13. О силе духа и слабости решений (2/2)

Кащей материализуется в дверном проеме каморки с возгласом «Ебаться-сраться!». В руках небольшой черный пакет, плотно обмотанный скотчем. С глухим стуком перевязка приземляется на стол. Тот, в свою очередь, завален лишь двумя предметами: пепельницей, набитой окурками, и блокнотом Турбо с ежедневными расчетами, отчетами. Кащей с довольной ухмылкой падает на диван. Ноги в черных брюках закидывает на деревянную поверхность. Достает из кармана жилетки сигаретку Донского табака и закуривает, с наслаждением втягивая в себя дым.

— Это че такое? — интересуется Валера, туша бычок. Крутит пакет в руках, но открывать не торопится.

— А это, Турбо, наше светлое будущее, — довольный собой, ухмыляется Паша, — от братьев афганских с любовью. Героин.

Валера сидит напротив, застывший статуей, вырезанной из камня. Его взгляд прикован к Кащею, к улыбке, черному пакету и дымящейся сигарете. Он не шевелится, не отводит глаза, не делает ни единого движения. Словно ожидая удара, он замирает. В руке Валеры все еще лежит сверток. Но он уже не вызывает никакого удивления или страха — в этой пьесе Туркин участник с пониманием происходящего. Кащей, в свою очередь, смотрит на него с ледяным спокойствием, хищным интересом, который не скрывает.

— Героин? — переспрашивает Турбо, голос хриплый от недосыпа и усталости. — Ты уверен? Слишком много риска. Афганцы объебут и все, хуй на ноль умножать можно.

Паша фыркает, глаза прикрывая и голову на спинку дивана откидывая.

— Думаешь, я наивный? — усмехается он. — Товар проверил. Лучше не найти сейчас, а за этот Боцман зарекся. Процентик ему откинем, а остальное себе.

— И сколько здесь? В рублях, — Валера скептически хмыкает, крутя пакет в руках. Бросает его обратно, возвращаясь в удобную позу.

— Чирик с тремя нулями<span class="footnote" id="fn_37757561_0"></span>, Валерка. А Боцману нужно всего тридцать процентов. Посчитаешь, думаю, быстренько сам. Необходимо лишь организовать доставку чуть ли не до дверей, чтоб точку нашу не сливать. В Москве многие где сидят — там и сдают. Нужно идти дальше, раскидывать или доставлять в руки…

Три тысячи, и в кармане у Валеры будет почти столько же.

Туркин не дятел. Он понимает, почему Кащей влез в этот грязный, опасный бизнес, как и он сам. Старший умело плетет паутину, заманивая в нее все новые жертвы. Легкие деньги, быстрый путь к богатству. Он готов марать руки в крови, грязи, вонючем опиумном дерьме, лишь бы достичь своей цели. Валера и сам знает, как это дело будет выглядеть, думал об этом не раз, когда представлял, как это дельце может разрастись. Найти «бегунков» — мальчишек, обиженных судьбой, оказавшихся на обочине жизни. Таких в Универсаме очень много, бери любого. Почистить их, приодеть поприличнее. Дать по харе, чтоб бежали быстрее и не думали о лишнем. Не глупые, чистенькие, без лишних вопросов — идеальные инструменты сбыта. Десять рублей кинуть им на мороженое и сигареты, счастья у пацанов будет хоть жопой жуй. И менты, заглядывающие на район, даже не подумают на таких.

Валера, погруженный в свои мысли, не замечает ничего вокруг. Внезапно тишина каморки нарушается негромким цоканьем. Кащей, сидя напротив, покачивает головой с хитрой, почти зловещей усмешкой. Взгляд пронзительный, как лезвие, будто проникает в самую глубину Валериной совести. Как жаль, что там никого нет.

— По глазам вижу, что что-то в черепухе крутится. Выкладывай, — почти приказывает, но не так угрожающе, как другим.

