13. О силе духа и слабости решений (1/2)

Шаг, и Соловьева попадает в ад. Воздух в квартире густой и едкий, словно его наполнили смогом из горящего серного болота. Впереди — море огня, в котором клубятся языки пламени, вылизывая черную землю. Черт из преисподней носится с красными глазами и когтистыми лапами. Он визжит, хрипит и кричит, как свинья, которую тащат на убой.

Кухня напоминает поле боя после сражения. Разбитая тарелка, осколки которой разлетелись в разные стороны. Стол покрыт пятнами от разлитого вина и обильно украшен остатками недоеденных овощей. Разбросана морковь. В углу стола, в пустой рюмке, еще витает дух крепкой водки, а вокруг запахи уксуса и прогорклого масла, создающие мерзкий и неприятный аромат. В воздухе висит тишина, нарушаемая лишь негромким тарахтением холодильника и мерным тиканьем часов на стене. Она гнетет, словно предвестник новой, еще более масштабной битвы, которая вот-вот должна начаться в другой комнате.

Из родительской спальни раздается пронзительный женский крик, такой резкий, будто кто-то рвет на части кусок шелка. Он пронзает тишину дома, заставив кровь стынуть в жилах. Мгновение, и крик обрывается, уступив место глухому, ударному шлепку. Света вздрагивает. Она знает этот звук наизусть, до мельчайших волн. Он знаком девушке так же хорошо, как и бабушкины пирожки с яйцом и луком, — отец бьет мать. Дрожь пробирает Соловьеву до костей. Она должна быть сильной, ноги не слушаются. Опускается на стул, рука инстинктивно тянется ухватиться за деревянную поверхность, как за спасательный круг, лишь бы не рухнуть без сил, лишь бы не пойти ко дну. Слышно, как Настасья Федоровна стонет от боли. В тишине, пронизанной страхом и беспомощностью, Света улавливает женские всхлипы. Тихие, не утаенные, полные отчаяния, не сопровождаемые никакими упреками или обвинениями. Чистая боль от несправедливости и безысходности.

Настасья Федоровна никогда не сдерживает слезы, она не умеет этого делать.

«Поднимайся!» — голос отца звучит резко, как удар молотка по наковальне.

Света знает этот тон — приказ, не терпящий возражений. Профессиональная деформация. Годы службы в милиции, где каждый — винтик в бескрайнем механизме правосудия, закаляют, вытачивают из человека стальной, безжалостный инструмент. Григорий Кириллович привык отдавать приказы, видеть мир черно-белым, где нет места для сантиментов. В глазах дочери он не человек — тварь, которая скрывается под маской знакомого всем обличья. Она видит, как он превращается в чудовище, когда напивается, как его глаза наполняются зловещим блеском, а голос, привычно грубый, становится угрожающим, словно рык дикого зверя. Ей не нужно напоминать звук его кулаков, бьющих по хрупкому телу матери. Невозможно стереть из памяти крики, которые раздирают тишину дома. Она видит, как он ломает все, что попадается ему под руку, как он превращает квартиру в поле боя, где нет места любви и состраданию. В сердце тлеет ненависть — горькая, всепоглощающая. Она ненавидит его. За то, что заставляет ее чувствовать себя маленькой, ничтожной, точно пылинкой в огромном, жестоком мире. И эта ненависть, словно угли в очаге, согревает душу, дает силы бороться и выживать.

Шорох одежды — халат Настасьи Федоровны. Хриплый голос, усталый и безжизненный. Это больше не та женщина, что смеется с дочерью в парке. Не та, что поет ей колыбельные. Этот голос — лишь жалкое эхо прежней жизни. Скрип матраса, резкий и неприятный, как скрежет ржавого металла. Соловьева слышит достаточно, чтобы представить, как мать повисает над кроватью, как кукла, лишенная воли. Отец бросает ее на постель безо всяких нежности и заботы.

«Нет, Гришенька, пожалуйста…» — мольба Настасьи Федоровны звучит жалобно, как шепот ветра в осенних листьях. Света уверена — она не стремится отстраниться от мужа, ее руки, тонкие и хрупкие, тянутся к нему, словно мольба о пощаде. «Не хочу, Гриша!» — еще одна попытка, но слова, будто капли воды, разбиваются о каменную стену мужского равнодушия.

