ночь вздохнёт тополиной дурманящей ширью... (1/2)

Океаны, глаза твои

В небесах мы

Я засыпаю в твоих волосах,

Ты теплее Солнца, холоднее Луны

Я умираю на твоих руках

Luverance — Океаны

Антон стоит посреди дороги, где он разбился, и воображение рисует ему лужу собственной крови. Её нет на самом деле, но для Антона эта дорога навсегда останется запятнанной. Он пришёл сюда днём, не сказав никому, хотя и знает, что так нельзя. Но он не мог не прийти. Просто не мог. Ему даже почти не страшно, но авария флешбеками вторгается в его голову, и жуткие тени-ветви снова тянутся, оставаясь невидимыми для глаз. Антон слышит их, они ползут к нему, но зрению это недоступно. Ему сложно стоять, когда он чувствует их касания, они тащат его вниз, на землю, поэтому Шастун ложится прямо на грязный асфальт.

Дождей сейчас уже нет — только крупные снежинки падают на его лицо, оставаясь узорами на щеках. Он такой же замаранный, как и эта дорога. Антон бы смыл с себя всю кровь и гниль, но снег не тает, продолжая заметать его тело. Он думает, что пролежит так всю зиму и найдут его только по весне.

— Все в итоге сюда приходят, — слышит он голос Арсения. Ему же нельзя выходить. Как он здесь оказался? И как нашёл?

— На дорогу? — задаёт он очевидно глупый вопрос. Знает же, куда.

— Нет, к своему месту, — он подчёркивает слово, и Антон понимает. У них у всех есть своё место. И у Арсения тоже. Приходит ли он туда? И как часто? Испытывает ли он ту же печаль, которую чувствует сейчас Антон?

— И где же твоё? — спрашивает, пока метель продолжает его накрывать. Арсений среди всей этой вьюги смотрится удивительно органично: нависает над ним, всматриваясь в лицо, и глаза-льдинки на фоне белого снега и такого же белого неба влекут, зовут, отгоняя мрачное Ничто.

— Мы об этом… не говорим, — задушено говорит он, отводя взгляд в сторону. — Обычно. Дескать, неприглядно такое спрашивать.

— Почему?

— В этом слишком много… скорби, — сдавленно отвечает Арсений, присаживаясь на корточки. Смахивает с лица Антона снег, проводя рукой в перчатке по щекам. Его касания ни тёплые, ни холодные, Антон бы хотел сказать, что это из-за перчатки, но знает, что нет. Но он позволяет смахивать с себя снежинки, радуясь даже такому: в его воображении руки Арсения прохладные, будто забирающие с собой весь этот температурный бред, в котором Антон оказался. Он зажмуривает глаза, надеясь, что сможет сейчас открыть и проснуться. Желательно в младших классах, где можно устало смотреть мультики в девять утра, а из кухни пахнет маминым куриным бульоном. Но он не засыпает, а потому и проснуться не может. — Горя, сожаления. Как угодно назови. О таком не говорят в приличном обществе. Да и согласись: самому же не захочется вспоминать… это.

— Согласен, — Шастун морщит нос от прикосновений, но не может сказать, что ему это не нравится. Потому что соврёт. — Но не прийти сюда я не мог.

— Я понимаю, — признаётся он, убирая руку от щеки и расчищая налипший снег возле Антона.

Арсений в итоге садится около его затылка, опираясь руками назад. Если бы не метель, можно было бы подумать, что они сейчас загорают где-то на пляже Майорки. Антон запрокидывает голову, рассматривая Арсения: тот похлопывает ладонью по бедру, предлагая свои услуги в качестве подушки.

Антон ложится к нему на колени. Арсений медленно перебирает его пряди в своих пальцах, поглаживая голову подушечками. Шастун хочет прикрыть веки, но не может оторвать взгляд от глаз Арсения. Они оба мертвы, но это насыщает лучше крови, заполняя до краёв, и Антон чувствует себя живым.

