9. О работе, культуре и неожиданных встречах (1/2)

Март ударил обухом по голове. Аня смотрит на календарь, где на серой бумаге черными буквами напечатано «С первым днем весны».

Конец февраля выдался богатым на события и заставил девочку взглянуть на свою жизнь под иным углом. Валера, точно снег в июле, обрушился на нее через несколько дней после поцелуя под подъездом с приглашением в кино. Она стояла у школы с сумкой в руках и ватрушкой в зубах, когда парень решил выдать это будто невзначай. Приглашение на свидание больше походило на дружеский призыв скоротать время, но и этого для юной девчонки оказалось достаточно, чтобы немного покраснеть и робко кивнуть в знак согласия. Она видела в глазах напротив то же волнение, что испытывала сама, и понимала, что для Валеры, который обычно не делает ничего подобного, это не менее сложный и важный шаг. Заметив, как он мнет кулаки в карманах, она взяла его за руку и легонько чмокнула, едва прикасаясь немного маслянистыми от пончика губами.

В кино билеты Валера купил сам. Аня постеснялась спросить, откуда у парня деньги, но сама призадумалась. Заработал ли он их честным трудом на заводе или крутя руль в автобусе? Вряд ли. Скорее он отожмет их у кого-то помладше или займет у друга, чем пойдет разгружать вагоны или класть кирпичи. Сидели на последнем ряду, и Пушкина по сплетням девчачьим узнала, что на нем не фильм смотрят, а целуются без продыху. Ляйсан Гаршина именно так и говорила своим подружкам, поправляя прическу перед зеркалом в женском туалете. Аня ждала и даже готовилась, что в какой-то момент почувствует на себе горячую руку парня, а затем и его губы на своих, но, как затем решила девочка, кино для него оказалось куда интереснее. Спрашивать она об этом, конечно, не стала, но вечером, лежа в кровати в темноте ночи, призадумалась: «А так ли хороша, если Валера и не смекнул о поцелуе?».

Эта мысль оказалась роковой, заставив девочку подняться и запереться в ванной. Пушкина разглядывала себя и свое тело со всех сторон. Ресницы пышные, но неяркие; волосы мягкие, но ужасно непослушные и пушистые, точно комок шерсти; шея длинная, но широкая; пальцы изящные, однако ногти коротко подстриженные и совсем бледные; талия тонкая, но как будто бы недостаточно и у Соловьевой лучше; ноги худые, но куча маленьких волосков цеплялась за глаз. Распарив тело под струями горячей воды из душа, она намазала их пеной от хозяйственного мыла и аккуратно принялась брить маминым станком, который та не совсем успешно прятала в верхнем шкафчике. Так выглядело лучше, по мнению Ани, которая после смотрела на себя в зеркало во весь рост в комнате и наслаждалась долгожданной красотой.

На следующий день в школе она уже ловила некоторые взгляды, заставляя кого-то оборачиваться. Кучерявые волосы были прямыми — она усердно разглаживала их все утро сначала феном и расческой, а затем достаточно нагретым утюгом, чтобы избавиться от пористости. Ресницы стали ярче за счет туши, которую Аня успешно стащила из прикроватной тумбочки Татьяны Ильиничны, румянец от природы приукрасил щеки, а на губах тонкий слой розовой помады. Ильдар, завидев подругу еще в начале коридора, обомлел от нее и долго пытался подобрать что-то удачнее, нежели «Ух ты», «Вау» и «Шик». Это заметно повысило Анино самомнение. Это резкое изменение внешнего вида не ускользнуло и от глаз любопытной Светки, которая, заприметив давнюю соперницу, тут же начала сплетничать со своими подружками, прикрывшись от остальных парой учебников. Но больше всего Аня ждала реакцию Валеры. Она шла к нему непривычно быстро, застегивая пальто уже на выходе из школы, а шарф и вовсе не успела повязать. Из уст Туркина членораздельная речь появилась не сразу. Он долго рассматривал свою девчонку с ног до головы, покрутил ее несколько раз, осмотрел со всех сторон, а затем пораженно выдал: «Ты очень красивая, Ань. На твоем фоне я просто…». В тот день посчастливилось встретить всех, кого только можно было: Вахит, важно вышагивая позади скорлупы, не пропустил изменения мимо глаз, отметив, какая Хулиганка красивая особа; Рука и Радио, гонявшие мяч в коробке, перекрикивали друг друга, увидев товарища с девушкой; Сутулый, проходивший мимо, не смог не обернуться, но быстро пошел дальше, не привлекая к себе внимания.

На танцы в ДК, на которые Аня так хотела, но не знала, как попасть, пришла неожиданно даже для самой себя. Алтыннур Эльдаровна сильно заболела и запамятовала предупредить ученицу об отмене занятия. Уже стоя в дверях, Аня узнала и пожелала женщине скорейшего выздоровления, а сама как можно быстрее рванула вниз по лестнице. Бежала до ДК что есть мочи, чтобы успеть. Несколько раз пришлось остановиться, чтобы перевести дух и с новыми силами сорваться с места. О родителях не задумывалась, лишь успевала глядеть под ноги и вовремя поправлять сумку, чтобы та с плеча не свалилась. У Дома Культуры было несколько человек, вышедших покурить, среди которых и Валера оказался. Илья Сутулин, что лицом к дороге стоял, толкнул товарища локтем и в сторону запыхавшейся девчонки указал, приговаривая: «Не твоя, случайно?».

Его.