Удар. Резкий. Грубый. Женское тело сотрясается от боли. «Заткнись!» — раздается хриплый голос Григория Кирилловича, полный ярости. Он заставляет жену умолкнуть. Возня. Водоворот шума. Шуршание хлопкового постельного белья проносится по квартире. Всхлипы Настасьи, тихие и беззащитные, как шепот пустыни. Мужское тяжелое дыхание, перебиваемое глухим стуком изголовья кровати о стену, оглушает.

В голове Соловьевой — каша из страха, злости и безысходности. Она уже не помнит, когда в их доме последний раз царила тишина, когда не слышались крики матери, а воздух не висел тяжестью отчаяния. Каждые удар отца по Настасье Федоровне, всхлип, проклятый звук — гвозди, вбиваемые в детство, в душу. Ей хочется заткнуть уши, закрыть глаза, стереть все это. В голове роятся мысли: «Сбежать. Куда-нибудь, где не пахнет кровью и не слышно криков. Где не нужно прятаться, где не нужно бояться. Куда-нибудь, где есть мир и спокойствие». Это желание, перетекающее в необходимость. Тонкая девичья душа уже не выносит этот мрак. Она устала от беспомощности, от того, что не может защитить мать, не может остановить этот ужас.

Света, словно загипнотизированная, смотрит на дверь в гостиную. За ней, в темноте, скрывается сейф — стальной ящик, хранящий в себе не драгоценности или деньги, а оружие, которое может положить конец этому аду. Она видит, как ноги несут ее к этой двери, как рука проворачивает ключ, холодный металл ручки обжигает, как щелкает замок сейфа. Внутри лежат два охотничьих ружья, черные и грозные, как волки в темноте. Ее руки дрожат, но не от страха. Она чувствует прилив ледяной решимости. Представляет, как заряжает ружье дробью, как направляет на отца, как выстрел разрывает тишину их дома, как крик матери затихает навсегда. Это тяжелый груз, который будет освобождением. Уроки стрельбы в тире не пройдут зря — она попадет в десятку, поймает самого жирного кабана.

В голове вихрь противоречивых чувств. Страх, отвращение, гнев, безысходность — все это переплетается в клубок, сдавливающий горло. Убить? Неужели она способна на это? Она, маленькая девочка, которая всегда боялась даже мух, должна взять в руки оружие и лишить жизни, пусть даже этого жестокого человека, который превратил их дом в ад? Перед глазами ружье — не как орудие убийства, а как инструмент освобождения. Как средство, чтобы вырваться из западни, чтобы наконец-то успокоить крики матери, чтобы наконец-то обрести покой.

Из сумки на стол плюхается полупустая пачка Мальборо. Соловьева заполняет кухню никотиновым дымом, закуривая без стеснения.

Света сидит за столом, сгорбившись, пытается спрятаться от собственных мыслей. Сигарета в пальцах тлеет, дым вьется вверх, образуя причудливые фигуры в полумраке. Она затягивается, пробуя заглушить внутренний хаос. В воздухе запахи гари и горечи — то ли от смоляной палочки, то ли от самой жизни. Она чувствует себя загнанной в угол. В голове бьется барабанный ритм страха, и она понимает — терпение на исходе. Секунда, и все рухнет, как карточный домик. Либо она сорвется и сделает то, чего никогда не простит себе, либо ее мир развалится на части под тяжестью этого кошмара. Соловьева медленно открывает сумку, словно ожидая, что из нее выпрыгнет какой-то ужас. Но на дне только ключи, которые ей недавно вручил Паша. Она смотрит на них, на холодный блеск металла.

Подорвавшись на ноги, бросает бычок в раковину и покидает собственную квартиру, громко хлопнув дверью. Пусть тварь знает, что дочь — свидетель его грехов и преступлений. Капитан милиции Соловьев Григорий Кириллович насилует свою жену с периодичностью и большим желанием.

Соловьева ощущает хрупкость еще прохладного воздуха, пропитанного влажностью. Небо, затянутое серыми тучами, — плотный полог, скрывающий звезды, но в нем все же проглядывают бледные отражения городских огней. Тишина царит над городом. Кажется, что в этой ночи сходятся вместе последние дыхания зимы. Света выскакивает из подъезда, будто выстреливший из пушки снаряд, и почти бегом бросается к дому Паши. Ноги сами несут ее по асфальту, не давая остановиться, словно гонимые невидимым ветром. Холодный воздух хлестает лицо, но она не чувствует его, только бешеный стук собственного сердца, который отдается в висках. В голове образ отца. Ей чудятся его шаги за спиной, тяжелое дыхание, злобные слова.

