянки, разорвать в клочья, но ради Стервятника я этого не сделал. Раздражение не утихло даже от радости за Птицу. Он был ещё слаб, чтобы считаться полностью вылечившимся, но ему явно стало легче. Можно было ожидать повторения ночи, я был в постоянном страхе, но старался гнать эти мысли прочь.

Напоенный чаем Стервятник снова лёг на подушки. Я решил, что завтра нужно будет помочь ему вымыться, если он меня не отошлёт и не попросит кого-то из птичек.

Я барабанил пальцами по книжной обложке, наблюдая, как Птицы взволнованно шебуршат в ожидании ужина. Кто-то щёлкнул зажигалкой.

― Не сметь курить здесь! ― я зло хлопнул ладонью по книге, испепеляя взглядом глупую птичку. Вскочил на ноги. ― Вы что, хотите, чтобы папе стало хуже? ― склянка рядом грустно звякнула. ― Хотите, чтобы он снова травился паучьими таблетками? Вы этого хотите?

Птицы смотрели на меня со странной смесью ужаса и жалости в глазах. В кишках копошилось что-то раздражённое, желающее посворачивать всем шеи к чертям. Повисло молчание. Несостоявшиеся курильщики первыми выбрались за дверь прокуривать коридор. За ними в коридор вытекла остальная стая, ждущая звонка на ужин.

Я сел обратно, сопя, как закипающий чайник.

― Даже думать не желаю о том, чтобы выкурить сигарету, ― прервал моё сопение Стервятник. ― Горло и без того адски дерёт.

― Как ты себя чувствуешь?

― Как птичий помёт, ― мрачно отозвался Стервятник.

― Можно я расчешу твои волосы? ― осторожно поинтересовался я. Стервятник кивнул. Я взялся за распутывание его влажных от пота прядей. Тот обессиленно привалился ко мне, пока я заплетал кривенькую косу, как мог. Мне нравилось ухаживать за ним даже в таком неловком состоянии. После Стервятник снова вернулся на подушки, согласно кивнув на то, чтобы я помог устроиться ему полулёжа.

После ужина он съел чуть больше ложки картофельного пюре, остальное доедал я. Мне казалось, что птички всё ещё обижены на мой срыв. А если прислушаться, можно услышать их недовольные перешёптывания. Можно почувствовать на себе взгляды искоса. Кем ты возомнил себя, Лицо? Подкидыш, кукушонок, не той породы, что мы. Лечишь нами любимого и почитаемого папу. Кто тебе позволил? Кто позволил тебе травить его паучьими ядами?

― Лицо, прошу, ― слабо возмутился Стервятник, ― не дёргай ногой так сильно, ты сотрясаешь кровать.

Я тут же подскочил.

― Прости, ― потупился я.

― Пойди прогуляйся, птенчик, совсем зачахнешь тут сидеть, ― Стервятник приоткрыл веки и внимательно посмотрел на меня.

Я взглянул в его опухшие от болезни глаза.

― Нет, я останусь с тобой. Я переживаю. Только покурить и обратно.

― Иди уже, ― устало махнул рукой Стервятник. ― Ты сделал столько, что пора бы и отдохнуть.

― Нет, ― я упрямо качал головой. Курить хотелось до чесотки. И всё же я решился выйти в коридор ― только туда и обратно!

Я нервно курил, подпирая стену рядом с дверью Третьей. Несколько безвылазных дней в Гнездовище мне хватило, чтобы развилась моя откуда-то взявшаяся паранойя. В слишком узком коридоре бродило слишком много людей, меня это нервировало. Скоро погасят свет, не пора ли им по спальням? Отсюда мне была слышна возня Второй, их несмолкаемые хихиканья и писки. Я с тоской подумал о своих крысятах. Растоптал окурок на полу. Нет, я не могу бросить Стервятника.