Валера в несколько больших шагов подошел к девушке и склонился перед ней, чуть ли пополам не сложившись. На вопрос, что же она здесь забыла и как оказалась, Аня лишь вымолвила про «возможность», которая нашла ее сама. Танцевала тогда Пушкина долго, прыгала в кругу универсамовских и напрочь позабыла обо всех своих проблемах. Не было никакого дела ни до матери, которая в тот момент расслабленно читала книгу в кровати; ни до отца, что стоял у подъезда и выкуривал уже вторую сигарету подряд; ни до Льва, собирающегося на встречу с какими-то важными коллегами отца; ни до Ильдара, скучающего и мучающегося вопросами о Спицыной и что же у нее в голове. Кто бы знал, что резвилось в мыслях у Пушкиной Анечки. Ее волосы разлетались по сторонам, когда прыгала с Олей и Настей под «Розовые розы» из колонок, юбочка шерстяная приподнималась слишком высоко, что заставляло некоторых парней любопытно поглядывать. Она привлекала к себе внимание в тот вечер куда больше обычного, Туркин это заметил почти сразу. Сутулый смотрел не долго, но упорно, точно отгоняя от себя какие-то назойливые мысли. Это было видно в его потемневших глазах и серьезном выражении лица. От внимательности Турбо не ускользнули и разговоры других о «девчонке, что с универсамовскими прыгает». Один про ноги ее тонкие упомянул, когда курил у входа в ДК, второй про движения плавные под Аллу Пугачеву, а третий молча глазел. Валеру это не устраивало, нечто неизвестное к горлу подступило и по груди бить начало. Он смотрел на свою девочку и думал, за что же она ему такая хорошая досталась. Даже в самых смелых фантазиях он и представить не решался, что сможет отхватить себе не просто девчонку со двора, которая всем ходила бы да хвасталась, что парень ее группировщик, а бриллиант. Девушка мечты в тот вечер осталась с ним до конца.

Медленный танец Анька успела отхватить только один, но тот был сказочным. В теплых объятиях Валеры ей казалось, что ничего лучше этого и быть не может. Она чувствовала его дыхание на щеке, руки на талии, а волосы щекотали около носа. Сдержать улыбку было невозможно. От него пахло дешевым табаком и потом, а от нее — мамиными духами и творожными плюшками, которые Татьяна Ильинична пекла на ужин. На нем были колючий свитер и черные штаны, а на ней кашемировая блузка и мягкая юбка. Кто-то со стороны мог подумать, что эти двое не созданы друг для друга, они абсолютно разные, из параллельных миров, которые никогда не пересеклись бы, но девочка так не считала. Она смотрела в уже полюбившиеся серо-голубые глаза, которые в тот момент напоминали поднявшуюся морскую волну, и не видела ничего и никого вокруг. А волна накрыла медленно и аккуратно, будто боясь нагнать страха на девчонку. Они почти не двигались, когда Валера поднял глаза на Аню и нежно оставил поцелуй на губах. Это могло бы остаться безо всякого продолжения, но Пушкина привстала на носочки и поцеловала в ответ. Не хотелось убегать и запирать дверь на замок. Совсем наоборот. Она готова была раскрыть все настежь, только чтобы Туркин заметил. Аромат сигаретного дыма еще резче ударил по носу, но это никак не заставило ее отойти. Пушкина только сильнее прижалась к мужскому телу, позволяя его рукам сжать ее тонкую и хрупкую талию.

«А вот и слюнообмен произошел», — не остался в стороне в тот вечер Зима, толкая друга в плечо, когда они вышли покурить в последний раз. Пацаны будто невзначай бросали «И как она?» и «На чай уже приглашала?». Туркин лишь отмахивался, не желая отвечать, а за последний вопрос от Сутулого резко зачесались кулаки. Он смотрел на ночное небо, и в голове крутилось лишь то, что ни одна звезда не сияет так же ярко, как Аня. В тот же момент Аня с Настей и Олей прятались в женской уборной. Стояли у умывальников и перед зеркалом поправляли макияж. «И тебе нужен, ты тогда Валерку в себя бесповоротно влюбишь, и никуда пацан уже не денется», — хихикала Оля, переворачивая сумочку с косметикой. А Аня до того момента и не задумывалась об этом. Но макияж наложить девочки решили твердо. Брови ярче стали за счет коричневых теней, ресницы из-за туши, губы блеском покрыли, чтоб как звездочка сияла. Оля кисточками крутила так же умело, как своим парнем. Уже через пару минут Аня смотрела на себя в зеркало и не могла налюбоваться. Если бы мама увидела ее такой, то точно навзничь повалилась. Валера заметил, но ничего не сказал, лишь оставил быстрый поцелуй где-то на макушке.

Когда Турбо до дома вел свою девчонку, снег хлопьями повалил, укрывая гуляющих белым одеялом. Они держались за руки, говорили ни о чем, смотрели друг другу в глаза и тяжело вздыхали, когда пришлось прощаться. В тот момент Валера понял, что не хочет отпускать ее туда, где кто-то из родителей может избить, накричать, упрекнуть. Он не догонял, как можно быть недовольным, имея такую дочь. Вопрос с родителями, как ему думалось, требовал решения, иначе все может плохо кончиться. «Выгляни в окно, когда будешь точно уверена, что все хорошо. Хочу знать, что ты в порядке», — просил Валера перед тем, как Аня зашла в подъезд. Он ходил под окнами почти полчаса и терпеливо ждал, пока Пушкина вернется домой, незаметно проникнет в ванную, чтобы смыть всю косметику с лица, придумает родителям историю с занятия с Алтыннур Эльдаровной и отправится в свою комнату отдыхать. Девчонка выглянула в окно, показывая жестом, что все хорошо. Туркин только тогда развернулся и пошел домой, где его ждала с ужином мама.