Света сжимает в руке ключи от квартиры, как амулет, который должен защитить ее от этого кошмара. Нужно спрятаться, укрыться хотя бы ненадолго. Добегает до подъезда Кащея, пальцы дрожат, едва удерживают связку. Соловьева пытается отворить дверь, но не получается попасть в замочную скважину. Тычет по сторонам, не в силах сфокусироваться на месте. Железное препятствие волшебным образом растворяется, а на пороге Кащей.

— Солнышко? — зовет он Соловьеву. — Свет, че за хуйня? Нажралась, что ли? — заваливает он ее вопросами, лицо его искажается раздражением, брови двигаются к переносице. Все мимо.

Два шага вперед — Соловьева оказывается в теплых руках парня. Он, даже не задумываясь, подхватывает ее и осторожно усаживает на пол под вешалкой, заваленной старыми вещами. Дверь, за которой покоится ночь, прикрывает, изолируя их от внешнего мира. Кащей опускается напротив, стараясь встретиться с ее взглядом. Но Света, словно избегая его, смотрит в пол. Только когда она с видимым усилием поднимает голову и пересекается с ним глазами, Паша осознает. В ее глазах нет страха — лишь пустота, глубокая, как бездна, и полная отчаяния. Этого хватает, чтобы понять — дело дрянь.

— Я его чуть не убила… — шепчет Соловьева.

— Кого? — без промедления спрашивает Кащей.

— Отца.

— Он тебя тронул? — почти сквозь зубы. Он знает, каким капитан может быть.

Соловьева машет головой — не тронул.

— Маму. Опять, — молвит Света. — Я уже была готова достать ружье, лишь бы это прекратилось…

Паша прижимает вялую, обессиленную Соловьеву к груди, словно стараясь укрыть ее от ненастья и жестокости мира. Его крепкие руки обвивают ее, создавая уютную защиту. Он гладит ее волосы с нежной, почти родительской заботой. Паша наклоняется и целует ее в лоб, оставляя на коже горячий след, который проникает в душу. Света закрывает глаза и наслаждается моментом, словно во сне. Она чувствует, как сердце Паши бьется в унисон с ее собственным, ритм которого наполняет ее жизнь силой и уверенностью. Света знает — никто ничего ей не сделает, пока рядом Паша. Его присутствие словно металлический щит, защищающий от любых угроз. Она ощущает, как забота и сила, исходящие от него, проникают в каждую клеточку тела, заставляя забыть о страхах и тревогах.

— Я-я, — ее голос дрожит, — могла его убить? Патроном в голову.

— Тише, солнышко, не думай… — пытается поддержать Паша, но выходит скверно.

Соловьева перебивает, зарыдав надрывно:

— Не говори мне не думать об этом!

Женское тело сотрясается от нахлынувших эмоций. Слезы катятся по щекам, превращаясь в горячие ручьи, застилающие взгляд. Лицо горит, а горло сжимается от отчаяния. Вздох, вырывающийся из груди, пронзает до костей. Света не контролирует себя, не владеет своим телом, она полностью поглощена бурей, разразившейся в ее душе. Каждый вдох, каждая слеза пронизаны болью, отчаянием и безысходностью. Она точно тонет в море собственных эмоций, не находя выхода, не видя света в конце туннеля.

— Сколько еще это будет продолжаться? Он не лучше обычного насильника, блять, — сквозь слезы выдавливает Света. — Что мама ему сделала? За что он так с ней? Обиделся мужик, женщина ему не дала, — она презрительно фыркает, сопли пузырем, — так он решил силой взять. Урод… Прикончить его надо было и жить легче было бы и мне, и маме. Отмазалась бы состоянием аффекта, не каждый день наблюдаешь за тем, как твою мать трахают насильно.