Перемены в отношениях между Валерой и Кащеем очевидны всем. Турбо все реже появляется в коробке с остальными, отдав свои полномочия лучшему другу. Зима берет шествие над скорлупой и суперами, не давая им возможности расслабиться. Валера же теперь проводит время в тесной каморке Кащея, вдали от шума и гама. Турбо и Кащей не друзья и даже не товарищи, но среди скорлупы Валеру теперь шепчут «доверенным лицом, помощником старшего». Кащей, в свою очередь, все больше полагается на Валеру и заключает его во многие свои профессиональные планы, поручая важные задачи — подсчеты, раскладку товара, организацию реализации. Туркин видится местному авторитету не просто сильным пацаном, а умным, способности Валеры анализировать, реагировать на проблемы быстро и четко и брать ответственность Кащей мимо себя не пропускает. Адидас же, сидя в своем укромном уголке и заливая горе от потери ноги на войне синькой, следит за всеми этими переменами с горькой ухмылкой. Пацаны мелкие притаскивают новости, как Валера занимает его место. Он знает — Кащей уже не считает его своим главным попутчиком, а Валера становится его правой рукой.

— Пацанов наших мелких отмыть, приодеть поприличнее, чтоб не докапывались, и отправить по городу с посылками, — предлагает свою идею Туркин. — Портфели укомплектовать. В крайнем случае, кому надо — убегут. На карман им отсыпать за честный труд. Думаю, желающих подзаработать будет достаточно. Лампа и Минус недавно Зиме жаловались, что мамкам на работе зарплату уже второй месяц не выдают.

Турбо видит одобрение в глазах и приподнятых уголках губ Паши.

— Согласен, звучит неплохо, — кивает в подтверждение. — Надо сказать Зиме, чтоб за скорлупой следили первое время. А то те, кто по вене гонит, вообще головняк. Капусты нет, а ломка ебашит.

— Таких сюда надо. Пару раз им дать, типа в долг. Они потом в ногах валяться будут, последнее отдадут. Главное — условия повыгоднее им пропихнуть.

— Сечешь, — щелкает пальцами Кащей. — Я слышал, что хадишевские морфин толкают у себя, а герыч из него и синтезируется…

Турбо фыркает, ухмыляясь.

— Хочешь морфинным обезьянкам предложить банан куда крупнее? Хадишевские если прознают, найдут и по тыкве накидают.

— Пусть попробуют. Ко мне вчера один интересный человечек подвалил, приперся и стал расспрашивать, мол, туда-сюда, можем ли мы его пришить. А мы ведь можем. И вот сначала один, потом второй, третий. И так раз, нас не двадцать, а пятьдесят. Тем более у него батя какой-то хуй солидный, профессор. Капитанскую поддержку, в конце концов, никто не отменяет, Соловьев всегда доступен.

— Надо район открывать. Туристов с других запускать. По ДК походить, кайф потолкать. Слышал, что в Северном и Московском большой спрос, косяк можно найти, но не больше. Успеем залететь — возьмем место.

— Надо наведаться туда, — соглашается Паша. — С колес начать или порошка, посмотреть, как товар пойдет. Если все грамотно сделаем, то скоро бабки лопатой загребать будем, расширимся на всю Казань. В пизду этот асфальт.

— Говорят, в Москве сейчас на рынках многие лохов всяких бомбят, фарцовщиков, киоски. Поднимают на этом не хуже нашего. Общак можно вдвое увеличить.

Турбо берет блокнот, открывая пустую страницу. Карандаш, всегда готовый к действию, уже зажат между пальцев. Цифры быстро складываются в его голове, как кубики в пирамидку, соединяясь в единое целое. Он помнит каждую сумму, копейку, процентную долю, которую пацаны получили за сбыт товара в последнюю неделю. Почти тысяча рублей — приличная сумма по меркам обычного советского человека. Турбо быстро записывает: «975р». Это все, что ему нужно знать. Правило одно: шестьдесят процентов его и Кащея, десять — Боцману на «отсев», а остальное пацанам. Турбо нужна пара минут, чтобы провести несложный расчет: общак всего Универсама — это лишь половина от того, что им с Кащеем удалось отложить на «черный день» за месяц.

— По двести девяносто два рубля. За неделю, Кащей. Если выйдем на рынки, то взлетим в два, а то и в три раза выше. Это по пятьсот с лишним в наши карманы. Железо купить, чтоб и слова против сказать боялись. Слышал, что в столице все с тт-шниками шагают.