― Лицо, подожди! ― ко мне летел Бледный. Я замер, держась за дверную ручку. Крысёнок был счастливее, чем обычно, и не потому, что его глаза были затуманены травкой. Даже тогда приближение темноты вызывало в нём мелкую дрожь. Сейчас он об этом совершенно позабыл.

― Яйцо, бля! ― крысёнок на полном ходу влетел в меня, пришлось его схватить, чтобы он не затормозил головой. ― Ну куда ты проебался? ― он пихнул меня в плечо. ― Мы обидели тебя чи шо?

― Стервятник заболел, ― меня замутило, эту фразу я произносил, кажется, уже миллион раз. ― Я с ним сижу, он совсем плох. Но я тоже походу заболел.

Бледный так серьёзно на меня посмотрел, из-за чего мне захотелось прыснуть от смеха.

― Покашляй, ― сказал он.

― Не кашляется.

― Чихни тогда.

― Не хочу.

― Значит, не заболел, ― заключил Бледный.

― Спасибо за информацию, ― фыркнул я. ― А хули я варёный такой тогда? Чувствую себя, как птичий помёт.

― А, ― махнул рукой Бледный, ― это вам к доктору Молли, таблеточки пропишет и всё пройдёт.

Я не выдержал и зашёлся истерическим смехом. После скорбного молчания Третьей мне казалось неестественным, что я вообще могу смеяться.

― Ему понемногу становится лучше, ― сказал я, отдышавшись от смеха. ― Я приду завтра в бассейн, договорились? Ненадолго.

― Замётано.

Мы с Бледным хлопнули друг друга по рукам и разошлись.

Гнездовище отходило ко сну. Птицы занимались вышивкой, чтением, кто-то просто болтал. Валет сидел у кровати Стервятника и развлекал его картами. Оба посмотрели на меня — они не ожидали, что я так быстро вернусь — но в игру меня приняли. Стервятник полулежал на подушках, закинув растрёпанную косу на плечо. Выглядел он трогательно.

Кон завершился, раздали карты и на меня. Мы играли, пока Стервятник не пожаловался на усталость. В голову мне закралась постыдная мысль ― если к утру он пойдёт на поправку, я могу пойти к доктору Молли. От этих мыслей я даже не сразу заснул. Волновался, как ребёнок перед поездкой в магазин игрушек.

Ночь прошла без кошмаров, но заснуть удалось лишь под утро. Я никак не мог уговорить свой организм. Лежал под боком у Стервятника и слушал его умиротворённое сонное сопение. Это успокаивало. Проспав совсем небольшое количество времени, я всё равно проснулся, как только он зашевелился. Сил у него прибавилось ненамного. Снова повёл его в уборную. В этот раз он пожелал вымыться, уверив, что сможет справиться сам. Чтобы не смущать его бесцельным топтанием, я вышел в спальню перестелить кровать и найти чистую одежду с полотенцем.

«Не стой как пень, помоги ему!»

Я подскочил на месте, едва не выронив по пути одежду Стервятника. Я не слышал Тень с ночи кошмаров, мне стало не по себе. Срочно к доктору Молли, чтобы вышибить из головы говорящий вирус!

Я осторожно поинтересовался, не нужна ли помощь. Стервятник позвал меня. Он сидел на поддоне ванной полуобнажённый, видимо, так и не смог справиться со штанами. Я предложил помощь, но он отказался, и я просто вымыл ему волосы. Купая его, я вымок и сам. С моей помощью он выбрался из ванной, я плотно закутал его в полотенце. Вышел, чтобы переодеться в сухую одежду. Проснувшиеся состайники терпеливо ожидали за дверью, пока папа закончит утренний ритуал. По их лицам я видел, что они недовольны такой привилегией.

— Пошли, детки.