Кащей смотрит всего несколько секунд на трясущуюся Соловьеву, его взгляд тяжелый, словно камень, брошенный в бездонную пропасть. Он точно видит хрупкую, трепещущую птичку, попавшую в ловушку, не понимая, как ей помочь. Потом резко, как от невидимого толчка, поднимается на ноги и исчезает в комнате, оставляя девушку с ее горькими слезами. Проходит какое-то время, измеряемое капанием воды из крана в ванной и глухим стуком сердца Соловьевой. Кащей возвращается, неся в руках обыкновенную аптечку. Он переворачивает ее вверх дном, как будто в поисках чего-то утерянного. Из нее высыпаются на пол бинты, йод, зеленка, анальгин. И вот наконец он находит то, что ему нужно, — упаковка ампул атропина. Пара ловких движений, и в руках у Кащея шприц с нужной для расслабления дозой.

Кащей, видя перед собой тонущую в собственных чувствах Свету, хватает ее за подбородок, задирая голову вверх. Соловьева только хочет застонать «Больно», как Паша говорит:

— Слушай и запоминай! — строго и четко. — То, что я сейчас сделаю, — первый и последний раз. Ты придешь в себя, я обещаю. Но запомни — не смей трепать языком со своими телками об этом, ни с кем вообще.

Паша хватает Светку за руку, его жест резкий, но не грубый, словно он боится раздавить хрупкий хрусталь. Он задергивает ее пальто. Взгляд, тяжелый и цепкий, скользит по бледной коже, где просвечивают кровеносные сосуды, тонкие, как нити, готовые вот-вот лопнуть под его глазами. Находит вену и, игнорируя зажмуренные глаза девушки, вводит иглу. Движение точное, уверенное, без лишних колебаний. Паша вводит атропин, зная его наизусть. Он периодически поглядывает на притихшее солнышко. В его глазах читаются беспокойство, схожее с тревогой родителя, и жесткая решимость — он принимает на себя ответственность за ее жизнь и смерть.

— Это что? — шепотом спрашивает Света. — Успокоительное?

— Именно, солнышко, успокоительное…

***В груди Ани ледяной ком. С каждым шагом к дому он становится тяжелее, давя на легкие, сжимая сердце. Она ступает рядом с Туркиным, не видя дороги, не слыша шороха прошлогодних листьев под ногами. Мысли кружатся, не давая возможности ухватиться за какую-то одну ясную. Чем ближе они подходят к дому, тем больше Пушкиной кажется, что стены его становятся выше, а окна — темнее. Каждая плитка тротуара, ведущая к входной двери, словно маленькое испытание, которое нужно преодолеть. Она видит перед собой суровые лица родителей, в ушах звенят их гневные слова, разочарование. Анечка знает, что не сможет им объяснить, что случилось, что заставило ее поступить так, как она поступила. Они никогда не сумеют ее понять и принять. Пушкина хочет исчезнуть, раствориться в воздухе, стать невидимой. Но это невозможно. Она должна вернуться домой, встретиться с гневом и осуждением единственных родных людей.

Девичьи пальцы, ледяные от предстоящей встречи, сжимают руку Валеры, словно цепляясь за последнюю надежду. Тепло его кожи, обычно такое знакомое, такое успокаивающее, теперь проникает в нее, как луч солнца сквозь заснеженный лес, давая лишь крохотный проблеск веры. Он идет рядом, его рука твердая, и он сам выглядит крайне уверенным, будто готов выстоять перед любой бурей. Туркин здесь, рядом, чтобы поддержать, чтобы разделить ее груз, пусть даже не полностью.

Но, несмотря на его присутствие, в ее сердце остается острый лед страха, от которого не спасает даже тепло Туркина. Аня знает, что Валера сделает все, чтобы защитить свою девчонку, чтобы поддержать, смягчить удар волны. Но его поддержка не может полностью унять этот ужас, который сковывает Пушкину изнутри. И эта дрожь, что пробегает по ее телу от каждого телодвижения, принадлежит только ей. Никто не в силах забрать ее.

Аня чувствует, как ноги невольно замедляют шаг, будто упираются в невидимый барьер, отделяющий ее от дома, от тех, кто должен быть опорой, но кажутся угрозой.

Валера, заметив, как Анина кожа становится неестественно бледной, с беспокойством хмурится. Он аккуратно зажимает ее в своих объятиях, заглядывая своей девчонке в глаза, и спрашивает:

— Ань, все хорошо?

Зеленые глаза, обычно светящиеся озорством, теперь кажутся тусклыми и полными беспокойства.

— Не хочу туда… — еле слышно шепчет она, голос слегка дрожит, как осиновый лист на ветру. — Будет не ссора, а настоящая война.