— Ты кому тут пестики в руки пихать собрался? Четырнадцатилетним соплям, у которых еще молоко на губах не обсохло? — недоверчиво фыркает Паша, ноги со стола убирая. Выдвигается вперед, опираясь локтями на колени.

— Есть супера. Дадим всем, кому восемнадцать. Других отсеиваем.

— Отшить хочешь?

— Нет. Оставим для мелких поручений. У принеси-подай тоже работенки хоть жопой ешь да на хуй наматывай. Выйдем в люди — другие подтянутся, увидят, что на Универсаме реальные дела крутят, а не кулаками за воздух махаются.

— Я смотрю — быстро освоился, Турбо. Так метишь посадить жопу на место Адидаса? — хитро щурится Паша, закуривая сигаретку.

Валера ухмыляется. Он не просто сидит в кресле, которое всегда шло за Вовой — Турбо его занимает. Это не просто место, а символ власти, статус, невидимый трон, на который он взобрался.

Смотрит на Кащея и чувствует, как в жилах струится непривычная сила. Раньше он был просто Валерой Туркиным, одним из пацанов, но теперь он — близкий к Кащею человек, который решает их важные дела. Он ощущает спокойствие, уверенность, как будто у него есть невидимый щит, который защищает от всех опасностей. Турбо в центре всего, держит в руках весь общак Универсама, супера послушно выполняют его приказы.

Он уже не думает о том, что произошло с Адидасом в Афгане, как тот потерял ногу. Валера просто принимает это как данность, как естественный отбор. Теперь он главный, ближе к Кащею, чем кто-либо другой. Туркин ухмыляется, чувствуя вкус власти на языке. Он готов к любым испытаниям, к любой борьбе, потому что знает, что теперь у него есть сила, которая поможет ему выжить и достичь успеха. И любовь, толкающая на многое.

— Я уже, Кащей. И ты это знаешь.

Да, уже. И Паша уверен в этом более чем. Поэтому слушает каждое слово Турбо, словно впитывает его знания, как губка воду. Он сидит напротив, не отрывая взгляда от Турбо, который рассказывает о казанских рынках, об их возможностях и о том, как можно взять их под контроль. Каждая фраза Турбо бьет по мозгам Кащея. Турбо распыляется с такой страстью, с таким задором, что у Паши просто захватывает дыхание. Он чувствует, как его собственные мозги начинают работать в новом режиме, как видит новые ресурсы, которые раньше были от него скрыты.

Турбо рисует в своем блокноте малопонятные схемы, приводит в доказательства примерные расчеты, а Кащей внимательно изучает. Он видит не просто графит на бумаге, а целый мир возможностей. В голове всплывают воспоминания о том, как много лет назад он не обратил внимания на Турбо, не заметил в нем тот потенциал, который теперь становится явно заметным.

Сидят почти до утра, продумывая и доводя схему работы с рынками до идеала. Расходятся, когда в качалку ранним утром заваливает Сутулый, забывший прошлым днем кепку.

***

Солнечный луч, пробивающийся сквозь высокое окно, рисует на полу школьного коридора полосу света, точно золотая река. Он струится по стенам, задерживаясь на портретах выдающихся личностей Советского Союза, и, касаясь пыльных рам, играет на них яркими бликами. В этом потоке, словно стайки серебристых рыбок, мелькают младшеклассники, спешащие домой. Их звонкие голоса, переплетенные с шумом шагов, создают яркую мелодию уходящего дня. Старшеклассники, погруженные в свои мысли, не спеша переходят из одного кабинета в другой. Они идут по этажам, будто по сцене — каждый в своей роли. В их движениях, взглядах уже читается взрослая уверенность, и только в небольшом отблеске, зацепившемся за волосы, еще мелькает призрак беззаботного детства.

Аня решительно направляется к лестнице, ведущей вниз в библиотеку. Ее шаги четкие и размеренные, как биение метронома. Ее ждут тишина книжных полок, аромат старых томов и умиротворение, которое дарит только погружение в чтение.