Глаза он всё же закрывает. Под закрытыми веками нет опустошающей черни: только свет голубых глаз отпечатывается на обратной стороне. В этот короткий миг Антону кажется, что он наконец-то может нормально поспать, не испытывая страха, что проклятое Ничто его поглотит.

✦✦✦

Антон, конечно же, не уснул. Они возвращаются обратно в особняк, и Арсений по дороге расспрашивает его о состоянии. Он слушает, и это ощущается чем-то удивительным: за всё время нахождения в этом доме они редко пересекались, и каждый раз, когда это случалось, Антону было страшно. Немного стыдно даже. Ему не хотелось показаться перед Арсением идиотом, но это только подстёгивало его вести себя как идиот, который всех шугается и слова сказать не может. Ему и сейчас сложно, но Арсений — хороший слушатель. И совсем не страшный. Даже наоборот, он таких обаятельных людей в жизни не видел. Забавно, что встретились они после смерти и не людьми.

— Это кризис новообращённости, — поясняет ему Арсений, заходя в дом, но понятнее не становится.

— Чего? Такое есть? — удивляется Антон, присаживаясь на кресло.

— Конечно есть, Шаст, — терпеливо начинает он и отодвигает стул. Садится, красиво закинув ногу на ногу, и откидывает волосы назад эффектным взмахом головы. — Ты, наверное, думаешь, что вампиров мало, и их, по сравнению с людьми, действительно ничтожное количество, но даже одна десятая процента — это много. У нас есть своё Ведомство, которое, как ты верно сказал, до нас всё не добирается, но тут пойми — бюрократия и в нашей жизни есть бюрократия. Есть учёные, Дима, к слову, один из них. Есть психологи, юристы, полиция, депутаты, учебные заведения, суды и вся прочая нахер не нужная составляющая любой разумной формы жизни. Есть права и обязанности, запреты и наказания — и всё это регулируется Ведомством.

— Вампиров в мире восемь миллионов? — пока что это всё, за что может зацепиться мозг Шастуна. Он проваливается в кресле, ставит ноги пошире и прикрывает глаза.

— Где-то около того, да, — соглашается Арсений. — Слушай, тебе ещё много чего придётся делать, чего, я уверен, ты бы делать не хотел, но экскюзе муа. Придётся вернуться в университетские года — поступить в ВамУЗ, отучиться и сдать итоговые экзамен…

— Чего-о-о-о? — какой, нахер, вантуз? Ни в какие туалеты он не собирается. Он выпучивает глаза на Арсения, снова не понимая ничего. — Это что, вообще, такое?

— Вампирское учебное заведение, — Арсений тепло улыбается, хотя Антон догадывается, что возиться с ним — дело неблагодарное. Но Арсений не орёт как Дима, не закатывает глаза, вообще никак не даёт понять, что Антон ему надоел. — Тоже занимает где-то около пяти лет и проводится раз в десятилетие: там тебя как раз со всеми блудами-приблудами и познакомят. Поведут на спецкурс — это на самом деле очень интересно, там сможешь, м-м-м, раскрыться в вампирском обществе, как полноправный её — ха-ха — член.

Арсений — подросток, запертый в теле двухсотлетнего вампира, который хихикает от слова член, понятно.

— А-а-а… О-о-о-о, — глубокомысленно изрекает Антон. Он пересаживается за стол, поближе к Арсению. — И когда этот курс начинается?

— По расписанию, вроде, в следующем году, — он закатывает глаза, вспоминая. — Я там буду вести межвидовое право, вампирскую социологию и судебную экспертизу. Так что, мы только ближе к третьему курсу, наверное, в стенах ВамУЗа встретимся.

— Ого, а все взрослые.. ну, в смысле, полноценные вампиры должны там преподавать?

— Знаешь, это по желанию, мы с Димой сами выбрали, он у вас всю медицину и биохимию будет вести. И, кажется, основы научной деятельности, — он снова улыбается, и Антону хочется отразить его улыбку своей. — Но работать ты, оф корс, будешь должен. Как раз там и поймёшь, чем хочешь заниматься.