Месяц заканчивался усердной подготовкой к экзаменам и редкими встречами с Валерой. Он крайне часто говорил, что занят делами Универсама, но какими, конечно же, раскрывать не торопился. Отвечал вскользь и совсем не хотя. Анечку съедало любопытство, но она не позволяла себе слишком много, думая, что не имеет на это права и у каждого должно быть личное пространство. Она бы тоже не хотела, чтобы Валера лез в ее дела, которыми занимается только она и которые для нее очень важны. После школы Пушкина с Байциным шли стандартным маршрутом: до пекарни за мягкими и свежими коржиками, затем через коробку во двор до дома Анькиного, и Ильдар уже уходил в другую сторону к себе. Они говорили о школе, о скором ее конце и какая счастливая жизнь их ждет в будущем. Сплетничали точно две подружки о Светке Соловьевой и ее девочках — Ляйсан и Алене. Нападок с их стороны будто бы поубавилось, они нашли занятие значительно интереснее. В курилке молчали, разговаривая только между собой, на уроках не задевали. Аня заметила, как успеваемость соперницы пошла в гору и неуверенная четверка по математике стала превращаться в слабую пятерку, чему учительница крайне рада. Ольга Николаевна, что ведет литературу и русский язык, отмечала способности Светы и зазывала уже ее участвовать в конкурсе чтецов. Аня не расстроилась, когда узнала об этом. «Светка актриской стать хочет, так пусть будет, если может. А мне другая судьба уготовлена, я людей спасать буду, а не развлекать», — сказала она как-то Валере, когда теплым вечером они сидели в каком-то дворе на качелях. «А чего ты сама хочешь?» — спросил он тогда, смотря ей в глаза. Держал ее замерзшие руки в своих, точно в домике, и согревал, выпуская на них пар изо рта. — «Ты точно хочешь быть врачом? Или, может, ну не знаю, художницей? Или тоже актрисой? А может, ты вообще будущий политик?». Аня стушевалась, спрятав глаза. «Я должна», — ответила тихонько и чуть боязливо, будто где-то рядом прячется Илья Макарович и слышит все, что вылетает из уст дочери. Валера тогда фыркнул недовольно и глаза несдержанно закатил, выдавая чуть ли не гневную тираду: «Ты никому ничего не должна, Ань. Только сама себе. Не нужно спасать других, когда себя-то не можешь. Стань той, кем хочешь. Врач — твой отец, вот пусть им остается. А ты можешь быть кем-то другим».

Уснуть после того разговора Пушкина не могла достаточно долго. Несколько дней после мучилась от мыслей о себе и своем призвании. Хотелось поговорить с родителями, с отцом, спросить, почему она должна идти на врача, что ей это даст, но необходимой храбрости на это у нее не нашлось. Слонялась по квартире, сидела рядом с Ильей Макаровичем, но и слова вымолвить не смогла, а под суровым взглядом матери и вовсе почувствовала, что не должна задавать такие глупые вопросы, ответом на которые будет стандартное «потому что». Ела невкусную кашу и думала о своем будущем, смотрела с родителями телевизор, но мыслями была далеко, читала учебники и представляла себя другой девушкой. Ничто не давало ей чувства счастья. Должна ли она вообще кем-то быть?

***

Соловьева в отражение зеркала смотрит перед выходом. Волосы поправляет, ворот меховой шубки приглаживает, помаду в уголке рта подтирает. Выбегает из дома только тогда, когда удостоверяется, что выглядит на все сто процентов. Гонец от Кащея пришел несколько часов назад с простым сообщением: «В полдень у памятника в сквере». А Света знает, что Пашу лучше не злить, иначе он становится крайне эмоциональным. Погода в первый весенний день не радует, серость и грязь оставила после себя зима. Голые деревья стучат ветками, из-под почти черного снега торчит промерзшая земля. Людей в субботний день по улицам слоняется немного: мимо пробегает компания мальчишек, которые хотят скорее обменяться жвачками; у старенького магазина на железных лавках устроились бабушки с овощными закрутками и пытаются втюхать их всем подряд; у входа в сквер несколько взрослых женщин в достаточно откровенных нарядах курят, сменяясь, точно свиньи в загоне, — скрипуче, громко и неприятно.

Последние дни февраля выдались на удивление спокойными, и Света даже пришла в некоторое удивление от этого. Отец больше не поднимал разговоры об учебе на правоохранительного сотрудника. Понять невозможно: то ли смирился и решил оставить всякие попытки уломать дочь поступить разумно, то ли устал бороться с ее настырностью и пустил все на самотек. Девушка вполне спокойно готовилась к поступлению, приняла участие в литературном конкурсе и даже похвасталась успехами за одним из ужинов, получив в ответ хоть и сухое, но поздравление. Мама смотрела на это с некоторой осторожностью, точно сидя на пороховой бочке, которая в любой момент может взорваться. Света же глядела на молчаливого мужчину и аккуратно ела, иногда посматривая на него с нескрываемым любопытством. А фраза, брошенная в конце ужина, окончательно заставила девушку изумиться: «Надеюсь, вы с Пашей придете в ресторан хотя бы на несколько часов». День рождения Григория Кирилловича стал большим праздником, на котором присутствовали люди разного социального статуса.

Идти на этот праздник Кащей не хотел до последнего. Но аргумент в виде «Мне, группировщику, на дне рождения капитана милиции делать нечего» Соловьеву не устроил, и благодаря легким манипуляциям парень был затянут в ресторан к семи вечера. В тот момент глаз от девушки было не оторвать. Шелковое красное платье струилось по ее тонкому телу, точно капля росы стекает по травинке. Она выглядела тогда будто принцесса из сказки. Мужчины, собравшиеся в ресторане, который сняли специально под празднование, оборачивались на нее, шептались о красавице-дочери Григория Кирилловича, а женщины с завистью смотрели на молодость и привлекательность. Авторитет Кащей выглядел рядом со Светой в классическом черном костюме хорошо, одна дама старших лет отметила, что «гармоничная парочка получилась из этих двоих». Вот только о девятилетней разнице в возрасте знали единицы.