Школа, с ее привычными запахами мела и старых учебников, кажется Пушкиной настоящим спасением от душной атмосферы собственного дома. Она жадно вдыхает воздух, пропитанный не только юностью, волнением, надеждой. Сидя на жестком деревянном стуле, она чувствует себя свободной в своем мирке, где еще недавно все было обыденным, но теперь, после мини-отпуска, таким желанным и ценным. Самая большая радость накрывает ее, когда в кабинет английского входит Байцин. Его появление как глоток свежего воздуха. Парню достаточно пары секунд, чтобы растянуть губы в широкой улыбке и плюхнуться рядом с подругой, чтобы узнать, что с ней произошло за эти дни. Они шепчутся, не обращая внимания на недовольные взгляды учителя. Девчонка, раскрасневшись от волнения, рассказывает о том, как бросила Льва в парке, сбежала из дома, наслаждалась временем рядом с любимым человеком. «Любимым? Все так серьезно?» — спрашивает Ильдар, когда они стоят в очереди за булками с повидлом. Пушкина краснеет, но кивает, подтверждая. В ее глазах зажигаются искры, которые не могут скрыть даже смущение.

Ильдар, словно открывая душу, ведает ей обо всем в ответ: о своем волнении, о случайных встречах с Аленкой, которые казались ему знаками судьбы, о записках. Он говорит о своих чувствах к Спицыной, о том, как они захватили его, точно ураган, сметая все на своем пути. «Она ведь первая», — признается Байцин дрожащим голосом. — «Волнуюсь как никогда». Он рассказывает о прогулках по парку, о том, как умудрился проспать первое свидание и бежал со всех ног, будто гнался за огромным сокровищем, которое в любой момент могли украсть. Аня слушает, затаив дыхание, ее сердце трепещет в груди, сопереживая другу. Ей так жаль, что она не узнала об этом раньше, что не могла разделить его радость и волнение. Она искренне ликует за друга, за счастье, которое он так отчаянно искал, словно драгоценный камень, затерявшийся в песках времени.

Проходя мимо окна, Аня невольно задерживает взгляд. Внимание привлекает занимательная картина на крыльце школы. Ильдар, в обычном своем образе веселого и беззаботного паренька, нежно обнимает Аленку. Та стоит с повернутой головой к его плечу, на лицах искрятся улыбки. Они выглядят так гармонично, почти созвучно, что Аня невольно улыбается. В этой теплой сцене она замечает нечто особенное — такое, что заставляет девичье сердце слегка замереть…

— Миленько смотрятся, — раздается голос рядом. Соловьева стоит в привычной школьной форме, сложив руки на груди, и наблюдает за подругой в компании Ильдара. — Думала, уже не отклеится от меня.

— Много думаешь о себе, Соловьева, — добродушно фыркает Анька, продолжая двигаться к лестнице.

Света не отстает, цокая каблуками сапогов на весь этаж.

— Слушай, базар есть, пойдем перекурим? — тихо интересуется Соловьева, хватая Пушкину под руку, перед тем как начать спускаться по лестнице.

— Что-то случилось? — Пушкина бросает взгляд на одноклассницу.

— Да так, херня, — отмахивается Светка, театрально волосы с одного плеча на другое перекинув. — С Байциным же ходила, чего со мной не сходить? Я компания куда приятнее, — улыбается так, будто заигрывает.

— Готова поспорить, — смеется Пушкина, но соглашается, шагая в ногу с Соловьевой в сторону выхода из школы.

Они идут, перебрасываясь колкостями про навязчивых учителей, утомительные контрольные работы, глупых одноклассников, которые, по их мнению, слишком сильно боятся поступления и будущего в Казани. Друг с другом они почти не язвят. Их отношения, как кажется Пушкиной, меняются. Не то чтобы они подружки, но те постоянные передряги, которые были раньше, уходят в прошлое.

Аня, с ее белокурой копной волос, выглядит сегодня особенно оживленной. Семенит рядом с Соловьевой за школу, где они могут спокойно покурить. Оглядываются по сторонам — проверяют, чтобы поблизости не было никого из учителей. Света достает из сумочки уже родную пачку Мальборо и, закуривая, делает глубокую затяжку, словно глоток долгожданной свободы.

— Будешь? — предлагает Светка, протягивая пачку Пушкиной.

