Потом — ни с того ни с сего — (1/2)

Стань моим космосом

В сингулярность заброшено

Мое черное сердце

Я стану гостем непрошенным

У тебя на пороге

И в каждой сотне вселенных

Я дойду до тебя

Я дойду непременно

Norma Tale & гокки (gokki) — Сингулярность

Его накрывает липким страхом: Ничто пробралось под рёбра, прямо в грудную клетку, замораживая сердце и останавливая его биение. Он не чувствует своё дыхание, не чувствует пульс, только холод под кожей и пустоту в душе. Внутри этой дыры только сквозняк и стужа. Есть ли она у него вообще теперь? Если его нет, то как она может существовать?

У него — это у кого? Как это — его нет? Вот же он: Шастун Антон Андреевич. Или не он?

Антон открывает глаза, но не может сообразить, что перед собой видит. Он умер? Это ад? Рай? Буддийская нирвана? Шастун вскакивает с кровати в панике, словно снова переживая этот кошмар наяву, где бездна всё-таки посмотрела на него в ответ. На него накатывают воспоминания, и в итоге он падает с кровати в попытке убежать то ли от них, то ли от всепоглощающего Ничего. Быстро поднимается на ноги, толкает перед собой какую-то дверь, выбегая в коридор, но в голове такая каша, что он не может понять даже где верх, а где низ.

Стоп. Ноги.

Антон бестолково пялится на свои голые ступни. На правую в особенности. Фантомная боль от собственной прилетевшей в лоб пятки вынуждает тереть место удара, но там даже шишки не оказывается. События ночи (вечера? утра?) рушатся яркими вспышками вперемешку с детскими воспоминаниями, отчего голову простреливает острой болью. Он сжимает свои виски, присаживаясь на корточки, и почти кричит, когда его кто-то находит.

— Пз, — невнятно говорит этот кто-то красивым голосом. — Пз! Тт вй лмлс. Пз, н йб твйу мть! Нт.. Т ж нтн? Нтон… Антон?

Антон мычит, сжимаясь телом всё сильнее. Упирается лбом в колени, накрывая голову руками целиком. Я в домике, меня нельзя салить. Соседский Саня на это обиженно дует губы, притопывая ногой, и говорит, что больше с Антоном играть не будет. Когда это было? Детское лицо тогдашнего друга размылось, превращая его фигуру в безликого монстра, что недовольно уходит вглубь площадки. Шастун падает на задницу, в панике вытаращив глаза, оглядывается, но слабое зрение не фокусируется на предметах. Кто-то тянет к нему руки, на что Антон пытается уползти ещё дальше.

— Чш-чш-чш, — перед ним появляются два голубых блика. Они собираются в два чьих-то глаза, сверкающих до того ярко, что след от них почти осязаем, но лицо всё ещё будто не прогружается. Красивые глаза, кстати. Шастун зажмуривается. — Открой глаза, посмотри на меня. Давай-давай.

Антон мотает головой.

— Не бойся, ну же, — голос мягкий, ласковый даже. Ему хочется верить. Он открывает один глаз. — Во-о-от, молодец.

Антон промаргивается. Перед ним сидит красивый мужик, обеспокоенно заломив брови. Тот держит лицо Шастуна в своих ладонях, что-то высматривая. Его руки ни тёплые, ни холодные, но кожа на них будто бархатная, и Антон трётся об них своей щекой, снова прикрывая глаза. Он не понимает решительно ничего, и эти руки — самое стабильное, что у него сейчас есть.

— Тоха, Антоха, — о, это голос Поза. Димка! Димка-невидимка! — Я здесь, здесь, узнаёшь меня?

— Д-да, — он хрипит, прокашливается. Мужик убирает руки. — Поз... Поз, я... Что?

— Всё нормально, Антош, — вопреки словам, он звучит печально, сдавленно. — Теперь всё нормально. Вставай, я тебя отведу и всё объясню, хорошо?

Антон кивает, поднимаясь на ноги с помощью Димы, стискивая его в долгих объятиях. Тот сжимает его в ответ, похлопывая по спине, а Антон только сейчас замечает, что всё это время был полностью голым. Перед мужиком неловко, Поз-то ладно.

“Поз, Поз! Этот твой оклемался. Поз, ну ёб твою мать! Антон... Ты же Антон? Антон… Антон?”

Ещё и по имени его знает.

Они заходят обратно в комнату, зрение уже почти нормально функционирует, и Антон видит перед собой огромную кровать. Он ложится, закутываясь в одеяло по шею. Ему не холодно, но чем-то прикрыться хочется, и не только потому, что он сверкает задом перед двумя мужиками.