Валера, чувствуя, как Пушкина обхватывает его в ответ, старается успокоить свою девчонку:

— Я могу пойти с тобой, — предлагает он, надеясь, что его присутствие хоть немного утешит ее.

Аня горько усмехается.

— Это сделает только хуже, — говорит она, звуча чуть более уверенно. — Ты для отца как красная тряпка для быка.

— Так, может, пора сказать твоему отцу, что, как бы он ни хотел, я никуда не денусь? — Валера, словно защищая свою крепость, держит девчонку в объятиях. — Не брошу тебя и тем более не отдам в руки этого идиота, — добавляет он.

Аня, вздрогнув от его слов, сглатывает. Она не может смотреть ему в глаза, потому что видит в них столько любви, решительности, что ее собственный страх становится еще более острым. Нет, она слишком труслива для этого. Валера занимает огромное место в ее сердце, но идти против родителей в открытую, бросить вызов их гневу, их авторитету — это для нее все равно, что кинуться в ледяную воду. Анечке не хочется создавать еще больше трещин в и без того непростых отношениях с родителями. Она боится их реакции, переживает, что их гнев обрушится на нее, как лавина, похоронив ее под собой.

Валера, чувствуя колебания Ани, приподнимает руку своей девушки и оставляет теплый поцелуй на пальчиках, пытаясь передать свою силу, но понимает. Турбо готов бороться за свою девочку, но он не может заставлять ее делать это же в ответ.

— Думаю, родители и сами уже это прекрасно понимают, — Аня, не решаясь смотреть Валере в глаза, отводит взгляд, словно пытаясь найти слова, которые не заденут его, не огорчат. — Но я… — она сглатывает, преодолевая внутренний барьер. — Я никогда не хотела и не хочу их разочаровывать. Мне кажется, что до встречи с тобой я и не жила вовсе, только существовала. Хочу, чтобы они сумели разглядеть то же, что и я. Возможно, тогда они поймут меня.

— Этого никогда не будет, Ань, — Туркин, обхватив девчонку за плечи, слегка отодвигает ее от себя, концентрируясь на грустных глазах напротив. — Наше «мы» возможно только в одном случае — если ты твердо решишь быть со мной и идти против мнения своих предков. Это больно и неприятно, но и терять тебя из-за их неодобрения я не собираюсь и тебе не позволю.

Валера смотрит на Аню. В его глазах столько любви и силы, что она чувствует, как ее сердце отзывается на произнесенные слова. Она понимает, что он прав. Их счастье зависит от ее решения и смелости.

— Я люблю тебя, — признается Аня. — Правда. И отца с мамой тоже. Несмотря ни на что. И их отношение ко мн…

Валера смотрит на Пушкину, видя в ее глазах слезы, в приподнятых уголках губ — боль. Он понимает, что ей трудно, но не может забрать у нее эту боль. Внезапно он хмурится, его взгляд становится недоверчивым, словно он столкнулся с чем-то, что не в силах постичь. Он смотрит с непониманием, растерянностью, будто пытается разгадать сложную головоломку. Он не слышит уже ничего из того, что Аня продолжает ему говорить.

— Ты любишь меня?

— Что?..

— Ты сказала, что любишь меня? — еще раз спрашивает Туркин.

— Да.

Тишина, густая и сладкая, окутывает их, словно нежный кокон. Она не пуста, а наполнена чувствами, немыми обещаниями, которые витают в воздухе, теплом дыханий, переплетающихся с ароматом ночи. Аня, уткнувшись лицом в плечо Турбо, ощущает, как бьется его сердце. Она не хочет нарушать этот момент, этот священный союз молчания, в котором сливаются их души, в котором они находят свой собственный язык любви. Он держит крепко, нежно, как хрупкую вазу. В его объятиях Аня уверена, что в безопасности, защищена от всего мира, от всех тревог и невзгод. Она его, а он — ее. В тишине, полной любви атмосфере, утопающей в свете фонарей и аромате ночного города, зарождается новый мир. Мир их любви.

— Ты не хочешь сказать мне это же в ответ? — решается на вопрос Аня, когда молчание затягивается.

— А тебе нужно подтверждение моих действий? — Валера приподнимает брови. — Анечка, я делаю все, чтобы защитить тебя, чтобы ты ни в чем рядом со мной не нуждалась, понимаешь? — Пушкина согласно кивает — понимает. — Если бы не любил, то в жизни бы не пошел на то, на что в итоге согласился.