В окружении счастливых птичек Стервятник, посвежевший в нанесённом гриме, отправился на завтрак. Я не хотел идти, но под строгим взглядом жёлтых глаз сдался. Шёл немного позади, готовый в случае чего помочь. Я переживал, что он слишком рано выбрался из кровати, что ему нужно лежать. Переживал, что волосы не до конца высохли, и это вызовет новый приступ болезни. Что привязался к нему за это время настолько сильно. Сооружать всякие амулеты против призраков запрещалось. Подсознательно я понимал, что камнями и нитками от своего духа я не избавлюсь.

Я наблюдал, как мало ест Стервятник, и не замечал того же за собой. Только когда перевёл взгляд в свою тарелку, увидел там нетронутую кашу. Я отдал её кому-то из ненасытных. Кожей чувствовал на себе взгляд Жида, но пересилил себя и даже не взглянул в его сторону. Пусть тусуется со своими друзьями-книжками.

― Может, тебе не идти на занятия? ― спросил я через головы Птиц.

Стервятник покачал головой.

― Не могу больше лежать пластом. А если устану, то вернусь в комнату.

Стервятнику больше не нужна была моя помощь, я был волен делать что захочу. А делать мне было нечего.

Я спустился на первый этаж. Мысли о каморке в бассейне меня мало привлекали ― ассоциации с затворничеством в Гнездовище и болезнью. Сам бассейн тоже временно перестал быть уютным убежищем. Перед глазами до сих пор был безумный стеклянный взгляд Стервятника, ссадина на его лбу из-за того, что он бился головой о плитку. Его когти, впивающиеся до мяса в мои ладони. И Сиамцы в жёлтом неземном свете, передающие энергию, как соединённые сосуды.

Я вышел в пустующий в этот час двор. Нестройно пели под аккомпанемент осеннего дождя вороны, чуть лучше пели старательные Птицы под дирижёрством вожака. Я петь не умел. Но, подобно птенцу, тоже хотел обрести голос и встать на крыло. В такие моменты я чувствовал себя совсем мальчишкой, которого соседские ребята не берут в игру, а чтобы принимали из жалости я не хотел. Порой представлял себя среди каркающего, посвистывающего хора Птиц, внимательно следящего за взмахами руки Стервятника, которая говорила, когда брать ноту выше, когда затихать. Наши нестройные рулады возносятся к облупленному потолку актового зала и побеждают песенки гундосых Фазанов, певших здесь до этого. Я боялся стать фальшивой нотой в этом хоре, поэтому наблюдал только издалека.

Все уже ушли на занятия, а я всё скитался без дела. Мне не давала покоя мысль о птичьем хоре. Почему я не могу сочинять песни, как Бледный? Простенькие, незамысловатые, заедающие после первого прослушивания. Но кому, к чёртовой матери, в этом Доме сдались мои песни? А скрывать их я не хочу.

Как только отступала эта мысль, на сцену выходила другая ― скоро крысята покинут Дом. Я это чувствовал. Наружность станет их домом. Если это не так, если я вчера прочёл это ошибочно в глазах Бледного, то я выйду из себя.

К обеду я устал пожирать сам себя и наелся котлет в столовой, от которых стало ещё хуже. Но я уже выучил, что лекарства Молли принимать лучше после еды — дольше ждать, но зато хоть не мутит. Крысята ждали меня в закутке у бассейна. Держались за руки, глаза блестели. Увидев меня, Молли отпустила Бледного и помчалась навстречу, запрыгивая мне на шею.

― Ну куда ты пропал, Ёблышко? ― Молли шутливо ворчала и трепала меня за щёки. ― Бледный сказал, что ты не сердишься.

― Не сержусь, ― улыбался я Молли. ― Пошёл в жопу этот Жид. Ждёт, чтобы я за ним бегал? А вот не дождётся, не хочу и не буду.

Молли удивлённо на меня посмотрела.

― И не передумаю ни за что, ― добавил я.

С крысятами я не опасался заходить в каморку. Они отгоняли неприятные воспоминания.

― А у нас отличная новость! ― Молли подпрыгивала от нетерпения рассказать. ― Можно, я? ― спросила она у Бледного. Тот мечтательно ей улыбнулся.