— Не курю.

— Так ты попробуй, — ухмыляется Соловьева, пожимая плечами и выдыхая серое колечко дыма в небо. — Вдруг понравится.

Светка с легкостью чиркает спичкой, поднося огонь к кончику сигареты. Аня же, никогда не пробовавшая курить, стоит, зажав фильтр губами, неловко глядя на горящий кончик. Впервые пробуя никотин на вкус, Аня чувствует непривычную тяжесть. Дым, поднимающийся от горящего табака, пахнет странно, одновременно неприятно и завораживающе.

Она делает первую затяжку, но удушающий кашель душит резко и больно. Слезы наворачиваются на глаза, и Аня, выкидывая сигарету из рук, сжимает грудь, пытаясь отдышаться. Соловьева, видя ее реакцию, тихо смеется, но тут же смягчается. «Не бойся, бывает», — говорит она. — «Все так начинают».

Аня с красными от кашля глазами пытается успокоить дыхание. Она смотрит на Светку, которая спокойно делает затяжку, выпуская струйки дыма в воздух. Аня, с сомнением глядя на сигарету, пробует еще раз. На этот раз кашель уже не такой сильный, и вкус не кажется ей таким ужасным.

— М-да, Пушкина, так оглянуться не успеешь, как будешь дымить точно паровоз, пить дефицитный вискарь и носить только брендовые тряпки из ЦУМа, — ухмыляется Светка.

— А ты чего хотела-то, Соловьева? Не научить же меня курить.

Соловьева немного тушуется, стараясь подобрать правильные слова. Прикрывает ладонью зажженную сигарету, делая несколько коротких затяжек.

— Да я это, вспомнила, что ты докторишкой будешь, у вас там дома поди своя аптека… — она нервно поджимает губы, как будто боится неправильно сформулировать свой вопрос. — Я тут просто таблеток разных наглоталась, а автоматом вертолеты какие-то странные ловила. Не знаешь, от чего такое может быть? Выкину эту дрянь куда подальше.

Аня призадумывается, прикусывая нижнюю губу. Ее взгляд устремлен в небо, будто она пытается прочитать там ответы на вопрос Соловьевой. Несколько затяжек выходят на удивление легко.

— Вообще, много от чего такое может быть. Римантадин, например. Противовирусное. Но там таблеток двадцать или тридцать съесть надо, — хмурится Аня, словно ее мысли далеки от этой беседы. — Каффетин колд, циклодол, димедрол, атропин… Куча разных есть, ими обычно наркоманы, у которых на дозу нет, колются или колесами закидываются.

Соловьева замирает, брови поднимает. Света, словно забыв о сигарете, брезгливо отбрасывает ее под ноги, бычок с тихим шуршанием падает на землю.

— Ого, — удивленно выдыхает она, ее глаза округляются от недоверия. — Столько всего, оказывается. Херня какая же…

Аня, будто очнувшись от своих мыслей, переводит взгляд на Соловьеву, ее лицо озаряется улыбкой.

— Не переживай, не смертельно, — успокаивает она. — Но лучше больше не экспериментируй с таблетками.

***

Вахит расслабленно занимает свое почетное место у ворот на футбольном поле. Он смотрит то на бегущих вокруг пацанов, весело припевающих новый хит группы «Мираж», то на деньги в руках, перебирая их слюнявыми пальцами. В его распоряжении почти сорок рублей — щедрая награда за неделю в роли посыльного.

Зиме не нравится бегать по району с тяжким грузом черняжки в карманах, но одна истина из уст лучшего друга до него дошла правильно — «денег много не бывает, не заработаем сейчас — потом вообще может не выпасть такой возможности». Он собирался бросить это дело, отказаться от работы после нескольких сотен рублей, но, когда первые деньги приплыли в руки, отказаться от них стало почти невозможно. Привыкнуть к грязи, в которую он влез благодаря Валере, постоянному чувству опасности, преследующему на каждом шагу, несложно. Это произошло всего за месяц, а звон монет в кармане приятно радует слух, отгоняя неприятные мысли парня прочь. Жизнь молодого человека, который только собирается переступить рубеж девятнадцати лет, превращается в замкнутый круг: пацаны — Кащей — пацаны.