Тосты звучали разные: «За благополучие», «За профессиональные успехи», «За сопутствующую удачу», «За лапочку-дочку», «За красавицу-жену». Кто-то говорил громко и уверенно, кто-то тихо и аккуратно, чтобы лишнего не ляпнуть. Танцы устраивались в самом центре, где было больше всего места. Даже Кащей не удержался и на удивление Светы пригласил ее на один медленный танец. Девушка видела серьезный взгляд отца, но вот парень будто не замечал никого вокруг. Он держал ее в своих объятиях настолько осторожно, будто фарфоровую куколку, которая в любой момент может разбиться. Подол платья нежно щекотал щиколотки, а она улыбалась, не в силах сдержать собственную радость от сложившейся ситуации. «Надеюсь, на открытии ресторана в центре мы тоже так потанцуем», — прошептала на ухо парню Соловьева. В ответ же получила лишь суровый взгляд, который заставил ее в голос расхохотаться.

Некоторые выбрали армянский коньяк, другие же предпочли русскую водку, запивая ее свежевыжатым томатным соком. Света и Паша сидели недалеко от Григория Кирилловича, поэтому уследить за тем, сколько раз он поднял стопку, было несложно. Сначала приходилось пить за каждый тост, затем за компанию с хорошими людьми, а после причины уже были не обязательны, и мужчина не искал себе никаких оправданий, чтобы пригубить лишнюю. Света говорила последней, когда он уже расслабил душивший его синий галстук и стащил с плеч пиджак. Рядом сидела мать и стыдливо прятала глаза, стараясь не смотреть на гостей. «Сядь, женщина!» — почти пренебрежительно кинул Григорий Кириллович, отмахнувшись от дочери как от назойливой мухи. — «Пусть мужчина скажет». И Соловьеву могло бы это задеть, будь она слабой и неуверенной в себе маленькой девочкой. Но она не такая. В свои семнадцать лет она полна решимости и убежденности, что никто не может быть лучше нее. И никакому мужчине она не даст слово, пока сама не выскажется. Поэтому ее ответ был крайне резким и категоричным: «Я говорю, отец. Поэтому слушай и молчи». И она сказала: о том, как благодарна родителям за то, что они подарили ей жизнь; за то, что они во всем поддерживают ее и дают свое благословение; за то, что воспитали хорошей и порядочной девушкой. И плевать ей было, что половина из этого наглая ложь, ведь главное — создать нужную картинку перед важными людьми, и у нее это получилось отлично.

Пока все пили после таких важных слов от единственного ребенка, Света схватила Пашу за руку и потащила в сторону выхода. Он лишь расслабленно выдохнул, с радостью покидая мероприятие. Соловьева цокала каблуками по каменной лестнице, пытаясь закутаться в шубу и повязать шерстяной платок, как их уже в дверях нагнала Анастасия Федоровна с просьбой задержаться до окончания дня рождения. Женщина буквально молила дочь помочь ей, ведь одна с огромным мужчиной не управится. Света не из тех, кого можно взять жалостью, но отвергнуть мать, которая всегда встает на ее сторону, насколько это возможно, было трудно, поэтому они остались. Гости расходились только после десяти вечера, когда алкоголь уже заканчивался, тарелки пустели, а состояние переходило в крайне сложное. Выносить Григория Кирилловича пришлось Кащею на собственных плечах, как и усаживать в машину. Света смотрела на это с некоторой задоринкой — еще никогда ей не доводилось видеть, как уличный авторитет тащит на себе капитана милиции.

Но это оказалось не самым интересным и любопытным, что могла заметить Соловьева. Она узнала Пушкину по торчащей копне волос и пальто. Одноклассница шла за руку с высоким парнем, которого Света мутно помнила — несколько раз видела в качалке Универсама, когда наведывалась к Кащею или сидела там в его компании. Она была уверена, что это он. Женскому удивлению не было предела. Кто бы мог подумать, что такая порядочная и воспитанная девочка, как Анечка Пушкина, надежда всех преподавателей, может гулять с пацаном с улицы. Да и ведь не с какой-то скорлупой, а далеко не самым последним в иерархии группировки человеком. Соловьева потом специально пришла в подвал, чтобы найти там его, и увидела ведь, сидящим на тренажере и разговаривающим с каким-то парнем. То о своих делах болтал, то скорлупе, висящей на боксерской груше, наставления кидал, обещая фанеру пробить, если тупить будут.

В школе Светка глаз с пай-девочки не сводила, но треп о ней разносить не стала, решив уточнить о своей осведомленности наедине. Забежала в женский туалет следом за одноклассницей и заперла дверь, чтобы никто не мог помешать их разговору. «Я все знаю, Пушкина», — сложив руки на груди и состроив важное выражение лица, брякнула девушка. — «Про тебя и того супера из Универсама. Валера, верно? Твоим родителям было бы интересно узнать о нем, они ведь явно не в курсе». Соловьева чувствовала свое превосходство, загнав давнюю соперницу в угол. Они точно оказались на ринге, где одна бьет каждый раз в цель, сбивая другую с ног. Пушкина смотрела на нее с нечитаемым выражением на лице. На какой-то момент показалось, что Аню это никак не волнует и единственное, что ей интересно, это где мыло, чтобы руки вымыть. «Молодец», — слишком спокойно ответила девчонка, заставив Свету нахмуриться. — «Еще что-нибудь знаешь?». Они стояли друг напротив друга и глаз не сводили. Смотрели обе, сложив руки на груди. Но Пушкиной потребовалось всего несколько слов, чтобы свалить Соловьеву в нокаут и выиграть бой за пару секунд: «Хочешь что-то рассказать моим родителям? Тогда все узнают, с кем спит семнадцатилетняя школьница. Учителя будут очень удивлены. Сколько ему? Двадцать пять? Какой это будет удар по репутации твоего отца. Дочь капитана милиции и уличный авторитет, отсидевший срок в местах далеких». Пушкина вышла из туалета под звенящую тишину. Соловьева была в ступоре.