— Как ты себя чувствуешь? — Поз явно осторожничает, красивый мужик остаётся в дверном проёме.

— Да я… Ненормально, вообще-то. Не понимаю, я как… — сбивчиво пытается объяснить Антон, кое-как анализируя своё состояние. — Как будто неживой. Не могу описать, странно. Ещё я будто что-то потерял, но всё на месте, вроде бы. Сколько я так пролежал?

Дима тяжело вздыхает.

— Как бы тебе так... Помягче, — Поз оборачивается на мужика, на что тот пожимает плечами, мол, не знаю. Дима цокает языком, глубоко вздыхает и поворачивается обратно к Антону. — Ты и неживой, Антох. Умер в машине уже на подъезде к городу. Мне жаль.

И смотрит так, будто правда соболезнует. Мужик в дверях досадливо поджимает губы.

— Это как? — глупо переспрашивает. Он трогает ладонью грудь, но биения не чувствует, отчего одёргивает руку как ошпаренную. Переводит взгляд с Димы на мужика и обратно. — Я не… Я не понимаю, Поз.

— Понимаешь, — заглушённо отвечает Дима. — Не признаёшь, но понимаешь.

— Я не.. Но я же… Жив? — Антон теряется. — Как я могу… умереть?

Он произносит это и чувствует, как пустота приветливо распахивается, приглашает остаться с ней. Тянется ледяным ветром под кожу, и Антон трясёт головой в попытке избавиться от этого.

— Тут дело такое, — деловито бросает Позов. — Ты умер. И вернулся. Не совсем человеком, конечно, но вернулся.

— Что за бред? Кем тогда?

— Пойми меня сейчас правильно, — снова осторожничает, будто с душевнобольным общается.

— Бля, Диман, давай реще, — перебивает его Антон. — Чем ты меня ещё можешь удивить?

— Вампиром, — вместо Поза отвечает мужик в дверях.

— Чё? — глубокомысленно изрекает Антон. — Каким, нахуй, вампиром?

— Да бля, Шаст, поэтому я и размусоливаю, — Дима стонет, трёт ладонями лицо и прикрывает глаза рукой. — Я хуй знает, как тебе это нормально объяснить.

— Да хоть как-нибудь, блять, — он срывается на крик, после чего тут же закашливается.

— Если коротко: я так живу уже… ну, под сотку лет. Не суть, — Поз опускает голову вниз, трёт глаза. — Короче, мы ехали по Минке, завернули в сторону леса, там ты увидел какую-то собаку, обосрался, что мы её задавим, поэтому начал выруливать, но не справился с управлением, и мы въебались. Жёстко въебались, Шаст. Ты вылетел из лобовухи, проебал ногу и лежал весь переёбанный на дороге. Я надеялся, что ты хотя бы до больнички дотянешь, но на всякий решил перестраховаться и тебя обратил. Если бы дотянул — остался бы человеком. Но нет. Не дотянул. Я сам не понял когда, но на подъезде к городу уже всё.

Антон молчит. А что тут скажешь? Он умер и это уже достаточно шокирующее. То, что он вампир — уже не вызывает такое удивление. Хотя, кого он обманывает, он в ахуе.

— Пиздец.

Шастун устало роняет голову на подушку и накрывается одеялом с головой. Он закрывается от чужих взглядов, удивляется, что ему не становится душно, но потом начинает понимать. И от этого понимания стонет.

— И что дальше? — спрашивает Антон, вылезая из своего укрытия. — Начну сходить с ума и кидаться на людей?

Про свою смерть спрашивать не хочется. Да и не можется. Потом подумает.

— А сейчас ты хочешь кусать людей? — спрашивает мужик в проёме.

Антон прислушивается к своим ощущениям. Ничего он не чувствует. По логике, можно было бы и радоваться, но нет. Это странно. Курильщик с пятнадцатилетним стажем не чувствует тяги к сигаретам? Любитель пожрать не хочет есть?

— Нет.

— Тогда это не стоит твоего беспокойства, — и смотрит своими голубыми глазами так цепко, что если бы у Антона билось сердце, то он схлопотал бы тахикардию. К этому ещё стоит привыкнуть. — Мы тебе ещё поясним детали, пока просто побудь с этой информацией. Дмитрий Темурович.

И делает приглашающий жест в сторону коридора.

— Да, ты пока полежи, отдохни, — Поз хлопает ладонью по его голени. — Заснуть ты не заснёшь, но тебе стоит пока это всё переварить.

— Ладно.

Они оставляют его в одиночестве. Антон бесцельно пялится в потолок. Чтобы стать вампиром, человеку нужно умереть. Ему эта концепция совершенно не нравится.