Разорвать это кольцо порочности хочется. Показать самому себе, что достоин большего и способен на куда более серьезные вещи, чем следить за пацанами и отчитывать их за курение. Уже достаточно долго он задается вопросом: почему именно Турбо встал по правую руку от Кащея? Что выделяет его на фоне других суперов? Ответов нет. Так и идет слепо за лучшим другом, чуть ли за руку его не держа. Он становится заложником собственной привязанности к человеку. Единственное, что придает сил, — это хриплый стонущий голос бабушки, напоминающий, что он все еще существует на этом свете.

Вахит, упрятав деньги во внутренний карман куртки, оглядывает футбольное поле, следя за ругающимися Лампой и Минусом — мальчишкам прилетает оплеуха от дождавшегося их Радио. В сердце Зимы, однако, нет места для легкомысленной радости и улыбки, как на лицах многих его товарищей. Его старушка, больная и одинокая, нуждается в помощи, а деньги, которые ему удается заработать, — жалкая капля в море ее потребностей.

Он помнит все короткие пути от своего дома до каждой аптеки в районе. В них царит привычный аромат: смесь лекарств, спирта и дезинфицирующих средств. Полки полупустые. Найти необходимые препараты удается не всегда, порой приходится выйти и пойти дальше на поиски, чтобы купить таблетки от боли в теле, капли от давления и многое другое. Никаких аналогов не предоставляют, бездушно говорят об их отсутствии и шлют дальше по улице, вдруг повезет. Не везет. Он выходит из аптек с тяжелым сердцем. Дефицит больно бьет под дых. В универсамах пустеют полки, в универмагах заканчиваются тряпки и обувь, зато открываются ремонтные мастерские. Больше никто не выбрасывает одежду, теперь только чинят. Перестройка рушится на глазах. Остается лишь молиться Богу и уповать на его благосклонность. Восемнадцатилетний парень с горечью думает о своей беспомощности.

Зима, прищурившись от солнечного света, замечает Валеру еще у самого ларька с понятной вывеской «Молоко». Друг шагает в ногу с Кащеем, который, словно неся священный артефакт, держит под мышкой палку свежего батона. На Кащее полюбившиеся в последнее время пиджак и черные брюки. Турбо в своей модной московской кожаной куртке. От любимой шапки-петушка, которую некоторые пацаны продолжают таскать, ни следа. На голове черная кепка, из-под которой торчат завивающиеся волосы. На ногах импортные кроссовки, которые возможно урвать только в «Березке» за валюту. Зайди Турбо в них на другой район — могут разуть за несколько минут.

Новые тряпки Туркина привлекают внимание пацанов сразу. Он не распространяется о своем финансовом положении ни перед кем. Он любит трясти языком о своих делах. Но по новым вещам, походам по ресторанам и ночным разговорам с деловыми партнерами Вахит догадывается, что друг оставляет себе куда больше денег от сбыта товара, чем отдает всем посыльным вместе взятым. Пока одни раздают подзатыльники младшим, другие идут на открытие премиального ресторана в центре Казани.

Валера с легкой усмешкой на губах прощается с Кащеем крепким рукопожатием. Его рука сжимает Кащея, который, в свою очередь, в ответ делает это не менее сильно, показывая свое уважение. Их взгляды встречаются на мгновение, в них читаются понимание и негласное соглашение. Зима уже успел заметить, что этим двоим не нужно много говорить, чтобы понять друг друга.

— Здорово, — приветствует друга Турбо, становясь рядом и окидывая пацанов изучающим взглядом. — Давно пашете?

— Начали, когда дядя Толя из подъезда вышел за пузырем. Пока еще не возвращался, — усмехается Вахит, пряча руки в карманы куртки. — О чем с Кащеем терли?

Валера достает пачку сигарет. Зима обращает внимание на упаковку — турецкий Кэмл вместо привычного болгарского Родопи.

— Вопросик один назрел, — Валера сплевывает в сторону, прочистив горло. — Надо со скорлупой базар устроить. У нас тут, выражаясь Анькиными словами, мозговой штурм с Кащеем был, есть идея, как скорлупе и старшим подсобить в работе и себе монеток в карман закинуть.