***

Зарабатывать хорошие деньги оказалось нелегко. Валера почти сразу понял, что встрял по уши, но поделать с этим уже ничего не мог, Кащей внятно разъяснил, что раз вошел, то выйти уже нельзя. «Слишком много знаешь теперь, Валерочка, чтобы вот так просто уйти, если думаешь об этом, конечно». Туркин не спал ночами, просиживая в каморке спортзала непривычно много времени — собирал товар к сбыту. Упаковывал, взвешивал, разливал. Ближе к ночи в первые дни Кащей затащил в комнату коробку с уже готовой продукцией. Это был привычный многим в столице и некоторым слоям общества в Казани джеф. Бум на него произошел в начале десятилетия, когда Валера еще был маленьким мальчиком, а Кащей благополучно обошел его употребление стороной. Турбо видел, как в закоулках и неприметных арках валяются шприцы, а характерный звук выходящего из них воздуха при наступлении когда-то вгонял в страх. Кащей сказал, что все подсчитано и цена за него должна быть минимум пятнадцать рублей. Коробка с гашишем оказалась больше, а цена на него значительно меньше — всего пять рублей. Парни вместе сидели над коричневым картоном и разглядывали внимательно, пытаясь найти в содержимом каждый свое.

Первые дни оказались самыми сложными, ведь нужно было научиться совмещать пацанов и улицу с новым делом. Красные от недосыпания глаза и серые круги под ними сначала заметил Зима, смеясь, что прогулки с Хулиганкой по вечерам перетекают в ночные. Турбо отмахнулся, скидывая все на бунтующего отца-пьяницу. Больше об этом и не говорили, но бледность в лице заметили и Аня, и мама, и даже Катюша сказала, что брат стал похож на привидение. Но это дало свои плоды, когда весь товар оказался готов к сбыту и первые деньги поплыли в его карман. Сначала предложил одному парню из Хади-Такташ на танцах расслабиться, когда словил его после ссоры с девчонкой, затем на перекуре вкинул Домбыту, что тема классная в городе появилась, которая энергии на весь вечер дает, а у него как раз несколько в кармане завалялось. В уши лить приходилось умело, но, когда через какое-то количество дней он насчитал у себя сорок рублей чистой прибыли и смог позволить половину отдать матери безо всяких проблем, а еще и осталось на подарок для Ани, он понял, почему Кащей влез в это.

Среди своих пацанов продвигать дрянь не стал, но уже через несколько дней Зима прижал его к забору, и по гневному взгляду все было ясно — он в курсе. «Совсем крыша потекла? Ты че за хуйню пацанам толкаешь?» — бросил тогда в лицо друг, а затем смачно мазнул кулаком в челюсть, заставив болезненно застонать. Ответ у Валеры был, но Вахит и слушать отказался. Все негодование его было слышно в голосе, он готовился умолять друга завязать с этим, но Туркин лишь головой отрицательно махнул. «Не могу, Вахит. Мне деньги нужны», — было ответом. Друзья разошлись в тот день в разные стороны. Туркин не переживал, что многолетняя дружба дала трещину, он не считал, что произошло что-то ужасное. Они ругались уже достаточно, чтобы понять, что ни одна собака между ними не встанет, а уж Кащей со своим делом и подавно. Но они не заговорили и на следующий день, и через два, и три.

В узких кругах информация о том, что у Турбо можно найти кое-что интересное и еще малознакомое для многих пацанов, быстро разошлась. Среди «клиентов» были как скорлупа из других группировок, так и парни поавторитетнее, а с более высоким эшелоном контакт держал уже сам Кащей, налаживая не только продажу, но и связи. Все чаще в спортзале стали появляться старшики Хади-Такташа, Чайников, Новотатарских и других. Валера честно получал процент с каждой продажи, и уже к концу февраля под матрасом лежало почти пятьсот рублей. Он бережно откладывал лишнюю копейку, не забывая о помощи матери и сестре. Катюша стала выходить во двор на прогулки в обновках, на обед чаще появлялась курица, ведь она самая дешевая. Когда он принес домой шоколадные конфеты, мать горько расплакалась, пытаясь выведать у сына, где же он находит такие деньги. Туркин лишь погладил ее по голове, прося не беспокоиться и выпить чая с ромашкой.

Свои пацаны тоже обо всем узнали достаточно быстро, но продавать им Турбо не мог, принципы не позволили. Совсем младшие не придавали этому значения, находя это крайне неинтересным, ребята постарше, вроде Марата, его друга Андрея или Ералаша, стали задавать вопросы, но быстро получили резкий ответ «не суйте нос в чужие дела». Тем, кто постарше, Турбо предлагал лишь одно — «можете подключиться к продаже, но употреблять ничего нельзя, отошьем». К делу присоединились немногие. Вечером в каморке сидели лишь Васька Белогородцев, Илья Сутулин и Вахит, занявший место в самом углу. Он слушал молча, пока Валера рассказывал, что к чему и как нужно работать. Под конец уже были и шутки, и смех, но Зималетдинов все так же сидел угрюмым и не произносил ни слова. Когда Сутулый с Рукой отправились прочь, Зима остался. Валера сразу понял, что их ждет серьезный разговор, в котором ему предстоит объясняться перед товарищем.

«А что я должен был сказать? Прости, Кащей, но мои принципы мне дороже всего? Ты пойми, Вахит, я не с Оленькой Радио встречаюсь, не с Алиной. Это им можно воды в уши налить, они многого и не ждут, им и так хорошо. Ты хоть представляешь, сколько стоит сходить в кафе в центре? Да я почти все бабки с Москвы там оставил. А это ведь просто булка хренова с чаем. А Анечка в театр ебаный хочет, на балет посмотреть. Затем цветочки ей подавай, сережки, платьица. Это столько стоит, что, пойди я на завод и работай там с утра до вечера, мне бы в жизни на все не хватило. Аня не девчонка с района, она другая. Она может говорить, что ей это все не нужно, но видел я и ее, и пидораса этого, за которого родители ее так сосватать хотят. И там деньгами за километр пахнет. А я им что? Синяки свои да батю-алкаша? Они и так видели меня побитого, как щенка, на лавке, когда объясниться приполз. Да ее мать меня чуть взглядом не разорвала. Они не меня в женихах у дочери видеть хотят, а такого, как этот Лев хуев. А Катя? Не хочу, чтобы она жила так же, как и я. Ей учиться нужно, образование получать достойное, а не в ПТУ разваливающимся, где она встретит такого же, как батя наш, и будет жить точно мать, таща все на своих плечах. Не такой судьбы для своей сестры я хочу», — выдал тогда Туркин, на друга смотря. Вахит не ответил, но руку на прощание пожал.