— То есть, никакого безделья? — Антон пока не понимает: радуется он или разочарован. Вампирская жизнь представлялась ему совсем другой.

— Увы, даже накопленное состояние не освобождает от труда на благо общества, — сокрушается Арсений. — Ну, подожди, это ведь к лучшему: так мы не стагнируем в своём бессмертии. У вас там будет курс по вампирской психологии, поймёшь что к чему.

— Господи, опять универ, — Антон роняет голову на стол с глухим звуком. Ему не больно, но он стонет. — Мне пять лет вышмата хватило, сколько можно.

— Ты математик? — искренне удивляется Арсений.

— Не совсем, — поясняет он, — Программа была про системы обработки информации и управления, но и матан включал, без него просто не брали. Сейчас это больше с ИИ связано, но тогда по-другому было. А что ещё в этом ВамУЗе есть? Он, вообще, где? Как это всё функционирует?

— Ну, смотри: со всей нашей необъятной за десять лет собирают всех новообращённых и отправляют сюда, в Москву, на обучение основам, — он распрямляет плечи, потягивается и продолжает: — Вы учитесь, всё это впитываете, а дальше вас ждёт несколько экзаменов: на умение управлять способностью, на, как я помню, межвидовую социологию и нормы права, и что-то вроде профориентации.

— А зачем? Нет, про способность я понимаю, а остальное?

— Не-не-не, подожди, сдача социологии и права среди всего этого важнее всего, — разъясняет Арсений. — Ты этим экзаменом доказываешь смешанной комиссии свою, так скажем, адекватность. Что ты приличный вампир, никого есть направо и налево не собираешься, открывать Тайну не будешь и понял правила сосуществования. Без этого, боюсь, нормально жить не сможешь. А всё остальное — больше для тебя, помогает раскрыться и понять свою дальнейшую деятельность. Раз в двадцать пять лет мы, кстати, тоже проходим аттестацию. Перед всем этим будет ещё… кое-что, но об этом пока рано. Сначала должен тип из Ведомства прийти и всучить тебе методики.

— Смешанная комиссия — это и вампиры, и люди? Какие-то особые, кто знает про… нас? — Арсений кивает. — А если я не сдам этот супер важный экзамен, то что?

— Это редко происходит, на самом деле, — он хмурится, потирает шею и откидывается на спинку стула. — Обычно тех, кто не принимает правила поведения, если не устраняют, то пытаются исправить, но тут сам понимаешь — дело шаткое. Если кто-то был мразотным человеком, то и вампиром таким станет. Поэтому у нас тоже есть судебная система. Есть уникумы, кому исправительная система помогла, но их считанные единицы. Контролировать суперсильных существ дело сложное. А, и кстати — мы не единственные, скажем, мифологические существа, есть ещё много таких.

— Кто? Оборотни? Ведьмы? — почему он об этом узнаёт только сейчас? А он может кастовать заклинания? — Как в Гарри Поттере?

— Да, в том числе и они, — кивает Арсений и снова улыбается. — У нас нет такой же концепции — м-м-м, подпространства, наверное? — как в этой серии романов, мы живём совместно с людьми и часто пересекаемся. Даже не так, мы не можем существовать обособленно от людей, это их мир, их строй и так далее. Но после ВамУЗа ещё три года нужно будет обучаться в МВУЗе, это межвидовое высшее уче…

Антон снова бьётся головой об столешницу с протяжным стоном под сопровождение мелодичного смеха Арсения.

✦✦✦

И тем не менее, время проходит, а Антону лучше не становится. Он поглощён этой убогой печалью, что хоть и не вырывается наружу, но продолжает глухо тлеть внутри. Эта странная, тянущаяся грусть свернулась калачиком где-то под сердцем, которое не бьётся, и Антону некуда себя деть. Он снова слоняется по дому, зависнув где-то на лестнице, и это так метафорично отражает его нынешнее состояние, что вызывает горькую тоскливую усмешку. Антон садится на ступеньку, устав нести своё тело. Кажется, вот оно, то, о чём говорил Поз. Привыкание. И непонятно: он то ли восстанавливается, то ли просто спрятал все эти чувства подальше. Если кто про это что-то знает — точно не Антон. Сейчас ему кажется, что он всегда был таким: сломанным-переломанным, попавшим под поезд этой тяжёлой жизни, откуда нет выхода. Был ли он когда-то другим? Антон не помнит.