— Что это? — цепляется за услышанное Аня. — Поделись со мной, пожалуйста, Валер. Я приму все, что ты скажешь, обещаю.

— Мы это уже обсуждали, Ань, — он отстраняется, беря ее за руку. Тащит медленными, почти семимильными шагами в сторону дома Пушкиных, до которого остается несколько метров. — Я зарабатываю, и это главное. Твои родители могут не переживать, что вместе со мной ты будешь голодать. Накормлю, одену, обую, что угодно сделаю, — нежно оглаживая девичьи пальчики, перечисляет Турбо. — Ты, главное, верь мне и будь рядом.

— А если не буду? — хихикает Пушкина, прижимаясь ближе к парню.

— У тебя нет выбора, Пушкина, — улыбается Турбо. Как будто впервые так искренне за все время их отношений. — Ты теперь только моя. И что бы ты ни думала, ты будешь только моей. Усекла?

— Усекла, Туркин, — смеется Аня и не замечает, как они подходят к подъезду.

Прощание повисает в воздухе сладким сиропом, тянущим за собой шлейф невысказанных слов и нежных прикосновений. Анечка, точно утопая в пучине эмоций, глядит на Валеру. Он, чувствуя хрупкую грусть своей девчонки, наклоняется. Ее губы, мягкие и теплые, трепетно отвечают на его поцелуй. Короткий, как вспышка молнии, но полный силы, будто каждая клеточка ее существа трепещет в ритме его сердца. Поцелуй оставляет после себя легкое ощущение парящего в воздухе облака, от которого еще долго будет витать душа. Это не прощание, а обещание встречи.

Аня забегает в подъезд после короткого «Иди» из уст Валеры. Она понимает, что должна сделать шаг навстречу своему главному страху. Ступени кажутся ей бесконечными. Каждый шаг, дающийся с усилием, тяжелее предыдущего. Сердце колотится в груди. Ладони потеют, она сжимает в них сумочку, пытаясь спрятать в ней все свои страхи и сомнения. Пушкина боится. Что, если родители не примут ее? Их с Валерой связь уже кажется им нелепой, несерьезной, недостойной их дочери. Дойдя до двери, она останавливается. Рука замирает над ручкой, не решаясь нарушить покой собственного дома. Делает глубокий вдох, пытаясь успокоить себя, и медленно поворачивает. Дверь скрипит, и перед глазами родной темный коридор, заполненный тишиной и ароматом свежезаваренного кофе.

Аня осторожно переступает порог, и мир вдруг погружается в замедленное время. Глаза бегают по квартире в поисках родных людей. Успевает только снять пальто и сапоги, как из кухни выходит мама. Плечи непривычно сгорблены от усталости. Фартук, завязанный на талии, напоминает о бесконечном круговороте дел, которые тянутся, забирая последние женские силы. В волосах, заколотых заколкой, путаются пряди. На плече влажное от воды кухонное полотенце. Татьяна Ильинична встречает дочь без энтузиазма, равнодушие на ее лице словно маска, скрывающая под собой усталость и разочарование. У нее нет желания улыбаться или говорить, она просто ждет. Это женщина, которая когда-то была полна энергии и жизнерадостности.

— Проходи, ужин как раз готов, — бросает перед тем, как скрыться вновь на кухне.

Аня, удивленная от столь радушного приема, следует за мамой, попутно заглядывая в гостиную и родительскую спальню — отца нигде нет.

— Мам.

В комнате пахнет борщом. Его аромат, густой и насыщенный, витает в воздухе, смешиваясь с запахами свежего хлеба и травяного чая — Татьяна Ильинична пьет его, когда сильно нервничает. На столе, накрытом вышитой скатертью, маленькая ваза с искусственными подсолнухами. Женщина расставляет тарелки, наполненные супом и ложкой жирной сметаны. Татьяна Ильинична жестом приглашает дочь за стол, указывая на место напротив отцовского.

— Красивое платье, — отмечает женщина, окинув дочь взглядом. А затем вновь возвращается к плите. — Валера купил?

Аня замирает. Отец рассказал ей о Валере.

— Да, — глубокий вдох, и Анечка решается на то, о чем давно думает. — Мам, давай я тебе все расскажу, ты только выслушай меня. Пожалуйста, мам.