― Мы скоро убегаем, ― заговорщически шепнула мне Молли, даже захлопала в ладоши. Душа упала куда-то в пятки.

Бледный что-то шепнул ей на ушко, но я всё равно его услышал.

― Дай ему таблетку, его ломает кажись.

― Не ломает меня…

Молли участливо посмотрела на меня.

― Открывай ротик, летит самолётик! ― она взмахнула рукой в воздухе. Я послушался.

― Как тебе? Это, кстати, от друзей Бледного! ― Молли была в странной плюшевой шубке, выкрашенной под шкуру леопарда. Она покрутилась на месте, хвастаясь.

― Шикарно!

Сияющая Молли продолжила тараторить про то, как они уже тайно проникли к забору, познакомились с друзьями Бледного. Даже распили с ними, каждый со своей стороны. А сбежать отсюда проще простого, как объяснили мне крысята. Бледный, сияющий не меньше Молли, рассказал, как будет сочинять песни и играть их везде, хоть в переходах. И друзья их тоже играют, а жить они будут все вместе. И тот дом похож на этот, только не такой пугающий. А меня пугало то, какая огромная Наружность. Я лучше буду вечно блуждать по Лесу, чем выйду туда ещё раз.

Глядя в сияющие лица Молли и Бледного, мне хотелось плакать от счастья. Ни за что не покажу им, что плачу из-за другого. Я знал, что расстаюсь с ними навсегда. Мы не будем писать друг другу писем. Они не придут сюда навестить меня. Если я отсюда выберусь, то вряд ли их найду.

― Оставьте мне что-нибудь на память! ― попросил я.

― Да! ― поддержала мою идею Молли. ― Я знаю. Знаю! Где твоя машинка для татух?

Мы взяли машинку, и я принялся наспех объяснять, как с ней обращаться, пока не подействовала таблетка. Молли старательно изображала мастера татуировок, чем вызывала общий смех.

― Итак, ― Молли повертела мою голову за подбородок, ― на лице у вас уже есть. Не хотите ли забить руки?

― Пальцы давай, ― подсказал Бледный. ― Ща исполним, батенька.

Я смело доверил свои пальцы на эксперимент крысятам. Мне было всё равно, что они нарисуют. Лишь бы остались какие-то воспоминания. Они даже попробовали с цветом.

― Тебе не больно? ― поинтересовалась Молли.

― Щекотно, ― поделился я ощущениями, продолжая рассматривать символы у себя на пальцах.

― Это гитара, ― похвастался Бледный, указывая на красный и чёрный штрих на среднем пальце.

― А я звёздочку сделала, ― улыбнулась мне Молли, гордо указывая на соседний палец.

Дальше по моим пальцам рассыпались разнообразные чёрные символы, среди которых был крест и знак доллара.

― Давай ещё что-нибудь!

― Молли, ты разошлась! ― хохотнул я, любуясь её блестящими глазами. Её магический глаз понемногу приходил в движение, маня за собой. Святая Молли пробралась в мою кровь.

― Вошла во вкус, ― Молли вертела мою руку так и эдак, рассматривая их с Бледным художества. ― Придумала! ― воскликнула вдруг девочка. Машинка зажужжала снова, приближаясь к моему лицу. Бледный убрал мои волосы. Я закрыл глаза, убаюканный мерным жужжанием машинки. Оно мне стало казаться треском крыльев насекомого, летающего у самого моего лица, иногда щекочущего кожу своими лапками. Я хихикнул. Откуда-то издалека Молли шикнула на меня.

― Что там? ― спросил я.

― Подожди, ― ответила мне Молли.

Я открыл глаза. Молли уже трудилась над моей второй скулой. Я видел её лицо совсем близко к моему. Девочка хихикнула.

― Лицо, не надо так таращиться, я сейчас лопну от смеха! Я же серьёзным делом занята! ― отсмеявшись, Молли продолжила свою работу.