На глаза попадается солнечный квадрат, который освещает часть фотографии, висящей на стене. Нет, Антону показалось, это солнце запечатлено на снимке так, будто заставляет померкнуть весь свет в коридоре. Антон встаёт со своего насиженного места и подходит ближе. Думается: что за мир у человека, способного заключить солнце в фотографию? Красиво. Будто бы сама по себе эта фотка не имела бы той силы, которую она имеет в этом мрачном коридоре: Антону легко видеть в ней предвестье, метафоричное окно в лучшее будущее, которое можно создать самостоятельно, но только здесь и сейчас.

За всем этим он не сразу замечает, что на фотографии изображена обычная пятиэтажка, в стекле которой и затерялся луч.

— Охуеть, — комментирует Антон свои впечатления вслух.

Из-за дальнего угла появляется недоверчивое лицо Арсения.

— Ты чего тут? — спрашивает он, подходя ближе.

— Да я фотки рассматривал. Только сейчас на них внимание обратил. Особенно на эту, — Антон тычет в солнечную пальцем, поясняя, что он имеет в виду. — Она такая… чувствую от неё чувства, а описать не могу. Причём, она именно здесь хороша и вот прямо сейчас, будто из неё свет льётся, а не из окна.

— О. Спасибо! — радостно отзывается Арсений. Пусть он и не улыбается широко, но есть в нём какая-то детская искренняя радость, от которой самому становится теплее. — Это я фоткал года два назад, — говорит ему тихо, словно по секрету, и Антон округляет на это глаза шире. — Знаешь, мне нравится вот эта якобы обычная жизнь, которая нас окружает. Чем дольше живу, тем больше мне нравится мысль, что именно привычка мешает нам увидеть в жизни что-то необычное.

— Привычка? — переспрашивает Антон.

— Что-то вроде неё, да. Мы слишком привыкаем к окружающей действительности, и это затмевает нам вот эту способность уловить что-то в ней удивительное. Да даже если ничего нет — это самое ничего не повторяется дважды, и ускользающую красоту тоже нужно уметь поймать. Вот я и стараюсь. Даже если это якобы неэстетично. Улыбочку. Иногда просто нужно оказаться в нужном месте в нужное время, а иногда — потрудиться, и создать самому.

Арсений слишком быстро и слишком внезапно его фотографирует. Антон даже не успевает сделать адекватное лицо и теперь будет выглядеть как идиот.

— Эй, Арсений!

— Вот об этом я и говорю, — хихикает он, показывая кадр на экране. Антон недовольно хмурится, рассматривая свой неудачный портрет, но удалить не просит: странный он, пусть развлекается. — Шаст, жизнь буквально состоит из мгновений, которые не повторишь, хули ещё делать?

Антон продолжает смотреть на нелепую фотографию, и она начинает ему нравиться. Переводит взгляд на Арсения — тот выглядит очень довольным сделанным кадром. Так, словно впервые в жизни смог увидеть абсолютную красоту, и это сомнительно, учитывая, что смотрит он на Антона в наитупейшем виде.

И ведь видит что-то в нём, в Антоне. Удивительный он, в самом деле. Антон бы хотел также смотреть на мир.

— Смотри, Шаст, — он приближает кадр на его глаза. — Смотри, как твои красные сосуды оттеняют цвет радужки. И как синяки придают этому глубину. Да и в целом это выражение лица, — Арсений отдаляет снимок. — Человек — вампир, ладно, ладно! — прекрасен в этом своём неуловимом постоянном движении. Слушай, я за это и театр люблю: вся драма всегда рождается и умирает в момент исполнения, и нет на самом деле двух одинаковых постановок. Только за изобретение фотоаппаратов стоит благодарить технологический прогресс, хоть от него меня и тошнит. Это может и не очень выглядит в какой-нибудь модельной съёмке, но прямо сейчас — красиво, согласись?