Татьяна Ильинична освобождается от фартука. Он бесшумно падает на крючок у двери. Тянет руки к стулу и усаживается рядом с дочерью, не дожидаясь мужа. Аня видит в глазах матери привычные холод и равнодушие. Женщине все равно, где ее любимый муж, что делает. Она давно смирилась с его постоянными задержками, с его вечными отговорками. Ей плевать. Она устала ждать, терпеть и любить. Татьяна Ильинична берет ложку и начинает есть, не обращая внимания на пустующее место во главе стола. Она двигается неспешно, наслаждается вкусом еды, пытаясь найти в нем какое-то утешение, какой-то смысл.

— Знаешь, почему эта ваза никогда не видела живых цветов? — спрашивает Татьяна Ильинична, преломляя кусок хлеба. — Потому что твой отец никогда мне их не дарил.

Вопрос из уст Ани вырывается быстрее, чем она успевает подумать об этом. Пагубная привычка — неумение держать язык за зубами.

— Почему?

— Мне было семнадцать, когда я поступила в наш мединститут. Молодая, амбиции через край, очки розовые на все лицо. Отец твой мне сразу понравился, влюбилась в него, дура. А он за Анькой Хлыниной хвостом бегал, с детства за ней ухлестывал. Любил ее, как никого и никогда. Я за ним, он за ней. Паровозиком так много месяцев и ходили друг за другом. Он к ней, Анька ему по губе треснет, чтоб не раскатывал, а он ко мне потом. Я забеременела. Объяснять, как так получилось, думаю, не нужно. Аборт отправлял делать. А это, чтоб ты знала и иллюзий не питала, все наживую творят, а порой и без анестезии. Кричат так, что без голоса выходят. Боялась так, что словами не описать. Родителям как сказать? Мать весь день по щекам била. А Анька, первый курс еще не кончился, отчислилась и в столицу упорхнула. И остались у твоего отца только я, ты и любовь к одной-единственной Аньке даже спустя почти семнадцать лет.

Аня молчит. Татьяна Ильинична тоже.

Слова матери ударяют по девочке, словно холодный душ. Мир вокруг меркнет, звуки стихают, остается только гул пустоты в ее голове. В сознании возникает картина, не укладывающаяся в ее представлении о семье: отец, которого она знает как ценителя общественных ценностей, вдруг превращается в холодного и бездушного человека, который вынужден играть роль любящего мужа, не чувствуя к жене никаких эмоций.

Анино сердце бьется быстрее, будто пытаясь освободиться от тяжести услышанных слов. Она не в силах понять, как это возможно, как может отец жить с матерью все эти годы, не любя ее, не чувствуя к ней никакой привязанности. В глазах блестят слезы, но она сдерживает их, не желая выдавать свои боль и разочарование. Внутри взрывается бомба, разрушая все представления о семье, любви, жизни. Хочется кричать, задавать вопросы, узнать больше, но она только сидит неподвижно, словно окаменевшая от ужаса и неверия.

— Зачем ты с ним тогда? — тихонько шепчет Аня. На мать взглянуть боится.

— А как? У родителей денег на себя еле хватало. Я без образования и работы. А у отца твоего врачебная династия, понимаешь? Отец его, дед твой то есть, хирургом был, мать гинекологом, дед профессором в мединституте, а бабка — главной медсестрой. У них и квартира своя была, и деньги, и возможности. А главное, любила, — после короткой паузы, которую Татьяна Ильинична решается нарушить, спрашивает: — Ты своего Валеру любишь?

Аня кивает, негромкое «Да» из уст выдыхая.

— А ты уверена, что оно того стоит? Не окажешься ли ты брюхатой на первом курсе, а он с другой бабой в сердце?

— Уверена, — отвечает стойко и быстро, не задумываясь о лишнем ни на секунду. Не дает страшным и ненужным мыслям атаковать ее разум.

Татьяна Ильинична ухмыляется.

— Когда-то я была такой же.

— Мам, меня зовут Аней, потому что так решил отец? Потому что так звали ту женщину?

Из коридора слышится, как открывается дверь. Два тяжелых шага и недовольное «Татьяна!» дают понять, что отец вернулся домой. Молчание матери говорит Ане яснее и громче какого-либо ответа.