Спереди я чувствовал тепло Молли, сзади меня согревал Бледный. Так и должно быть. Так и нужно. Я снова погрузился в тепло и жужжание машинки, снова ставшей насекомым. Насекомым, которое вместо нектара собирает краску. Я представил себя лежащим на поляне солнечным летом, мимо пролетела тату-машинка, вихляя проводным хвостом, как рулём. Огляделся. Вокруг жужжало множество таких машинок, они опыляли крышечки с красками, качающиеся на тонких ножках. Краску переносили в хоботках на гигантский кожаный холст, составляя на нём причудливый узор, завитки и штрихи которого пребывали в постоянном движении, унося за собой в самую его красочную глубь. Машинка села на мою руку, замерла. Я осторожно поднёс к ней пальцы, чтобы не ужалила. Она вильнула проводом, перелетела мне на лицо и перенесла туда собранную краску.

― Ёблышко, ― пропел у меня над ухом нежный голосок, ― просыпайся, солнышко. Я закончила.

Я открыл глаза. Передо мной красовалась довольная мордочка Молли.

― Тут нет зеркала, ― девочка расстроенно надула губы. ― Но ты обязательно посмотри, когда доберёшься до него, ладно?

Я пообещал.

― Дайте пластыри, ― промямлил я.

― Ой, котик, ты чего, ― Молли ткнула в меня платком. Оказывается, я напускал слюны.

― Пардон, ― выдал я. Молли уже лепила что-то шуршащее мне на лицо.

― Надеюсь, не отвалится.

― Кожа? ― переспросил я. Молли и Бледный свалились от смеха.

Втроём мы улеглись на лавочки.

― Бледный, ― позвал я, ― а спой песню.

― Какую? ― отозвался Бледный где-то справа от меня.

― Любую. Про Молли, ― ответил я голосу Бледного.

― У меня будут все песни про Молли! ― восхищённо воскликнул рядом со мной Бледный, мимо меня пронеслись его руки. ― Я посвящу все песни Молли! Группу в честь Молли назову!

― Ох, котик! Чудесный мой котик! ― расчувствовавшись, Молли поползла через меня к Бледному. Мимо моего лица проплыли её ножки в белых колготках. Я погладил одну, она оказалась охренительно мягкой наощупь. Пока Молли целовала Бледного, я гладил её ножки.

― Ёблышко, мне щекотно же! ― хохотала Молли. ― Отдай мою ногу. Кто хороший мальчик?

― Бледный, ну спой песню! ― канючил я.

― Его рот немного занят, подожди, ― ответила за него Молли.

Я пополз с лавочки, чтобы поискать плеер. Он должен быть где-то тут.

― Ну ты куда? ― донёсся мне вслед голос Молли. ― Бледный, спой ему, а то убежит же! Увидят и пиздец!

― А чего увидят? ― удивился я.

― Тебя, дурачок, ― Молли настойчиво потянула меня обратно. ― Ещё никто не спит, ужин только.

Бледный затянул понравившуюся мне песню про портвейн, мы с Молли подпевали. После они начали неистово целоваться. А у меня в голове ещё пел Бледный, я вторил ему, запомнив только «а что потом, люблю ловить снежинки ртом».

― Ёблышко, смени пластинку! ― попросила меня Молли.

Мне же подпевали птицы, хриплые и ворчливые, как вороны. Я вёл за собой хор этих голосов. Я пел уже не песни Бледного, а что-то прекрасное и загадочное, как переливающееся перо.

И вот я уже стоял на сцене среди птиц. Старательно раскрывая вместе с ними клюв, я выводил мотив. Я больше не был фальшивой нотой, мне нашлось место на жёрдочке нотного стана. Я старался не защебетать весело, чтобы не испортить меланхолию песни. Но мне было так радостно на душе от того, что я был принят в стаю.