Антон тянется к стакану с водой, начинает пить жадными глотками, но та затхлая, протухшая до такой степени, что его чуть ли не тошнит. Он плюётся прямо на кровать. Зачем ему вода, которую он пить не может?

Он умер. Он вампир. Он в ахуе.

✦✦✦

Когда проходит неделя — Антон начинает привыкать. Точнее, понемногу начинает смиряться. После пробуждения он пролежал весь день, пытаясь осознать происходящее: получалось плохо, но выбора у него, в общем-то, не было. Он гонял мысли по кругу, и ни одна не собиралась в какую-то конкретную и хоть сколько-нибудь похожую на внятную. Только бесконечные “умер”, “вампир” и “пиздец”.

Дима на следующий день рассказал, как привёз его к себе домой и вместе со своими сожителями пришивал ему ногу. Она не ощущалась чужеродно, не потеряла свой функционал, на ней даже шрама никакого нет. Антон был в отключке четыре дня, пропустил свои похороны, и его обращение, по словам очевидцев, прошло нормально.

Он пытался ходить по дому, который изнутри выглядел похожим на особняк, но сил у него было немного, вопреки ожиданиям. Антон думал, что получит сверхспособности, но по ощущениям у него даже человеческих не осталось. Хочется только лежать и спать, только последнее невозможно: он пытался в самый первый день, но стоит ему закрыть глаза и начать проваливаться в сон, как он чувствует пустоту, уничтожающую его снова и снова, вновь возвращая его в тот самый злополучный день. Его бьёт озноб, но ему не холодно, этого он просто не чувствует. Он промёрз не телом, а куда глубже, но согреться больше не сможет.

Лестница, по которой он спускается, какая-то выпендрёжная, резная, и Антону интуитивно страшно за неё хвататься, будто пытается в музее прикоснуться к раритету. Скорее всего, так и есть. Серёжа сидит в зале на первом этаже, угрюмым взглядом утыкаясь в экран ноутбука, явно над чем-то задумавшись. Как объяснил Поз, они уже много лет подряд пытаются придумать что-то с кровью, но что именно, Антон не понял. Он говорил что-то про сцеживание и дистилляцию, что порождало только бесконечные ассоциации с самогоном.

— Ёбаный эксель, — Серёжа с утроенным усилием клацает мышкой. — Всей моей жизни не хватит с ним разобраться.

— Помочь? — спрашивает Антон.

— Бля, напугал, — он натурально вздрагивает, когда Антон подходит к нему. — Да не, не надо. Просто заебался так, что никаких нервов на него не хватает. Ты как?

Серёжа ставит ноутбук на стол, хлопает крышкой и утыкается в телефон. Антон думает, что тому не сильно на самом деле интересно его самочувствие. Он садится рядом с ним на диван, не зная, чем заняться: на улицу нельзя — Дима говорит, что ещё рано, а за неделю он уже весь дом обошёл. Все они — Арсений, Дима и Серёжа — не особо хотят с ним общаться, спасибо хоть ссаными тряпками не гонят.

— Никак. Чувствую себя… ужасно, — решает он поделиться своими переживаниями, но увлечённый Серёжа этого даже не замечает, поэтому Антон не продолжает.

Они молчат.

— Как вы все здесь оказались? — спрашивает Антон у Серёжи. — Ну, я имею в виду…

— Я понял, не парься, — отвечает он, отрываясь от телефона. — Ну-с, с Арсений Сергеичем мы в начале.. Бля, забыл какой век. Короче, в веке деятельности Пушкина познакомились, когда была вся эта возня с декабристами. Тот ещё кутёжник, кстати, был, с Арсом на пару. Проиграл однажды ему пару пистолетов, тот ходил ещё выпендривался ими полвека.

— Чего-о-о? — не то чтобы Антон удивлён. Он в ахуе.

— Да-да, они знакомы. Вместе на одну из русско-турецких войн пошли. Оба ныли над этим ещё, как его… — Серёжа запрокидывает голову наверх, промаргивается, поджимает губы уточкой. — В школах сейчас его тоже проходят, тоже как и Пушкина зовут. Помогай давай, ты-то только-только это всё проходил.

— Лет пятнадцать назад, Серёж.

— Я и говорю — недавно. Да как же.. А! Грибоедов, чё ты тоже, подсказать не мог? Его тело как раз в Грузию перевозили.

— Ебать…

— Привыкнешь, — он пожимает плечами. — Ну и где-то в этот момент мы познакомились, кстати. Ему тогда сколько было… лет тридцать от силы, может. Скакал с пикой наголо первее всех, как умалишённый, еблан. Удивлён, что тогда не помер.