Вахит подозрительно косится на друга. Запрячь суперов в дело — это одно, но подставлять мелких — совсем другое. В этой грязной игре мелкие оборванцы оказываются в роли пешек. Они не имеют никакой защиты, кроме улицы, но теперь и здесь их толкают в пропасть, лишь бы другие, более значимые люди смогли отхватить себе от денежного пирога самый большой кусок. Зима знает, как Кащей без жалости использует всех вокруг, как отбрасывает их в сторону, как только те становятся ненужными. Вахит понимает, что и Валера может оказаться в такой же ситуации, Кащей не колебнется сбросить его, как лишний балласт, если Турбо перестанет быть ему полезным. Туркин же перерос из «мелкой рыбы» в ту, которая своими острыми зубами может откусить руку, если захочет. Кажется, его друг заперт в ловушке, из которой нет выхода.

— Турбо, может, не надо? — вроде невзначай спрашивает Зималетдинов. — У мелких котелки еще не варят, творят лютую туфту каждый день.

— Значит, нужны только адекватные, — бросает в ответ Туркин. — Вроде Марата и дружка его, чтоб без косяков. Лет от двенадцати, чтоб мозгами пораскинуть могли.

— И что? — недовольно фыркает Зима, на друга даже не смотря. — Отправишь их химозу толкать? Чтоб потом один из них интереса ради решил попробовать и кони двинул?

— Это уже твое поле обязанностей. — Зима мысленно отмечает очередную фразу Пушкиной. Она любит поболтать умными словечками. — Если вдруг че, так и спрашивать будем с тебя, Зима.

Вахит молчит. Он знает, что не может отказаться. Не имеет права.

Турбо покинул его лигу. Стал частью другой иерархии, членом близкого круга Кащея. Вахит видит, как Турбо верно прислуживает. Замечает блеск в серо-голубых глазах, отмечает, как уверенно Туркин идет к своей цели. Играет по-крупному, в отличие от других пацанов. Зиме кажется, Турбо легко адаптируется к новой реальности, без сожаления бросает собственные принципы, взращенные улицей.

— А ты теперь у нас вообще кто, Турбо? — усмехается Зима, вставая напротив друга. Противостояние двух правых людей. — Чтоб я перед тобой ответ держал. С Кащеем снюхался, молоток. А дальше что?

— Как решу, так и будет дальше, друг, — сквозь зубы цедит Туркин. Столкновение двух лучших друзей замечают пацаны. Они притихают, наблюдая за происходящим, юные лица искажены любопытством и волнением. Васька бросает «Рассосались по двору!», в воздухе витает густое и смолистое напряжение. — Хуев навтыкать мне решил? Так не надо. Со мной лучше дружить, особенно тебе, если не хочешь всю жизнь за соплями приглядывать, понял?

— Э, пацаны, расход! — пытается влезть Васька, подлетев. — Канитель без повода.

Турбо резко выставляет руку, словно щит, останавливая Ваську на полпути. Его жест быстрый и решительный, не оставляющий места для сомнений. Васька, поджав тонкие губы, делает несколько шагов назад. Валера смотрит на Руку холодным и непроницаемым взглядом. Вмешиваться в разборки группировщиков чревато проблемами, но сейчас это похоже на размежевку конфеты, которую лучшие друзья не смогли поделить между собой.

— Повод есть, — бросает Вахит, глянув с усмешкой на Руку. — Мой лучший друг вдруг решил, что бабки не пахнут, и хочет скорлупу отправить разносить черняжку. И все из-за матильды<span class="footnote" id="fn_37757561_1"></span> своей. Так, может, надо было по себе найти? — хмыкает Зима.

— У тебя ко мне предъява как к лучшему другу или как к старшему? Или просто телки не дают, и ты решил голову мне затрахать?

— Ну тут мы с тобой в одинаковом положении, бродяга, — вздернув бровями, говорит Вахит. — Давно старшим-то стал? Забыл, как вместе со мной за скорлупой бегал, чтоб от Кащея по фанере не схватить?