Внезапно я свалился с жёрдочки и снова стал маленьким птенцом. Я раскрывал беспомощно клюв, пытался встать на неокрепшее крыло, но выходили только нелепые однобокие скачки.

Вдали я слышал чаячьи крики. Я заковылял туда, и в то же мгновение на меня хлынул жёлтый свет. Снова было невидимое глазу солнце. Было так ярко, будто я танцевал внутри него. Под этим жёлтым куполом парили величественные птицы. Я опустил взгляд, и передо мной появились Сиамцы. Их пальцы были переплетены между собой и таяли от жара, как воск, пока совсем не соединились друг с другом. И когда снова расцепились, я увидел между ними искрящийся поток энергии. Эта энергия обволокла их, и тогда Сиамцы стали обрастать перьями, трансформируясь в птичьи тела, пока не улетели под купол к другим птицам. А я продолжил свой однобокий танец на самом дне солнечной сферы.

Что-то мягкое прыгнуло на меня. Это оказался Бледный.

― Шо ты скачешь? ― спросил он.

Я возмущённо захлопал крыльями.

― Я же птица! Отчего мне не скакать?

― Кажется, там идёт Жид, ― опасливо покосился на дверь Бледный.

Я ощетинился.

― Жид, значит? Да мне проще битое стекло в кожу втереть, чем до него достучаться! ― заорал я, и мои слова взлетели, разбиваясь о стены бассейна со стеклянным звоном. Я подобрал эти осколки и начал тереть о кожу, чтобы показать это Жиду. Бледный принялся у меня их отнимать.

Я пошёл к выходу из бассейна.

― Нет его здесь!

― Он тут был, отвечаю! ― оправдывался Бледный.

― Я тебе верю, ― повернулся я к нему. ― Просто этот лысый хорошо прячется.

Я бесшумной тенью выскочил за дверь. Коридоры Дома чёрными туннелями вились передо мной, зыбко покачивались, как колыбель. Где-то впереди я видел топот лап огромной крысы. Я раскушу тебя, Жид. Узнаю, почему ты топочешь по ночами. Узнаю, кем ты был раньше. Я научусь пробираться в сны, стану невидимкой. Этого ты хочешь? Чтобы за тобой бегали? Тогда я буду преследовать тебя вечно.

Я осторожно пробирался по тёмному нутру Дома. Где-то в тенётах спали Пауки, по-щенячьи взвизгивали Псы, паучье соседство доносило до них обрывки кошмаров. Я щупал этажи, крался бесконечными коридорами, вынюхивал подобно псу, но хлопал крыльями подобно птице.

Я подкрался сзади и запрыгнул на спину большого крыса. Тот вскричал и сбросил меня с себя. Я предупреждающе оскалил пасть и прижал уши к голове. Припал к земле, готовый снова броситься.

― Куда ты? ― заискивающе проговорил я. ― Стой же, топочущая ночами крыса! Я знаю твою нору, и найду путь туда раньше тебя!

Крыса обернулась, едва не повалив меня хвостом. У крысы было лицо Жида.

― Ну какая я тебе крыса? ― спросила она.

― Самая что ни на есть. Мне так Дом сказал. Посмотри глубже, и тогда ты увидишь, что и я не состою из кожи, а оброс перьями.

Я взмахнул крыльями. Скоро и я смогу громко топать в коридорах. Дом понемногу даёт мне мою суть.

Меня обуял щенячий восторг. Я принялся скакать вокруг крысы, вызывая её на игру. Шутливо куснул за бок и помчался извивающимся по спирали коридором к выходу во двор. Я был гибридом птицы и волка. Вот почему мне так сложно научиться летать. Вот почему Птицы на меня так смотрят. Я тявкнул и повалился на землю, очищая шкуру о грязь.

Внезапно на меня обрушился реальный мир. Передо мной стоял Жид. В человеческом обличье. Он курил сигарету, держа её человеческими руками. Я посмотрел на него снизу вверх.