Уже через несколько дней была заведена учетная книга, в которую вписывался каждый покупатель, что он приобрел и на какую сумму. Кащей ляпнул, что планирует раскрутить это дело до таких масштабов, чтобы можно было довести его до автомата. Когда Валера задал вопрос касательно милиции и не повалят ли их всех через несколько месяцев, Паша ответил вполне твердо и уверенно: «У меня все схвачено». Это же Валера вынес остальным, сказав, что они могут не волноваться. Тогда продаж стало на порядок больше, а листы в учетной книге быстро исписывались. Особым рвением отличился Сутулый, найдя целую компанию из уже взрослых мужчин, заинтересованных в джефе и веществах помощнее. За это оказался вознагражден дополнительно лично Кащеем в размере пятидесяти рублей, то есть по десять за каждого.

Свою похвалу Турбо тоже получил. Добрым словом и его наградил Кащей, сказав, что справился с привлечением пацанов к работе хорошо, хотя и своим дрянь эту втюхать можно было. Туркин промолчал, что не будет этого делать, но сам для себя все решил, и если это вдруг станет необходимостью, то умоет руки, насколько это будет возможно. После наставления, что за пацанами следить нужно, чтобы товар и деньги мимо кассы не шли, Валера стал за ними присматривать, оставляя без должного внимания только Зиму, уверенности в котором было достаточно. Так и работали до конца месяца, пока весна в дверь не постучалась. Валера понял, что такое деньги, и дал возможность другим об этом прознать. Если бы его еще раз спросили, согласен ли он на такое дело, то он сразу бы ответил «да».

***

Ильдар ненавидит весну. И математику.

Сидя в районной библиотеке с пособием для подготовки к экзамену, Байцин зевает, пропуская половину информации мимо. В читальном зале, помимо него самого, всего несколько человек: скрученная пополам над книгами девушка-студентка с красными от усталости глазами и сальными волосами и совсем маленький мальчик с детскими журналами за прошлые месяцы. Некоторые полки продавлены под тяжестью, а ножки стеллажей подкошены. Библиотекарь внимательно следит за каждым посетителем, чтобы никто не помял страницу в книге, не чиркнул ручкой, не пролил воду или накрошил едой. Ильдар чувствует сухость во рту и голод, толкающий его на желание покинуть библиотеку и вернуться домой, где мама должна была уже испечь пирог с рыбой и рисом и сварить компот из сухофруктов. Но он дал ей слово, что возьмется за ум и начнет готовиться к экзаменам, поэтому он вновь возвращается к абзацу и изучает правило нахождения икса.

Голову на стол роняет, когда кажется, будто с каждым новым прочтением она пухнет, становится больше и тяжелее. За окном солнце заходит за горизонт, первый весенний теплый вечер зазывает людей на прогулки и встречи, отдых и веселье, а Байцин должен тратить время за книгами в библиотеке, что совершенно ему несвойственно. Он уже представляет, каким будет выражение лица у Аньки, когда в понедельник он расскажет ей, как вынужден проводить субботний день и в какой компании. Пушкина искренне удивляется, когда на уроке Ильдар начинает в самом деле выполнять упражнения или приходит в школу с выполненным домашним заданием, а здесь она будет в полнейшем шоке.

Тяжелый отчаянный стон срывается с его уст от усталости. Буквы перед глазами уже начинают плыть. А цифр с каждым упражнением становится все меньше, и задания доходят до того, что единственное, что можно в них встретить — это ноль и единица. Черновик перечиркан, одно решение следует за другим, но ответы никак не совпадают. Разные оттенки синей ручки говорят о долговечности тетрадки и старательности Ильдара. По крайней мере, так можно подумать. Он искренне не понимает, зачем должен просиживать свои лучшие дни в душной и темной библиотеке. Смотря на безоблачное небо, он видит, как оно переливается нежно-голубыми оттенками, привлекая Байцина куда больше, чем пожелтевшие от времени страницы.

— Если так и будешь глазеть в окно, то никогда не поймешь математику, — совсем рядом неожиданно для парня раздается тихий голос.

Он тут же оборачивается, натыкаясь на стоящую рядом с парой книг в руках Алену Спицыну. Она в шерстяном сарафане и коричневых теплых колготках, чтобы никакой проворный мороз не смог застудить ее, а волосы аккуратно заплетены в косу. Она выглядит совсем обыкновенно, никак не похоже на Соловьеву, с которой они являются подружками. Аленку украшает скромность, она похожа на ангела, что спустился в этот мир, чтобы сделать его лучше, в то время как Светка, точно маленький дьявол, наблюдает за хаосом и творит его, когда считает тишину затянувшейся.

— Я не хочу ее понимать, достаточно просто выучить несколько важных формул и теорем, — бурчит в ответ Ильдар, поджимая недовольно губы. Слышит, как девушка безо всякого разрешения занимает место рядом с ним и кладет свои книги на стол. — Решила помочь?

Алена даже не смотрит на одноклассника, равнодушно открывая тетрадь и учебник по химии.

— Спасение утопающих — дело рук самих утопающих, — выдает девушка, записывая в тетрадь какие-то химические формулы. Ильдар пытается вникнуть в то, что она делает, но никак не получается. — Математика — наука, а всякую науку, в первую очередь, нужно осмыслить.