Словно подброшенная невидимой силой, Анька вскакивает на ноги, едва не опрокидывая стул на пол. Стук, кажется, эхом отражается в сердце, в котором бушует буря негодования и боли. Не в силах вынести тяжесть услышанного, она покидает кухню с огнем внутри себя. В коридоре, где уже стоит отец, разуваясь и снимая с плеч куртку, ее встречает холодный мужской взгляд. С таким же равнодушием он женился на матери? Аня не знает.

Она презирает его за страдания, которые он причинил ее матери, за те годы, которые он жил, не любя свою жену, за то, что назвал ее в честь той, которую боготворил, как будто хотел, чтобы она навсегда носила на себе отпечаток его неверности.

Мысли, подобно штормовому ветру, вихрем проносятся в голове, заглушая все остальное. В глазах горит ненависть, направленная на отца. Не из-за боли, которую он много лет причиняет ей, а из-за матери. Две женщины, которые любят. Они понимают друг друга лучше, чем им это может казаться.

— О, пришла, — откликается Илья Макарович, натыкаясь взглядом на дочь. — Нашлялась, замерзла и решила обратно в тепленький домик к родителям вернуться? Или Валерка из своего шалаша попер?

— Да пошел ты, папочка любимый, — шипит сквозь зубы Аня, глаз с отца не сводя. Она видит, как злость застилает его. Но она не останавливается на сказанном, продолжая наносить удары на самые тонкие, болезненные места: — Думаешь, раз место почетное занимаешь, так можно вести себя как скотина по отношению к жене и дочери? Я шестнадцать лет молчала, но устала. Бил меня, как будто я груша боксерская, а не живой человек.

— Ты моя дочь, — находит что ответить Илья Макарович, стоя в нескольких метрах от Ани. Руки в карманах, подбородок к потолку. — И я буду делать все, что посчитаю правильным по отношению к своей дочери.

— Ань, — из кухни в коридор выходит Татьяна Ильинична, — иди к себе, мы с твоим отцом сами разберемся.

— Нет! — повышает голос Аня. — Моему отцу давно пора понять, что он за человек, — Пушкина делает несколько шагов вперед. — Ты не плохой папочка, нет. Ты ужасный человек! Думаешь только о себе и своей заднице, чтоб она всегда была в тепле! И тебе плевать на…

Илья Макарович бьет размашисто. Резко, не задумываясь. Звук удара звучит в тишине коридора точно выстрел. Щека пылает огнем, но не от удара, а от унижения, гнева и негодования.

— Еще раз тронешь меня, — угрожает Аня, — я скажу Валере, и он объяснит тебе, как нужно общаться с его девушкой, понял?

— Ты мне угрожаешь, что ли, сопля? — фыркает Илья Макарович.

— Предупреждаю. Челюсть снесет так, что не один костоправ не поможет.

***Вечер медленно и неторопливо опускается на Казань. Солнце, уже скрывшееся за горизонтом, оставляет после себя лишь алые полосы на западе, которые с каждой минутой тускнеют, словно угасающие угли. Небо, затянутое фиолетово-синими красками, становится глубже и темнее, предвещая скорую ночь. Улицы, еще недавно полные жизни и шума, постепенно пустеют. Машины, словно уставшие воробьишки, возвращаются в свои гнезда, оставляя после себя едва различимый рокот моторов. Прохожие, спешащие по своим делам, исчезают за поворотами, силуэты растворяются в сумерках, точно призраки. В домах загораются огни — маленькие звезды, светящие в этом большом темном мире. За окнами мелькают силуэты людей, готовящихся ко сну, движения становятся размеренными и спокойными. Город, погружаясь в тишину, словно вздыхает, уставший от дневной суеты. В нем остаются шепот ветра, стук колес транспорта и тихая музыка из открытых окон. Ночь, подобно мягкому одеялу, окутывает город.

Валера сидит в кресле каморки Кащея, глубоко погруженный в мягкую обивку. Тело и черты лица расслаблены, в них читается усталость, накопившаяся за последнее время. В руке, лениво лежащей на подлокотнике, тлеет сигарета, дым от которой поднимается вверх, рассеивая невесомый, таинственный туман. Он делает медленные, размеренные затяжки, вдыхая никотин глубоко в легкие. Взгляд серо-голубых глаз устремлен в пустоту, он не сосредоточен ни на чем — наслаждается моментом, теплой тишиной.