― Всё надеялся, что ты землю жрать начнёшь, ― мрачно откликнулся он, не смотря в мою сторону.

Я фыркнул, отряхиваясь от пыли.

— Отъебись.

Жид закатил глаза.

— Отпустило? — не дожидаясь моего ответа, Жид повернул к Дому. Видимо, решил, что присматривать за мной не нужно.

Я остался один. Усевшись на грязные ступени крыльца я уставился в ночное беззвёздное небо. Становилось холодно, а курить не хотелось

Тогда я с трудом поднялся, цепляясь за перила. Тело мелко потрясывало, как в лихорадке. Постоянно спотыкаясь о свои же ноги, я брёл по первому этажу.

Ожидая, пока стихнут характерные звуки из каморки, я сидел в темноте бассейна и бездумно отковыривал штукатурку от стен и мелкую плитку с пола. Чувствовал я абсолютное ничего. Кишки беспокойно сжимались, но раз я состоял из пустоты, вывернуть меня могло тоже только ничем.

Раскрасневшиеся полуодетые крысята приняли меня в разогретую их дыханием и жаром тел каморку. Для какого-никакого комфорта я забрался в угол.

Молли сидела на лавочках, скрестив ножки в белых колготках, кутая острые плечики в плюшевую шубку, её платье валялось где-то за Бледным. Поначалу они ворковали между собой, чем радовали и наполняли светом мою внутреннюю пустоту, но потом, к моему разочарованию, отстранились друг от друга и зачем-то уставились на меня. Они о чём-то перешёптывались.

― Кажись, он залип. Не моргает даже.

― Ёблышко, мой хороший, ты с нами? ― обеспокоенно посмотрела на меня Молли.

― Меня отпустило, ― мрачно отозвался я.

― Уверен? ― осторожно поинтересовалась девочка.

― Абсолютно, ― вздохнул я.

Молли и Бледный переглянулись.

― Может, ещё? ― этот вопрос крысята отнесли больше друг к другу, чем ко мне.

― Нет.

― Ты в порядке, Ёблышко?

Молли разочарованно вздохнула.

― Ну как же нам тебя оставить здесь? Может, ты всё же с нами? ― Молли осторожно поманила меня к себе, как диковатого щенка.

― Пожалуйста, не надо, ― я забился ещё дальше в угол. Её забота казалась мне жалостью. Я не хотел, чтобы меня брали из жалости. ― Ненавижу быть третьим лишним.

― Ну какой же ты лишний, Лицо, ну чего ты? ― Молли сложила бровки домиком, отчего мне захотелось в отчаянии скулить. Я должен их отпустить как можно быстрее, иначе буду валяться в ногах и умолять не бросать меня.

Я схватился за голову.

― Нет, Молли. Нет. Вы должны строить свою судьбу, там ваш дом. Как же вы не понимаете!

― Если ты передумаешь, чувак, ― вступил в диалог Бледный, ― велком в наш панковый мир. Будем курить, пить портвейн, брынкать на гитаре, по концертам шастать. Там воля, а здесь тюрьма!

― Я вас так люблю. Но не передумаю. Я уже всё решил.

Дом не казался мне тюрьмой. Тюрьмой казался тот мир за его стенами. Я не понимал, как мог жить до этого в Наружности, как мог чувствовать себя в безопасности на открытом всем ветрам пространстве. Что может быть милее этих стен, покрытых татуировками надписей, и трещинами-морщинами под ними? Я не разделял олицетворение отца Дома, ведь Дом и есть отец, а Слепой лишь шарлатан-проповедник, возомнивший себя чёрт знает кем. Считает себя хозяином Дома. Идиот! Дом наш хозяин! Но я не осуждаю обитателей Дома. Людям нужен идол, ведь как можно возносить хвалы чему-то незримому? И как можно это незримое не ощущать?