Действительно, а хули нет, когда да, спрашивает себя Антон, впиваясь взглядом во вдохновлённого Арсения. Он понимает, о чём тот говорит, и прямо сейчас думает, что если бы у него за всю жизнь была возможность сделать только одну фотографию, то он, не раздумывая, потратил бы этот снимок на Арсения в данный момент.

✦✦✦

Когда Антон слышит голос с первого этажа — он охуевает. Это точно Арсений: орёт на Диму, что тот засрал всю раковину баклажками с кровью, не удосужившись помыть за собой и поставить на место. В этом не было бы ничего особенного, они часто срутся, но вот то, что Антон их услышал — необычно. Не то, что необычно — это, вообще, нахрен, как? Он стоит на улице через дорогу от их дома, какого хуя он их вообще слышит с такого расстояния?

— Поз, ну ёбан бобан, — сокрушается Арсений. — Почему сразу за собой помыть нельзя?

Антон слышит даже их перемещения, и голова от всех этих звуков начинает болеть. Их голоса, движения, лай собаки за три квартала, звуки кухни соседнего ресторана, чей-то секс, визги какого-то ребёнка, шоу из телевизора — все эти звуки обрушиваются на него до того внезапно и разом, что его буквально пригвождает к тротуару. Ему нужно срочно достать наушники, срочно, иначе он рискует сойти с ума.

— Арсюх, я доделаю и уберу, чё ты прицепился, это не дело первой необходимости, а вот то, что у меня кровь сейчас испортится, лишит меня всей моей медицинской лицензии.

— Прекрати себя обманывать и делать вид, что ты всё ещё врач! Никто уже в это давно не верит.

— Микки! Микки! Перестань лаять, это Андрей пришёл, хватит, Микки!

— Вы совсем дебилы что ли? Почему по весам не работаете, ещё и при проверке? У вас, блять, техкарта для чего висит, для красоты?

— Стой-стой, не туда…

— Ма-а-а-а-а-а-а-ам, ма-а-а-а-а-а-ам!

— Это достаточно забавно, Олесечка, на моей даче…

— Апчхи! Апчхи!

— Бля-я-я-я-я-ять, — не выдерживает Антон, когда ему не удаётся найти наушники в кармане. — Ёбан рот, блять, блять.

Он громко матерится и орёт, но через свои вопли продолжает слышать всех окружающих. (Будьте здоровы!). Он свихнётся, точно, сойдёт с ума, и ебучее Ведомство закроет его на ближайшее столетие. (Я же на глаз понимаю, что там пятьдесят грамм). Антон может понять всех тех, кто ебанулся и начал мочить всех без разбора — сам уже на грани. (Да хорош орать, помою я эти банки твои ебучие). Он бежит в сторону дома, оказываясь там так быстро, что не успевает сориентироваться и с этой грандиозной скоростью врезается в откос.

— С-с-с-сука, — шипит Антон. Ему не больно, ему обидно. Со всей своей сверхскоростью врезаться в дверь — прекрасно, именно так он себе свою вампирскую жизнь и представлял. Он бьётся головой о стену, но это только добавляет лишний шум. — Да выключите это, ёб вашу мать, как оглохнуть?

— О, Антоха обратился и познаёт прелести посмертия, — хихикает Дима с кухни. — Заходи давай.

Антон заходит в дом и тут же оказывается на кухне, сносит весь сервиз Арсения вместе со шкафом. К его чести — успевает поймать до того, как он весь падает на пол, но теперь на нём борозды от его рук. Щепки впиваются в кожу, и это тоже обидно. Он стоит несчастный посреди кухни, растерянно осматривается, на что Дима только смеётся с его выражения лица.

— Сука, Шаст! Ну аккуратнее нужно быть, — возмущается Арсений. На него досадливая мордашка не подействовала.