Ильдар фыркает, утыкаясь в учебник. Он старается не глядеть на Спицыну, но она, точно магнит, манит его. Заправляет выбившуюся прядь, оттягивает ворот платья, трет ладони, стучит носком сапога по полу, словно отбивая ритм незатейливой мелодии. Тонкий нос вздернут кверху, а она сама задирает его еще выше при любой возможности. В закатных лучах солнца она похожа на драгоценный блестящий камень, переливающийся под светом различными оттенками: в один миг она хмурится и перечеркивает все решение, которое писала в тетради, а уже через секунду улыбается и с удовольствием пишет правильный ответ. Кусает колпачок от ручки, когда усердно размышляет, или мнет уголки тетрадных листов. Байцин отвлекается и через какое-то время наблюдает за Аленой, точно за каким-то необычным и крайне притягательным явлением.

Он забывает о задачах в учебнике по математике, о стрелках на часах. Кажется, будто он готов сидеть так вечность. Ильдар не краснеет, когда Алена замечает его пристальное внимание и поднимает глаза в ответ.

— Тебе чего, Байцин? — с искренним непониманием интересуется Спицына, захлопывая учебник.

— А тебе чего надо было? — в ответ бьет Ильдар безо всякого умысла. — Зачем подсела?

— Говорят, учиться с кем-то проще, материал быстрее усваивается, вот и решила проверить, — она легкомысленно пожимает плечами.

Ильдар же делает вывод, что данная теория неверна, ведь сам он не смог понять ни строчки, когда она села рядом. Единственное, что оказалось под силу парню, — это глазеть на девчонку, пока она старалась учиться.

— И как? Усвоился?

«Ага», — бросает она, и это короткое слово точно подножка для Байцина. Она быстренько подскакивает на ноги и двигается в сторону стеллажей с зарубежной литературой. Скрывается за одним из них, оставив напоследок краткий взгляд своих глубоких глаз. Он пытается сидеть на месте и не поддаваться желанию пойти следом, но оно куда сильнее его стойкости. Поэтому он немедля шагает за девчонкой. Она тянется к верхним полкам с желанием достать какой-то романчик, написанный еще в девятнадцатом веке. Платье задирается, и тогда становится ясно, что девичьи ноги от холода прячут не колготы, а чулки, кромка которых выглядывает. Ильдар в несколько шагов настигает одноклассницу и помогает с книгой. Ловко достает ее и отдает Спицыной.

— Слишком короткое платье для этого, чулки видно, — без стеснения делает замечание Байцин.

Она буквально стреляет в него блестящим под искусственным светом взглядом.

— Может, мне так и нужно? — она слегка улыбается, а Ильдар от непонимания брови хмурит. — Дурак ты, Байцин, — она легонько дергает парня за нос и скрывается из виду за соседним стеллажом.

***

Звонок в дверь раздается неожиданно для всех Пушкиных. Илья Макарович читает собрание сочинений по медицине, а Татьяна Ильинична на кухне заканчивает приготовление обеда. Аня же в этот момент пытается придумать, как бы на улицу выбежать ненадолго, чтобы Валеру найти и хоть одним глазком глянуть на него. Она бросает внимание за окно, где снуют ребятишки с клюшками и мечами, бродят за ручку парочки. Она же вынуждена сидеть в комнате под присмотром родителей и с утра до вечера зубрить уроки, чтобы не упасть в грязь лицом на экзаменах.

Дверь открывает Татьяна Ильинична и сразу же хмурится, видя перед собой незнакомую девушку примерно того же возраста, что и ее дочь.

— Вы к кому? — нетерпеливо и с некоторой грубостью в голосе бросает женщина, вытирая руки о фартук.

Незнакомка же в ответ только улыбается.

— Меня Настя Рыкова зовут, мы с Аней в параллельных классах учимся. Я в мединститут поступать собираюсь, так мы вместе к экзаменам готовимся. Аня дома? — девочка невинно глазками хлопает, на женщину смотря.

Татьяна Ильинична с ног до головы девчонку осматривает. Смотрится вполне прилично: волосы под шерстяной платок спрятаны, пальто теплое и будто бы новое, а на ногах хорошие польские сапоги. Женщина имя дочери выкрикивает, и Аня тут же выглядывает из комнаты, а когда замечает на пороге Настю, девушку Васьки Белогородцева, которого все Рукой зовут, пытается не выдать собственного удивления. Татьяна Ильинична оставляет девочек наедине, а сама возвращается на кухню, где начинает что-то подгорать. Анька знакомую в подъезд тянет и дверь за собой прикрывает, чтобы не оказаться подслушанной.

— Ты чего тут делаешь? Откуда мой адрес узнала?

Настя отмахивается от прилетевших вопросов.

— Не то спрашиваешь, — девушка загадочно улыбается. — Лучше узнай, куда ты сегодня вечером пойдешь в самом красивом платье, которое я уже для тебя нашла.

— Это вряд ли, — Аня тоже не сдерживает улыбку, складывая руки на груди. — Родители дома, следят, чтоб я не ходила куда попало и с кем попало.

— Во-первых, — с тоном знатока начинает Рыкова, вздернув указательный пацец вверх, — Валерка не «кто попало», а очень завидный парень, твой парень, на секундочку! А во-вторых, не «куда попало», а в главный театр Казани и всего Татарстана на балет.

Аня замирает, когда слышит это. Она не сразу понимает, о каком театре и балете идет речь, но достаточно быстро вспоминает брошюру с представлением, на которую долго смотрела во время прогулки с Валерой еще несколько недель назад. Кажется, будто это все какой-то розыгрыш, а когда Настька начинает подгонять и предлагать варианты для побега из дома, Пушкина не верит в это еще больше. Она смотрит на знакомую точно испуганный олененок, пытаясь найти в ярких и озорных глазах цвета морской пены ответы. «Скажи, что у меня будем готовиться», — велит Рыкова и заталкивает Анечку обратно в квартиру. Она так и делает.