Я искренне сочувствовал тем, кому Дом не явил свои чудеса. Изнанку я ещё не видел, и никто мне толком не рассказывал, как туда попасть. Но я верил в то, что придёт время, и Дом покажет мне и эту часть.

Я подполз ближе к крысятам и с их помощью забрался на лавочки. Молли и Бледный снова легли по бокам, согревая своим теплом. От них веяло незнакомыми мне запахами. Если отбросить гарь Наружности, я чувствовал тягучий запах пота концертов; запахи немытых волос и травки, с чуть бензиновым гаражным духом; запахи летних ночей вперемешку с солёными запахами кожи; запахи спонтанного секса; запахи новой гитары для Бледного и новых мартинсов для Молли.

Я слышал в полусне знакомые мне из давних времён слова: супермаркет, район, мусора, подземка. И всё это на фоне звона бутылок и гула голосов. Где-то там, в прокуренном воздухе подвальных концертов, танцевала Молли под песни всё-таки сколоченной группы Бледного. В том мире меня не ждали. Я сам порвал все связи с тем миром. Это было моей свободой. Я тосковал по Лесу точно так же, как крысята тосковали по гаражным норам за ржавым сетчатым забором.

Я попробовал заставить себя оказаться в Лесу, это был единственный способ, ведь я не знал, как попасть туда иначе. Каждый прошлый раз Лес сам ловил меня мохнатыми, покрытыми лишайником лапами, и переносил в своё нутро. Неужели это не зависит от меня? Неужели только чёртов Слепой так может? Почему ему дана такая привилегия, а мне нет?

Я так мечтал о тёмной неизведанной мной чаще, что в какой-то момент стал физически ощущать её присутствие, тяжёлый древесный аромат, гнилостный запах болота, дурманящий аромат цветов, никогда не знавших солнца. Я слышал вой, похожий на собачий, возносящийся к сплетённому из ветвей куполу. Чувствовал, как вокруг ног проскальзывают ползучие гады, скрытые от глаз в густой траве. Я шёл ощупью, чтобы не провалиться в норы, вырытые таинственными тварями. Мои глаза искали тропу, что привела бы меня к озеру. Я не боялся полчищ гнуса или других ловушек. Озеро было моей целью, я нутром чуял, что там кроются ответы на все вопросы.

Я открыл глаза и увидел то, чего не замечал прошлой ночью ― узелки по углам. Тут же валялся пока пустой походный рюкзак, распластавшийся сейчас тряпкой, раззявившей пасть, ждущей, пока набьют её нутро. К горлу подкатила тошнота.

Крысята сидели на полу, склонив головы над какой-то бумажкой, оказавшейся растрёпанной картой. Они изучали хитросплетения чернильных линий, нанесённых на ней. Я понял, что это скоро свершится. Скоро Молли и Бледный соберут свои скромные пожитки в этот рюкзак, возьмут в руки карту и скроются за забором. На память каждому из нас останутся чернила на коже. Нельзя держать крысят в неволе. Я люблю их и должен отпустить. Я повторил это несколько раз про себя, глядя в пожелтевшую штукатурку на потолке.

― Когда? ― спросил я, усаживаясь на лавочках.

Молли и Бледный одновременно повернули ко мне головы.

― Вы уже взяли еды в дорогу?

― Пока нет, ― ответила мне Молли, ― ещё рано.

― Сегодня ночью, ― сказал Бледный. ― Гитарку я тоже прихвачу, всё равно она тут никому не нужна.

Сердце моё ухнуло куда-то вниз. Сегодня ночью. Это последние сутки крысят в Доме.

― Почему я не узнал о вас раньше? ― я сглотнул комок в горле. ― Почему всё так несправедливо?

Молли подошла ко мне и заключила в объятия. Я прильнул к её груди, тяжко вздыхая.

― Я забираю твой цветок, Ёблышко. Он будет напоминать нам о тебе, ― голос девочки дрожал, она тоже едва не плакала.