С Арсением Антон пересекался редко в своих шатаниях по дому, и никогда бы не подумал, что он… такой. Он видится Антону человеком спокойным, каким-то тонко чувствующим. Когда он представлял, чем в прошлой жизни они все занимались, Арсений среди них всех прекрасно вписывался во что-то сценическое, театральное, даже поэтическое. Кем-то, кто звукам пальбы предпочитает звон бокалов и кокетливый смех.

Все обитатели стараются его лишний раз не беспокоить, что Антона, в общем-то, настораживает. Он чувствует себя среди них лишним. Слышит иногда, как они втроём переговариваются, веселятся, но никогда к ним не присоединяется. Ему здесь не место, и он чувствует себя дискомфортно, несмотря на присутствие Димы, дружелюбие Серёжи и учтивость Арсения. Антон оказался среди них случайно, и никто не был к этому готов. Он не может привыкнуть к новой жизни, а они не могут привыкнуть к нему, и Антону становится страшно. Не потому что они его пугают, нет, больше от того, что он для них чужой, и эта новая жизнь для него тоже выглядит чуждо.

—... и где-то общались лет десять, наверное, пока не… ну ты понял, — Серёжа заминает свою мысль, и Антон догадывается, что тот имеет в виду. Правда, он пропустил большую часть его рассказа, но, может, потом переспросит. — Благо обратить его успел, там, конечно, на секунды время шло.

— А как он… — начинает Антон, но по взгляду Серёжи понимает, что лучше не продолжать. Тот из лениво-скучающего сразу становится злым, угрюмым, и Шастун легко может представить, как тот сворачивает ему шею. — Погоди, так ты его обратил?

— Ага, — просто отвечает он. — И Димаса тоже я, но уже совсем в другое время.

— А его…

— Это было плохое время, Антох, — говорит он задушенным голосом, каким-то чудом понимая, что Шастун хотел спросить. — Для всех: для нас, для людей, для мира в целом. Это было в СЛОНе, и у Димана лучше про это не спрашивать.

— В каком... слоне? — Антон не понимает: ему представляется, как Поза затоптал слон, и это больше веселит, чем вызывает сочувствие. Он смешливо хмыкает, уголок рта дёргается в улыбке, на что Серёжа изумлённо приподнимает брови.

— На соловках, — он смотрит на него нечитаемым взглядом. — Соловецкий лагерь особого назначения, или просто СЛОН. Мы там вместе были, там и познакомились, лет пять вместе отпахали. Жуткие дела творились, конечно, но это нас сблизило. Арсюхе повезло больше — он бежал в Европу от репрессий, там и осел на несколько десятилетий. Пока война до него не добралась.

— А Поза… ну, того? — спрашивает он сконфуженно, не зная, как сформулировать мысль. Смеяться расхотелось в тот же момент. Стало стыдно за своё неуместное веселье.

— Того, Шаст, того, — подтверждает Серёжа, но Антон не уверен, что тот его понял. — И меня того, но мне, сам понимаешь, было похерам, а Дима там умер. Не самое приятное переживание, согласись. Ещё и таким образом… Ты-то, без обид, сам долбач, что с управлением не справился, а его расстреляли, как вшивую собаку под забором.

Антон молчит. Серёжа тоже.

— Ну, благодаря этому он оттуда выбрался, — напускно веселится Серёжа, а у Антона к горлу подступает чувство тошноты. — Правда, с новообращённым тащиться до Финляндии было сложно, но он умный малый, поэтому путь оказался легче, чем я думал.

— А ты... как таким стал? — осторожно спрашивает Шастун, уже неуверенный в своём интересе. Но Серёжа не злится, не печалится, только слегка корчит недовольную гримасу.

— Ох-ох-ох-ох… — вздыхает он и становится похожим на бабушку возле подъезда. — Веришь-нет, но я не помню.

— Пиздишь.

— Пизжу, — добродушно соглашается Серёжа. — Но отчасти. Точно знаю, что я такой не первый, но и обратили меня не совсем так же, как всех вас.

— Как? — заинтересованно подаётся вперёд Антон. — Можешь не говорить про... это, — неопределённо машет рукой в воздухе. — Просто, разве можно стать вампиром по-другому?

— Можно, но я не ебу как, честно, — он потягивается, а Шастун чуть ли не прыгает на месте от любопытства. — Я это прошёл не через смерть, а через какой-то всратый ритуал, который длился хуеву тучу дней. Это был сущий ад, Антох. Ну, ты ещё успеешь это понять.

— Расскажи, — почти канючит Антон, как ребёнок ждёт сказку перед сном.