— Да я же не разбил ничего, — пытается оправдаться, но Арсения это не успокаивает. Он продолжает на него злобно смотреть, поправляя шкаф и рассматривая вмятины.

— Ещё бы ты разбил, — бубнит он, придирчиво вглядываясь в посуду. — А если скол? Ты знаешь, сколько этому сервизу лет?

— Пиздун, блять. А кто мне тут заливал про жизнь здесь и сейчас неделю назад, и что несовершенства только придают ценность моментам? — бормочет Антон. Снова слышит чей-то чих. — Да блять, это прекратится когда-нибудь?

— М-м-м-м, — начинает Позов, но Антон уже всё понимает.

— О нет, нет-нет-нет, не хочу слышать это ссаное “привыкнешь”.

— Другого у меня для тебя нет, — продолжает смеяться. — А если серьёзно, то где-то недельку покорёжит, а потом нормально будет.

— А почему не сразу всё это вылезло?

— Долгий период восстановления, ты же не сразу обращаешься, — поясняет Дима. — Сначала нужно хотя бы то, что было, поправить, а остальное уже после этого прикладывается. Плюс ты бы сдох ещё раз без этого механизма тут же, если бы всё это разом на тебя бахнуло.

Кто-то на фоне снова стонет. Дед зазывает участницу на дачу. Спасибо хоть собака перестала гавкать.

— Я ща зареву, — признаётся он. — Это же невыносимо, блять, столько всего и много, ёбаный пиздец. Не вздумай опять это своё привыкнешь, не думай даже, — угрожает он Позу, стоит тому только открыть рот.

— Ла-а-адно, — тянет Димка со смешком. — Ты лучше иди во двор развлекаться, а то, если что-то разобьёшь, этот гусь будет неделями тебя заёбывать. А я напомню, что спать нам не надо, и неделями — это реально неделями.

— Это когда я так делал? — спрашивает Арсений.

— Да хоть на прошлой неделе. Кто весь дом заебал со своими потерянными фотоплёнками? Ходил чё-то ворчал три дня, пока сам в своём джакузи не нашёл. Зачем тебе вообще понадобились фотки в джакузи? Дрочил небось?

Антон смотрит на Арсения, натыкается на недовольный взгляд и действительно хочет поскорее ретироваться, потому что образ Арсения, бубнящего на ухо без перерыва, вызывает ужас. А занимающийся самоудовлетворением… впрочем, не об этом. Он однажды уже чуть не сломал его любимую конфетницу (зачем она им вообще?), так тот ходил и причитал целый день о своей нелёгкой судьбе, раз жизнь ему послала в соседи таких ебачей. Главное, наушники не забыть.

Антон пытается медленно выйти на улицу, но справиться с этим с неожиданно возросшей скоростью оказывается сложно. Он сносит кустарник, какого-то гнома и резко останавливается возле грязной лужи, в которую неосторожно наступил. Голова раскалывается от новых впечатлений, развивается фантомная тошнота, потому что вестибулярка охуевает совместно с Антоном.

Он трёт руками лицо, больше по привычке, а не ради эффекта, как ощущает нечто… странное. Среди всей мешанины звуков и чувств он явственно отличает что-то, чего раньше не было. Это похоже на зов, которому даже не хочется сопротивляться. Антон прислушивается к себе, но не понимает. Он делает осторожный шаг, затем второй и срывается на бег. Куда он бежит — сам не знает, но его тянет за собой какое-то желание, какая-то потребность, какая-то… жажда.

Точно.

На остановке стоит красивая девушка. Это она, понимает Антон. Это к ней его тянет. Не к ней, осекается Антон, а к тому, что внутри. Кровь. Чужая жизнь. Ему нужно — нужно! — выпить её, узнать, ощутить во всей красе, иначе Пустота доберётся до него первее. Она и так запутывает его, словно в детских нарисованных развивашках, где нужно отыскать, какая отвёртка подойдёт к шурупу, но Антон видит правильный ответ, он прямо перед ним. Точнее она. Девушка. А если он не остановится? Сможет ли он жить свою бессмертную жизнь с клеймом убийцы, если не справится со своим голодом? Мысли заглушают шум улицы, который доносится даже через звукоизоляцию, и он медленно подходит. Та не оборачивается, даже не слышит, из её наушников доносится какофония. С парнем было проще — это был эксперимент, а сейчас всё резко стало серьёзнее, сложнее. Антон буравит её взглядом, она оказывается существенно ниже, и он уже представляет, как глупо будет выглядеть при укусе. Сгорбленный, вывернутый зигзагом, наверняка ещё и с мордой в крови. Фу. Но жажда постепенно становятся сильнее, и Антон решается.