Аня заходит на кухню и говорит, что Настька зовет к ней заниматься. Мол, отец из Москвы привез очень хорошее пособие для самоподготовки. Она даже имя автора выдумывает, а Татьяна Ильинична обещает проверить. С некоторым недовольством и скрипя зубами мама отпускает, и девчонка оказывается на свободе с условием, что к ужину, то есть к семи часам вечера, она должна быть. И Анька уже на ходу бросает «конечно», совсем не думая о том, сможет ли правда явиться к назначенному времени. Одевается красиво, не обращая внимания на прохладную погоду и образовавшуюся грязь от тающего снега. Волосы распускает, глаза коричневым карандашом подводит. Будь ее мать чуть внимательнее к дочери в данную минуту, то обязательно бы заметила, что девчонка прихорашивается непривычно усердно для обычных занятий с подружкой. Но жарка котлет полностью увлекает женщину, а Илья Макарович и вовсе не интересуется, куда собирается Анечка.

Настька за руку ее хватает, как только входная дверь запирается. Смеясь, они спускаются по лестнице и чуть ли не бегут. Рыкова говорит, что идти недалеко, всего лишь несколько домов и перебежать дорогу в другой микрорайон. Они щебечут обо всем сразу: вспоминают последний поход на танцы, Настя разносит об Оле и их размолвке с Радио, а Аня, несмотря на свою нелюбовь к сплетням, слушает, раскрыв рот и кивая головой, а затем на глаза попадается компания маленьких девочек, играющих на детской площадке. Аня рассказывает о том, как тяжело ей на самом деле отпроситься куда-то и какому контролю со стороны родителей подвержена, на это Рыкова только ухмыляется и просит не переживать, ведь это лишь их способ любви, хоть и немного насильственный.

Квартира у Насти обычная: видно, что недавно переклеены обои в некоторых комнатах, на кухне вазочка с печеньем из топленого молока и шоколадными конфетами, а в серванте блестит сервиз чайный. На стене в зале красный ковер, а на противоположной стороне коричневые полочки, уставленные фотографиями и небольшими сувенирами. Настя упоминает, что отец ее лекции по социологии в местном институте читает, а мама на производстве работает бухгалтером. Если бы Татьяна Ильинична узнала об этом, то только рада была бы, что Анечка наконец нашла себе подружку подстать семье. Оля же, с которой Радио ходит, растет без отца, а мама работает на рынке, и сводить концы с концами удается им крайне сложно. Комната у Насти маленькая, но уютная. На двери плакат с участницами группы Мираж, в углу прочная деревянная кровать, на полках учебники, тетради, несколько толстеньких блокнотов, а в небольшой баночке, расписанной краской, набор ручек, карандашей, кисточек и прочей необходимой канцелярии. Настя вставляет кассету в магнитофон на подоконнике, и приятная мелодия разливается по комнате. Аня быстро узнает песню «Музыка нас связала», а Рыкова говорит, что это ее любимая песня и как жаль, что на танцах ее включают крайне редко.

Настя достает из шкафа целую коробку, наполненную разной косметикой, в числе которой и туши, и румяна, и множество разных помад, и несколько видов теней. Аня такой коллекцией похвастаться не может, ведь все, что у нее есть, принадлежит Татьяне Ильиничне. Рыкова усаживает подружку на стул перед собой лицом к окну, чтобы света было больше, и приказывает не шевелиться, чтобы все получилось идеально. Аня покоряется, не сдерживая улыбку.

— А откуда ты про театр узнала? — спрашивает Пушкина, пока Рыкова стрелки старается нарисовать как можно четче и длиннее. — Тебя Валера попросил?

Настя несдержанно фыркает, откидывая спадающие на лицо волосы.

— Валерка-то? Ага, конечно. Он до такого не допер своим котелком, — Рыкова стучит кисточкой себе по голове. — Я от Васьки узнала, что он билеты купил в театр, соотнесла все и смекнула, — она задорно подмигивает, приподнимая уголки губ. — Слышала, что твои родители строгие, Турбо жаловался кому-то, вот и решила помочь вам.

Аня чувствует себя крайне неловко. Никак не желая этого, совершенно неосознанно она втягивает в свой побег Настю, которая от чистого и доброго сердца решила помочь ей. Сама Пушкина вряд ли решилась бы на такую аферу и скорее осталась бы дома, чем сбежала к Туркину, как бы сильно ей ни хотелось увидеться с ним.

— Ты, Анька, конечно, та еще пай-девочка, — хихикает Рыкова. — Это нельзя, туда не хожу… — Настя глаза несдержанно закатывает. — Ты с Турбо с Универсама встречаешься, сечешь?

Аня смущается.

— Не очень, видимо… Валера хороший парень, добрый. В автобусе всегда платит за меня, на такси денег давал, на каток водил, да и в кафе, — вспоминает все его заслуги Пушкина. — Он очень приятный, заботливый…

Рыкова смеется громко и звонко. Сгибается пополам и чуть ли за живот не хватается от услышанных от Анечки слов. Девчонка же не понимает совсем, что Настю так рассмешило. Она молвит то, что считает правильным, никак не лукавя и не приукрашивая Туркина. Они еще не говорят друг другу громких слов из разряда «Я тебя люблю», но этого и не требуется, ведь его поступков достаточно, чтобы понять это, а не услышать.

— Ну ты даешь! — отвечает Рыкова. — Турбо — это же машина, понимаешь? Он одному из Чайников голову пробил, когда тот к его девчонке лез. А еще случай был, когда он лицо хадишевскому так перемолол, что мать родная не узнала.

Аня замирает от услышанного. Ей не пять лет, она не маленькая девочка и осознает, что пацан, воспитанный улицей, умеет отлично махать кулаками, но она и подумать не могла, что вполне спокойный и умный человек, вроде Валеры, годится на подобное. Пушкина видит его агрессию, а когда они столкнулись со Львом, то было понятно, что это лишь малая часть того, на что способен Туркин. Она сама не осознает, чему удивляется. Разве это не ясно как белый день? Ее парень с улицы, и драки — их прием для решения проблем.