Зима знает это выражение лица наизусть. Вахит видел его бесчисленное количество раз на протяжении долгих лет, что они провели вместе с Валерой. Губы сжаты в тонкую полоску, словно хотят спрятать слова, которые вот-вот сорвутся с языка. Челюсть напряжена, мускулы на ней набухают, как каменные глыбы. А на лбу венка пульсирует, предупреждающий сигнал — еще слово и Вахит получит по лицу от человека, с которым никогда не дрался. Зима чувствует, что ситуация накаляется до предела. Знает, что Валера не терпит неповиновения. Из них двоих Турбо лидер, который решает, что они будут делать.

— Ты сейчас допиздишься, Зима, — предупреждает Турбо, отходя немного в сторону от друга. Пацаны и слово не решаются сказать, только Рука не сводит глаза с обоих.

— А че такого я сказал? Весь базар по-факту, — напирает Вахит. — Или про твою Анечку говорить запрещено? Она у тебя матрешка нон грата?

— Зима, че за пургу ты гонишь? — берет слово Вася. — К Турбо какие претензии? Пацан вовремя подсуетился, свободное место рядом с Кащеем занял. Адидас не сегодня-завтра попрощается с нами. Ты че воздух сотрясаешь?

Слова остаются незамеченными. Ни Вахит, ни Валера не обращают на друга никакого внимания.

— У тебя, может, хуй в Анькину сторону смотрит, раз она тебе так покоя не дает, а?

Турбо схаркивает, куртку поправляя. Он стоит перед Вахитом, взгляд устремлен вперед. Кулаки сжимает так, будто готов начать бить. Костяшки пальцев белеют, жилы на руках вздуваются от напряжения. Дышит тяжело, грудь поднимается и опускается в ритме боя.

— Мне тебя жаль, — фыркает Зима. — Стелешься перед ней, ноги еще не лизал? Или между ними.

Внезапный рывок вырывает Вахита из равновесия. Турбо со всей дури толкает друга в грудь. Вахит, застигнутый врасплох, покачивается, ноги не выдерживают неожиданного импульса, и он валится на влажный от недавно растаявшего снега асфальт. Гнев Турбо, подобно лавине, обрушивается на него. Валера хватает Вахита за ворот куртки, пальцы впиваются в грубую ткань, и, притянув Зиму к себе, он наносит удар. Тяжелый кулак врезается в нос Вахита с глухим ударом.

В воздухе висит тишина, нарушаемая лишь хриплыми вздохами Вахита и глухим стуком его головы о землю.

Скорлупа со скоростью света слетается вокруг коробки, с любопытством взирая на сцену, расстилающуюся перед ними, как на завораживающее представление. Супера стоят, раскрыв от удивления рты, не в силах решить, стоит ли вмешиваться в разборки друзей. Они чувствуют тяжесть атмосферы, витающую в воздухе, как туман, окутывающий холодные улицы. Наблюдают за опасным танцем с непредсказуемым концом.

Валера, словно хищник, нависающий над своей добычей, притягивает Вахита к себе. Он делает это резко, не давая возможности подняться. Зима, обмякший и подавленный, подчиняется силе, его тело движется безвольно, как кукла в руках кукловода. Валера наклоняется к уху Вахита, его дыхание щекочет кожу шеи. Он говорит тихо — так, чтобы ни один из собравшихся зрителей не мог уловить его слов. Лица пацанов окружают их темным кольцом.

— Ты брат мне, по-любому. Но то, что язык распустил при пацанах, запомню навсегда, понял? Еще раз про Аньку фуфло толкать будешь — не посмотрю, что друг. Лицо в щепки расхуярю, — рывком Вахита на ноги ставит и в сторону дома толкает. — Иди умойся. Через два часа в качалке.

Зиме не остается ничего, кроме как подчиниться. Тяжелая рука Валеры упирается в плечо, словно железный капкан. Он понимает, что перегнул палку, и ему остается только смириться с последствиями. Дернувшись, он сбрасывает руку Турбо. Это движение не сопровождается никаким протестом, только тихим хмыком. Он знает, что против Валеры у него нет шансов. Идя в сторону дома, он видит бабушку в окне. Ее лицо бледное, как снег, и полно тревоги. Она хватается за больное сердце.