Девушка ничего не замечает и даже не факт, что понимает. Для Шастуна же всё происходит и сверхбыстро, и крайне медленно, что запутывает его гораздо сильнее. Ему достаточно двух глотков, а при его скорости — это что-то плёвое, но до такой степени он ещё не погружался. Зато сразу понятно, о чём говорил Поз.

Вкус крови одновременно чужой и знакомый. На краю сознания у Алисы возникает необычное чувство, которое тут же забывается. То ли какая-то мысль, то ли что-то ещё. Пахнет пряностями, заледенелой землёй и жжёным табаком. Откуда-то доносится запах пота, может, от неё? Да мылась она с утра, и свитер чистый, с чего бы вдруг запах? Это от того странного высокого мужика наверняка. Жаль, что воняет, он симпатичный, вообще-то. Дезодорант смешивается с приторными духами, повсюду растекается кофейный аромат и сырость, сплошная сырость. Антон и не подозревал до этого момента, что ему этого не хватало, но стоит ему пережить это снова — на него обрушивается тоска по этой жизни, к которой у него больше нет никакого отношения. Осталось только это убогое подобие существования, и к чему-то настоящему он может прикоснуться только опосредованно: через человека. Живого, честного, искреннего, любящего. Человека. Который это всё чувствует, который этим живёт, а Антону остаётся довольствоваться только блёклым суррогатом чужой жизни.

В голове шумят чужие мысли до того сильно, что Антон сам себя не слышит. Надо бы наполнитель купить, а то кот чисто из вредности зассыт всё возле лотка. Бля, а если косякнула в закупочной накладной — насколько сильно ей отвесят люлей? Ну, не посадят же, в конце концов. Начальник только опять скажет, что ей нужно таблеточки для памяти попить, ещё и посмотрит так… разочарованно. Уж лучше наорёт, чем это безмолвное осуждение. А вот если бы он был красавчиком — стоило бы строить ему глазки? Может, к ним, наконец, придёт какой-нибудь новый красивый мужик в отдел, и тогда… А что тогда? Ничего, конечно же. Просто будет молча на него смотреть, может, привлекать внимание придирками. По-другому страшно, по-другому это сложно выносить. Если кто-то отнесётся к ней серьёзно — она просто сбежит, как обычно. А потом будет плакать в подушку, что она непривлекательная, естественно.

Странное нахождение в чужой голове ему нравится, это не хочется заканчивать. Он понимает Алису, а она понимает Антона, и такое единение его устраивает больше, чем то расщепление, которое у него было в первый раз. Нет, он снова раздвоился, но в этот раз на него не наваливается разом вся чужая личность, пусть он всё ещё видит мир так же, как она. Отражение чужой жизни затухает, оставляя замыленный след в собственной голове, и Антон бежит к цветочной лавке. Он успеет до автобуса, точно успеет, слышит, как тот стоит в пробке возле эстакады. Жалко отдавать почти пятихатку за одну розу, конечно, но стоит ему вручить цветок Алисе, как он осознаёт, что это было не зря. Они никогда больше не встретятся, но сейчас это тот самый момент, когда Антон понимает, что он оказался на своём месте в нужное время.

✦✦✦

Арсений сидит в общем зале, вытянув ноги на диване, и читает книгу. Рядом с ним стоит кофейный стаканчик, откуда тот периодически что-то отпивает. Почему он может пить кофе, а Антон чувствует от любой еды только вкус тухлятины?

— Привет, — говорит Антон.